Сказки детского Леса

Сказки детского Леса. Солнышко для зайчонка (по правде)

Тогда он подумал «раз уже всё равно бы умер – может ещё немного пригожусь»…

Он собрал кубики в правильную пирамидку. Кубики послушались – собрались. И ушёл на войну.

Тихонько, возможно в мягких тапочках, вошёл в совсем пустой тёмный ночью театр. Посадил плюшевого, но всё понимающего, мишутку, в партер и настроил в его лапках станковый обязательный пулемёт.

- Я сейчас буду играть, если что-то будет неправильно поправь меня. Нажимать вот здесь…

/ / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / /

Действующие лица:

Он (в мягкой пижаме и тапочках на босу ногу, взъерошенный и с постоянно открытыми глазами).

Его зверята (какие только бывают).

Добрый доктор (строгий).

Пожилая нянечка (добрая всегда).

Зайчонок (совсем маленький).

Юная нянечка (с распахнутыми навстречу солнцу глазами).

Аминозин (безжалостный и успокаивающий кого хочешь).

Ветер по ночам.

Солнце которого никто и никогда не видел.

А также: тревоги и бессонные ночи, собрание Сочувствующих Идиотов – мышкиных львов, окна на фоне серого неба и его картин, термометр для измерения температуры (на окошке), нездешняя тоска постоянно приходящая и рассматривающая внимательно его, пальцы перед лицом чтобы на них смотреть и смотреть, тишина.

Место действия: психиатрическая клиника и прилегающая к её окнам вселенная.

/ / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / / /

Мы ещё смеялись тогда от души – мы думали это эхо. Дождь начался внезапно, почти никому не ведомо. Лапки погладили лепестки и тогда стало тепло. Под мокрым дождём тепло вырастали ласковыми лапками цветы. В этом мире никто никого не боялся и по утрам было не принято скрываться в бомбоубежищах. Окопы были совершенно заброшены и совсем покрылись какими-то глупыми от любви незабудками. Но это всё ничего. Только нас. Здесь. Не хватало. Мы вошли лучами солнца в этот не пригодный для войны мир. Нас долго здесь ждали. Мы были нужны.

От гари танков сложилась в печали трава. И нам не стало хорошо, нам не бывает хорошо никогда. Мы не такое видели. И мы сровняли с землёй их непригодные для ненавидения окопы. Они были правы не совсем и нам до сих пор снятся мириады глупых незабудок в объятиях земли. Но мало ли что нам снится за долгие годы нашего везде пребывания.

Ладоши сложились в волшебный цветок. По спине по коже лопаток прожёг небо озноб. Сводило до автоматизма отточенные скулы и мозги. Неужели они выстрелят? Неужели они выстрелят… это билось мыслью навязчивой, как бред параноика. А им выстрелить было, как по привычке дышать… Они и выстрелили…

Это ничего, что к радости можно привыкнуть только через расстрел. Нас теперь не так уж и много, чтобы нам выжить. Мы теперь ходим спокойные в колону по два, потому что больше мы здесь не нужны. И уже к утру от нас останутся клочки по закоулочкам…

Дорогой ценой – солнышко в глазах. Дорогой ценой – солнышко в глазах. И ещё…

Что-то очень больно карабкается кровушка зачем-то по венам

Больно же

До нестерпения больно

Солнышко для зайчонка

Не бойся выстрелов

Из танка в упор

Клочки по закоулочкам

Не бывают взаправдишние

На полянке беленький хвостиком пушок

Лучики солнца и первый снежок

Под снегом подснежники

И тишина

И непонятное слово «война»

Постучися лапкою в дверь земли

Уведут отсюда всех чудо-корабли

Капельками капельками по тропинке кровь

Да снежок да снежок да снежок

Мы избежали расстрела но избежим ли мы совести

Страшные мучения чёртику в аду

Пытайте его пытайте

Авось чё и выпытаете

Он будет прыгать и громко стонать

Он будет ненужный

Истерзайте его любовью

Пусть знает!..

Предержитель сокровищ целого мира

Да нам же оно поровну

Нам ни за что доставшимся

Нам себе не сгодившимся

Ошивающимся по закромам

То ли ада то ли всесветия

Пряники зажатые

Крепко в кулачках

Автоматическое оружие

И беспредельный страх

Выходи из избушки

Столетняя старушка

Поскакали маленьки

В гости к двум смертям

А ведь говорили же что двум не бывать

Ничего нам не привыкать быть обмануты

Мы скакали как кусюхи

На своих глупых лошадёнках

В нас ничего не скажешь

Удобно было стрелять

И это ласково

По нам было ещё

Мы и не оборачивались

Мы и не оборачивались

Потому что нам

Было некогда…

Вышел как-то раз на дорожку тенёк. Смотрит нет по сторонам никого. Он тогда прятаться стал. От ветра. От ветра. От ветра. От злого ворога. На ту беду случилось совсем рядом с ним счастие. Простое. Обыкновенное. Счастие и говорит ему: «Тенёк ты, говорит, тенёк, зачем выходит тебе прятаться? Просто так!..» А тенёк и ответил тогда: «Просто так, говорит, просто так!..». Вот тогда счастие простое, обыкновенное и сказало теньку: «Осторожней бы надо бы, так можно ведь упрятаться до тоски!». Сказало себе и ушло. А только тенёк был сам себе тенек и не поверил своему счастию. А потом только. Когда был упрятан, наверное, уже надёжней всех, тогда по-неземному по-нездешнему затосковал…

Небо раскрылось перед ним всё какими-то малыми искрами. Дышать захотелось до невозможности. Да было неоткудова. Так и застыл. Так и застыл. Так и застыл. Окоротило надолго чуть не в совсем. Поглядел внимательно промеж пальцев на божий свет и охолонул слегка. Захолонуло, завело, занемело всё по душе… стал немил белый в искрах свет. Стало больно так как и не передать бы совсем. Охнуло охнуло охнуло позади невдалеке. Внимательно вслушался и тихонько тихонько запел … чтобы выжить… потому что внезапно как никогда захотелось зачем-то жить. Такого парадокса он за собой давно не наблюдал. Поэтому терпеливо отстранил жизненно-важную необходимость и поуспокоил невесть откуда взявшуюся нервную систему. Влёт били несгоряча. Не боялись и били ровно совсем. Он это правильно угадал и случился готов. Не бился в судорогах неверного смеха над расстреливавшими, а просто и целеустремлённо рассматривал пули в него входившие. Таким он оставался – на память…

«Ничего, малыш, это обязательно пройдёт» – успокаивало его что-то ласковое. «Если выживем…»

- Если выживем? - переспросила наивная малышня не подразумевавшая ни в каких видах смерти.

- Нет-нет, маленький! Просто пройдёт… Обязательно!

Человек-мишутка по улице прошёл, будет непонятно теперь, а может хорошо, а вдруг может быть и всем всем всем случиться доброе что-нибудь, хорошо, летели летели гусята по голубому небушку, кушали хлебушку, что был у их за пазухами и совсем ведь, совсем никого не боялись, поэтому и облака были белые, лёгкие, пушные, как не в себе. А потом все скопом – сложилось так – кушали кашку. Кушали кашку, а пили потом белое-белое из реки молоко. Чтобы всем чтоб поровну. Чтоб каждому по кусь. А только посмотрел посмотрел потом один из гусят. На свои лапоньки. А на лапоньках пальцев-то – пять. Взял тогда гусёнок пальцами горстку земли, положил в укром за пазуху и далеко-далеко улетел. «И чего это он», хотелось даже ещё подумать другим малым гусятам. А он уже так далеко был, так далеко, так далеко…

В том царстве жили сказки из разных не положенных к пониманию сторон. Отнялся у гусёнка дар речи. Отнялся дар речи, да внезапно случились тёплые сны… Лучистые, светлые, радостные… Гусёнок-то, гусёнок и не сдержал: не стерпел малышня… он тогда совсем другим сам из себя и пошёл… Не было больше разума и никоторого совсем разумения… Он теперь наощупь совсем будто бы наугад жил… А только верный он был, верный, как пальцев пять!

Ложились слёзки в одну малую жменечку. Аккуратно собранные, уносились в ладошке под тайный камушек: никому было потому не видать…

Ласково было на ту пору небушко… Ласково до лёгкого ветерка. Гусёнкина жизнь - зайчонкино счастье, дальние страны ветром надёжно укрытые. Солнечные глаза утром рождающейся малышни. Даст бог выживем.

Только одного что-то не пойму толком – почему они всё у меня вешаются…

Я ж их делал от раза к разу. Я творил их всё лучше и лучше… чтобы стали когда-нибудь бы совсем добрые хорошие по-настоящему как придумывалось. А оно ничего… Лютики… Должны были быть просто – люди, а выходят всё лютики… Это цветы такие… Нет брат, не цветы… Это они звери лютые – они умеют в глаза друг другу смотреть – как ты их учил… Только они и здесь выхитрили себе право убивать… Так больно, что не бывает лютей… Холодно… до чего же холодно до страха до озноба у вас… они больны ядом…они ядом жгут друг другу глаза… от них стелятся травы…

Не боись совсем. Совсем не больно оно. Когда. Когда в белых палатах покой и аминозин. Ласковая сказочка-забывалочка. Радуйся…

Он и радовался. Стоял отвернувшись к окну, с руками стянутыми халатом для нервнобольных. Руки просто как бы были сложены на груди, а на самом деле он не мог больше летать. Не из-за халата, а потому что устал. Устал глазами смотреть на оживлённые творения рук своих... Он стоял и смотрел в безмерно серое спокойное успокоительное окно грустно высокого этажа. За окном шёл дождь. За дверью шёл доктор. Пожилая санитарка прибирала что-то рядушком. Рядушком. И не замечала. Что уже которую минуту ему под самое сердце добрый ангел вставлял острый нож… Нож входил что-то больно, только это было как оказалось не главное. Он не стонал, у него расширились зрачки и он смотрел в даль серого с небом окна. Ангел намеренно не задел сердца, он добрый ведь и не хотел убивать, он вставил себе и аккуратно так дал зажить острому лезвию ножа в нескольких сантиметрах от сердца. Кровь даже не выкапала. Аккуратно… А потом были качели. Детские. Солнечные. Весёлые.

Он стоял и смотрел себе тихо в окошко и няня добрая ничего не замечала, а ангел раскачивался лёгким пёрышком на рукоятке вжившего под сердце ножа. Сердце не убивалось, до сердца оставалось ещё… Качели детские весёлые… вверх … вниз… высоко так всё… высоко… А может там – за горизонтом может быть всё-таки есть солнышко!!! …солнышко для зайчонка…

А потом он посмотрел вкруг себя, весь совсем возможно даже и хитрый, и сказал на ушко – никогда не верь, если подумается, что я сошёл с ума или умер. И действительно, с чем остальным со всем у него всегда и всё получалось, а вот именно тут, в этих двух притягательных случаях – не складывалось. Никак.

Он простаивал ночи, возвышаясь гранитом перед окном белой, успокаивающей палаты. Дежурная сиделка не заходила к нему – не тревожила.

Ёжики, ёжики близко у окошка. Проходили стайками, попарно и по одному. Это у них видимо миграционный период на фоне окошка. Зайчата не мешали им, сидели тихохонько на подоконнике. Поводили грамотно усиками, старались не сбить чтоб с пути. По комнате прыгали лёгкие белочки. Хвостиками норовя распушить совсем воздух. Но в целом он непорядка не допускал: кроме белочек в палате никого не было, а все вели себя правильно за окном. Удачно это у них получалось и тепло. В ночном воздухе. Он внимательно наблюдал отряды случавшихся крольчат верхом на козлёнках, которым бы всё скакать, они и скакали. В дальние дали, в такого не видали. За ними часто стремились стада отважных морских котиков, но это было уже не важно, потому что не догнать было крольчат на козлёнках неповоротливым глупым от повзросления котикам. В отчаянии морские котики просились часто в палату к нему, посидеть, погреться у огонька. Постоянно нельзя было, потому что всё-таки няня строгая. Но иногда он их всё же впускал. Они придумывали на скорую руку камин и грелись уже от души. Важно распуская свои мохнатые от радости усы. Это они и накуривали так плотно своими любимыми трубками, морские котики. А всё-таки это трудно было потом объяснить ночной нянечке и она ворчала, конечно, непременно, но доктору говорила не каждый раз, потому что была добрая. А это доктор, доктор да – доктор был строгий. Оно и понятно совсем, он же не жил ночью. Он жил днём и чинил тех, кто жил и днём и ночью. У него может таких ночных жителей непочатый край – целое отделение. Наберёшься тут. Строгости. Поэтому это время года называлось осень. Хоть строгий доктор и упорствовал, и категорически не соглашался, приводя на его взгляд довольно веские аргументы в пользу того, что была весна.

Утерпел:

А я ведь им говорил…

Они не поверили просто. Что это и был бог. Настоящий. Единственный. Он… а я ведь просил даже зачем-то их. Но потом ушёл. А они остались. И Он остался. Им.

Глупая, обрадованная, детская незатейливость. Сначала поровну было всё и они Его не замечали. Рядом и рядом, мало ли кто. А Он – да, Он их с интересом наблюдал. И конечно с непременным высокомерием. Только Он не хотел обидеть, просто устроен был так. Бог всё-таки. Всемогущий и так далее. Да они и не обижаться совсем собирались. Они Его выследили. По взгляду выше голов и вывели на по их мнению чистую воду. «Только какая же это чистая вода», подумал Он тогда ещё, когда у вас положено что ни божий день людей просто так убивать. А им было всё равно совсем, что Он там подумал. И тогда Он от них тикал.

Нет совсем не понарошку, из какого-нибудь лишнего там интереса тикал, а по-настоящему, от страха не зная куда деваться в этих бесчисленных и бесконечных коридорах… Потому что они как-то сразу поняли о Его беззащитности, о понятной им слабости Его среди них. Эк, малышья безоговорчивость… По образу и подобию… И когда загнали, как полагается, в непреодолимый тупик, вот тут бы и показать бы Ему для них какое никакое чудо или что. Как полагается бы. Ведь Он же был Бог. Тот самый. Которого больше нет, кроме Его. Вот взял бы да спепелил бы их всех, и пепел чтоб по ветру. Или обернуть себя всего в неведом им страх, да напугать до мокрых подштанников изуверскою радостной личностью. Или хотя бы просто уйти. Далеко, неухватно и неведомо далеко для них – вверх. Чтоб только рты пораскрывали, чтоб запнулись о крики собственные и слова. Чтобы, наконец, глупенькие узнали… А только Он зачем-то утерпел.

…Они когда были рядом совсем, как-то неестественно сразу и злые и обрадованные, Он тогда стоял в тупичке и смотрел не торопясь внутрь глубокой стены… А когда они не умели уже удержать бы даже если и схотели бы своей братоубийственной радости, Он легко так совсем обернулся и улыбнулся тихонько, как им мамка во сне, и через немножко уже совсем – умер. Потому что они Его убили.

Наверное это было жестоко, потому что Ему было не привыкать умирать и всё равно ничего не получится, а им остался этот Его тихий с улыбкой взгляд. Поэтому Он тоже не улыбался потом, когда был уже далеко-высоко у себя дома.

А они разошлись как-то сразу за тем, что наделали. Разошлись каждый сам по себе. Совсем непонятно для чего – задумчивые. Ведь чего же было задумываться теперь, всё равно ведь теперь натворили – не вернёшь… А они ходили и ходили, каждый сам за себя. Тоже мне нашлись – думали!

Он смотрел на них с далека, такого что страх и теперь Ему было по всамделишному больно. А они тогда рожали и рожали Ему детушек и зачем-то в обязательном порядке рассказывали им сказочку про то как случилось однажды как Он утерпел…

Тихий потаённый зверь – он не знает ничего о тебе

и ему глубоко оно поровну

Но только мы больше никуда не опаздываем

Никогда

Человечность неспешна – человечность почти константна

Если Геракл надумал пожить

Он никогда не обгонит черепаху полезшую к солнцу

Если в глазах твоих вкус солнца

А на спине на всякий случай мишень

Каждый оптический прицел утыкающийся тебе в спину

Сверкает от безысходности солнечным зайчиком

На твоих донельзя глупых очках

И на всё допускающих вечных зрачках

Мы сейчас потеряны

Но по-прежнему бессмертны

И кушая за завтраком манную кашку с тёплым хлебушком

Помни – мы никогда никого не оставляем в покое

С нами приходиться мучиться и жить

Скоро мы пригодимся и нас

Будут отыскивать на пыльных книжных полках

И в сырых промёрзших подвалах

Пытаться постигнуть и сжечь на кострах

Тогда нам станет намного легче

Весна:

Обкуренные как кроты мы дожидались трамвая. И видимо поэтому была весна. Солнце, люди и всякие птицы.

Трамвай показался и стал приезжать. Перед ним ехала какая-то белая «Волга» и трамвай пытался обогнуть её то с правой то с левой стороны. То так пытался то так – и ничего не получалось. Но это ещё была не самая весна.

Сразу за трамваем шёл человек в выпущенной наружу белой рубахе и с барабаном средней величины, возможно даже пионерским, одетым тесёмкою на шею. Человек шёл и барабанил и это нас с пухом укатало. Вот это уже была весна, потому что укатало не только нас, но и всю дождавшуюся трамвая и весны остановку людей. У человека ещё была хозяйственная сумка с продуктами и шляпа вполне респектабельная, но это был уже наш человек. Хотя возможно сам он этого ещё до конца не осознавал в результате чего пытался пока трамвай остановился всё-таки дойти за продуктами в магазин в своей бухгалтерской шляпе. Но рубаха у него была на выпуск и нас подорвало.

- Бей зорю, пернатое отродье! – закричал я сверзившись с удорожных перил.

- Какую зорю? – растеряно оглянулся человек в белой рубашке. На вид ему было лет сорок, но он уже вполне годился для вечности.

- Залихватские песни пой! – пояснил я и спросил у Пуха: «Не подскажите почём семечки?»

Мы сидели уже совершенно одни, ушли все трамваи и с ними автобусы и с ними корабли дальнего плавания в дальнее плавание. Солнце осталось. И весна. Пух мечтательно (а не от того что обкурился как хорёк) завёл вверх глаза и сказал:

- Эх, махнуть бы немного – и в небо! Дядь, дай барабан! – переключился Пух на весёлого барабанщика, не пошедшего всё-таки в магазин и стоявшего с открытым ртом.

Но не тут-то было. Он собрался таки с духом – вновьприбывший. Рассердился немного и закрыл рот.

- Шантропа оголтелая! – оповестил он собою окрестные возгласы. – Рота, подъём!!!

И отстучал немногие такты.

- Над кем потешаться изволите! – и дальше уже пошёл без умолку. – Цыплячье племя! Кто вас летать учил? Неправоспособные насекомые, да я вас! Откуда-то вылезли и сидят! Может оно ни к чему совсем, но передовая общественность возьмётся за ваше воспитание!

С этого места мне показалось, что скорость его речи непрерывно нарастает и я улавливая слова перестаю понимать их значение.

- Подумаешь, вышли они! Это не даёт вам право по улице ходить! А позвольте-ка вас спросить! А может я давно за вами наблюдаю и пришёл к выводу! А где интересно знать? И кто мне объяснит для чего они здесь сидят и мы с ними ещё разговариваем! Слезь с перил ведь весна!

Прямо посреди его темпераментной речи я спросил у Пуха:

- Чего он так быстро? Ничего не пойму. По-моему такой… астронавт! А?

Но Пух видимо понимал о чём речь и не делился по тайному. Я почувствовал себя угрюмым лохом, но глянул тогда на оратора и отлетел. Да он же светлый как ёлка был на новый год! Сияющий весь из глуби как ясно солнышко! От него из себя вся радость на всех шла! Тут тогда рот открыл я…

Только помню, как он спохватился вдруг, нашёл свой трамвай (во деревня! Это же уже был наверное миллион сорок третий трамвай после того – его) и заспешил уходить. С барабаном в шляпе и с сумкою, я забежал тогда, я не захотел тогда – чтобы он уходить, и всё просил: «человек в синей рубашке, человек в синей рубашке – сыграй Моцарта. «Реквием». Но ему было некогда.

- Пусть он идёт, ему ведь спешить, - сказал пух. – Он на всю землю пришёл же. Весна. Везде пусть будет успеть.

И тогда я подумал:

- Да!

Мягкий маленький мышонок

Улыбается спросонок

Больше нету ночи и здесь не будут стрелять

А мы лежим тихо греемся и нам об этом – не узнать.!..

Ещё немного и на стене появился солнечный зайчик это было предвестием большой бури и немногие выдержали кто подался на север кто подался на север кто подался на все в нетерпении стороны но были и такие которые остались здесь - ждать по ним и пришлось пришлось с запалом озорно и навыворот так что обратно уже не хотелось не хотелось да и не было больше возможности одного человека пытались повешать вот там а он с петлёй на шее такие сказки сказывал что мир вкруг него присмирел а ещё другого пытались отвернуть долговременными огневыми точками так он спать на них ложился с таким завидным постоянством что точки огневые эти не все и выдерживали или вот ещё был один человек тоже простой проще некуда родился прямо в хлеву наверное с коровками даже которые мукали так ему потом гвоздиков навбивали в него и коленки не стали перебивать не потому что милосердные а чтоб было время помучиться только он мучиться-то мучился а только всё равно остался сосредоточен и почему-то хорошо думал о них кто мучил его такой смешной детский сад и человеков там было таких уже по за одним один и не страшно было поэтому уже совсем жить на земле и даже не страшно и не горько даже было на земле умирать. Вот.

Зайчонок мой, когда просыпаешься условным утром, а вокруг бездна всего и бездна неограниченной пустоты – открытый космос. Нетронутая никем до тебя вселенная. Когда всё внутри запахивает от неохватности окружающего мира и непеределываемости всех необходимейших, важных, добрых дел, и когда не всякий раз успеваешь ухватить и малую часть, и от того приходишь в почти физически ощутимое отчаяние. Когда глядь в окошко - а за ним с одной стороны ослепительное косматое рвущееся вкруг себя лучами солнце, а с другой стороны такая чёрная непроглядная пропасть, что если бы не звёзды, то даже ты не смог бы посмотреть даже в ту сторону бездонного космоса. Звёзды. Звёзды во многом и выручают.

Утром он проснулся глупый совсем и до обидного интеллигентный. Вошедшая нянечка застала его за упорным протиранием очков о простынку при полностью тугом в тоже время спеленании обеих руков в опрятной смирительной рубашке. Нянечка только покачала головой. Она звала его попросту – «лисапед». Он улыбался ей восторженно в таких случаях и вёл себя хорошо.

Ночные ребята уже попрятались, с сегодняшней ночи на удивление остался относительный в палате порядок и за окном всходило чистое, наверняка умытое, солнце. Поэтому настроение было правильное и он улыбался в этот раз так, что чуть рукава смирительной рубашки не развязывались. Даже нянечка не выдержала на него посмотреть и сказала: «Ну сверкает какой! Как есть – лисапед». Вот тут-то оно и случилось.

…край подушки вежливо приподнялся и из-под него показалось белое пушистое ушко маленького происхождения. «Зайчонок», определил он профессионально и улыбку его как ветром сдуло. Он аккуратно и незаметно наверное только для себя стал поправлять краешек неверного поведения подушки. Зайчонок на немного исчез. Он обеспокоился Довольно всерьёз. Непорядок был не из рядовых. Во-первых был день. Во-вторых в комнате присутствовали.

- Совсем и не день как раз, это же ведь вокруг – утро! Посмотри! – предложил зайчонок с противоположного конца кровати. – И нянечка – она же добрая совсем. Сам ты посторонний! Вот…

«Ну вот. Обижается ещё», подумал он и спросил

тихим шёпотом:

- Ты чего?

Но зайчонка уже не было и стало немного грустно.

Хоть зайчонок и приходил не по правилам. «Ушёл», подумал он, «жалко…».

Нянечка ушла уже совсем и было тихо вокруг, а всё было жалко и жалко.

- Вот смотрю я на тебя и думаю, – заявил ему

негромко и задумчиво зайчонок с подоконника на котором стояли пузырьки и лежал термометр. – Не выйдет из тебя путёвого сына!

- Он даже вздрогнул от неожиданности и тихо

повёл плечами. А тогда посмотрел глазами к окошку и улыбнулся: зайчонок был там…

- Доктор, доктор, помоги, - просил он очень жалобно на коленях ударяясь головой о несуществующее уже почти для него небо…А позади ещё были крылья, но они только окрашивались от чего-то кровью в совсем чёрный цвет… и не от чего-то совсем, а проверено – от ран… Он не боялся никогда ни крови ни чёрного цвета, от этого ему становилось только грустно… Но крылья болели и наверное уже не умели летать и тот край острый и изорванный, за который он ещё держался непонятно чем, край больше рвал в раны его живого, чем удерживал, и было больно невыносимо. Но это всё ничего… Просто теперь, когда не умеешь летать вверх можно было оборвать последнюю живую ниточку и не помочь больше уже никому, потому что тогда надо было упасть…

- Ты чего? – спросил осторожно, одними губами, чтобы не спугнуть. Про порядок как-то забылось.

- Да так, - неопределённо пожал плечиками зайчонок. – Просто там темно…

- Где?

- Там – в норке. Мамка ушла тогда, прыг-скок, прыг-скок. Потому что надо было. За сладкой капуской. А когда её не было долго я и пошёл. Темно же всё-таки. Там совсем не было солнышка.

- Капуской! – передразнил он малышью неопытность. – А ты знаешь, что в лесу случается серый волк - зубами щёлк. Встретил бы – было бы тогда солнышко на твоё мохнатое малоушие.

- Знаю, - печально вздохнул зайчонок. - Я встречал. Никакой он не щёлк. Он меня за мохнату спинку брал зубами и сюда принёс. Положил…

- Так… Ясно. Почему днём? – строго осведомился возможно сам у себя тогда посерьёзнев он.

- Я уйду сейчас, - пропищало сокровище.

- Нет. Теперь поздно. Будешь сидеть тихо. В стакане. Если войдёт нянечка – будешь делать вид, что одуванчик. Ушами не шевелить.

Пушистый друг повёл полуобиженно усами, но соблюдать дисциплину согласился.

А доктор стукал и водил перед глазами резиновым молоточком, так что ему становилось до крайности смешно. Особенно из-за зайчонка выглядывавшего из-за плеча доктора с самым внимательным видом.

И он конечно не признавался ни за что доктору в осознании своей душевной болезни, иначе ему в очередной раз не стали бы верить, а заоконное царствие оставить было пока решительно не на кого. Поэтому всё что он мог себе позволить в общении с доктором, так это хитро улыбаться в ответ на детски-наивные вопросы о состоянии временной субстанции и о количестве пальчиков на пухлой докторовой руке. Причём в обязанности порядочного душевнобольного входило непременное периодическое показывание языка доктору, но этого он уже решительно не терпел и по возможности от столь непочтительной процедуры уклонялся.

Доктор, вдоволь настукавшись, выходил в запредельность, за окном солнце прекращало становиться большим и тогда становилось спокойно. Обычно до вечера больше беспокоить были бы не должны. И тогда он рискнул.

Оглянувсь, поблукав глазами по напряжённо застывшим внимательно рядам шкафчиков и кроваток, улыбнувсь, да не выжидая больше и прыгнув…

Кроватки уже байкали, шкафчики что-то секретное и наверняка всё-таки игрушечное в себе прятали. В шкафчиках было уютно, в кроватках было тепло, а он этой ночью из окна стал лететь. Потому что всё небо было наполнено сиреневым нестерпимым светом. Он и полетел. Сначала всё вниз, потому что всё-таки шагнул из окна, но потом сознательно стал забирать вверх и вверх и постепенно сравнял себя с ночным уже совсем воздухом. Малыши не препятствовали, они остались сидеть с открытыми ртами на подоконниках и только болтали от восторга в ночном воздухе ножками. А он всматривался и всматривался напряжённо в глаза его встречающему ветру. Ветер немало был удивлён человеку летящему по небу в простынке, потому что крылья развевались и хлопали как сумасшедшие. А он с иронией ответил глазами глазам ветра и опустился на тёмный один из на деревьях в ночном лесу кряжистый сук.

- Ну и что? – спросил он у случившегося под рукой брата-бобра.

- Ничего…, - вдумчиво ответил брат-бобёр, потому что хотел спать.

- Ладно, - согласился он, - спи пока. Утром воробышков посчитаешь, не забудь. Нужно край.

- Сосчитаешь, как же, их. Вот в тот раз считал…, - ворчал уже укладываясь в сухой листве брат-бобёр, - А они кто прыгает, кто чирикает. Порхают тоже понимаешь. Я ведь это как – ты сначала попытайся представлять из себя хоть что-нибудь путное, а потом уж порхай. Одних считаешь – другие уже по воду пошли. Беспорядочный народ. Не-пре-зен-та-бель-ный…

- Не какой? – даже покачнулся на ветке он, но брат-бобёр уже посапывал носом в тёплой сухой листве. Тогда он понял, что судя по покладистой ворчливости воробышки будут сосчитаны тщательно и дотошно. Брат-бобёр если ворчал, то за дело брался всецело ответственно…

- Может всё-таки весна? – с почти ненадеждой в голосе спросил доктор.

Он посмотрел внимательно и с пониманием доктору в глаза и уверенно определил:

- Осень!

И немного добавил: - Поздняя…

- Ты в окно посмотри, а вовсе не на меня, - с тоской попросил доктор. – Там же снег растаял и светит по-твоему что?

Он уважительно отнёсся к просьбе доктора и посмотрел в окно.

- Дождь… - светски утомлённо заметил он и стал зябко кутаться за неимением пледа в смирительную рубашку.

- Какой дождь? – чуть не плакал от отчаяния доктор и тогда он коротко и кротко разрешил назревшее противоречие:

- Проливной.

Доктор отчаялся и обиженно отвернулся к окну.

«Не надо так переживать», говорил он про себя доктору, «снег ещё не скоро пойдёт». А вслух сказал:

- Доктор разрешите мне лесенку…

Доктор вздрогнул, но не отвернулся от окна, а так спросил, тихо: «какую лесенку?..»

- Доктор разрешите мне лесенку в небо, - попросил он.

Доктор понял и не стал отвечать.

Он понял, что лесенку ему не разрешили. Он не стал отчаиваться, попытки разрешено было повторять.

Между тем свечерело. Нянечка позвала его покушать, но он не сильно сегодня хотел. Сегодня впереди было темно и много звёзд. «За капуской!», усмехнулся он про себя и обеспокоено оглянулся по сторонам. Вечер был близок, а зайчонка нигде не было. Ночью обязательно надо было передать его в звериное царство. Вышел месяц, вышел ясный, звёзды рассыпали свой свет по подоконнику, наступила ночь. Зверята ждать себя не заставили.

Вышел на крылечко - достал скрипку

Подаренную самим Страдивари

и заиграл

Нестерпимо щёкотало под мышками

Отбивало последние надежды

И ещё было больно от всего окружающего

А по большому счёту было всё равно

Он играл на крылечке

«Лунную сонату» Бетховена

И смешно подпрыгивал на одной ножке

Думая что так танцуют всегда

На самом деле он просто забыл тапок

И левая нога немножичко мёрзла

Но это ещё было лето

И музыка звенела в чистом утреннем воздухе

Пока он играл он практически никого не боялся

Но славные весёлые музыканты

Настраивали уже пулемётку «Максим»

С противоположной стороны его двора

Они заиграли отчаянно слажено и умело

Немного поиграв вместе

Они разошлись по домам

Пулемётчики баиньки

Он со своей глупой скрипкой на небо

День был прожит не зря

А зайчонок не захотел уходить. Он вообще был зайчонок не по порядку и остальные зверята только хихикали, когда он шукал зайчонка по всей палате, а тот спрятался в уголку и не хотел выходить. Ни за что.

Ветер беспокоит юные сердца. Возможно нас уже не остановить…

Мир живущий робкой надеждой на возможные всё ещё, лёгкие перемены, не затрагивающие его тошнотворного благополучия. И притягивающий себя прочными оковами за металлический ошейник к холодной тяжёлой стене. Даже если мы вас не тронем – вас расстравит по стене само время. Вы постарели не по-хорошему и теперь трясётесь от страха всё не приходящей за вами смерти. Наверное вы достойно и красиво провели вашу долгую жизнь, если так не хотите с ней расставаться. Наверное вы всегда были достойны собственной смерти, если можете позволить себе минутную слабость на пороге.

Вы оголтелая, злая и очень нехорошая хуйня. На вас смотреть больно глазам, глаза не выдерживают такого количества мелко дрожащей тошноты.

Но мы уже близко. Мы выручим. И если не научим достойно умирать, то хотя бы прервём вашу затянувшуюся сыто-трусливую агонию.

На игрушечной железной дороге горел поезд. Вагон очень наполненный детьми горел быстро. Очень. Они проснулись все от страха и им теперь было больно. Совсем недолго они хотели плакать, как обыкновенные игрушки, но это была слишком несправедливая для них вселенная и поэтому их голос стал одним большим очень острым криком. Который поднимался высоко высоко, очень высоко, к нему… Чтобы он знал. И уже там далеко над его глупыми облаками превращался в тихий и для него безумящий вой…

Он не был к тому времени больше всемогущим и доктор давно уже запретил ему творить чудеса. Но только вот чего не смог запретить доктор…

Он тогда пошёл себе тихо прямо по воздуху. Времени было много потому что у него застыл в ухах детский маленький общий крик. Пришёл вниз и спрятался. Спрятался спрятался спрятался от самого себя. В самую сокровенную глубину детского горящего вагончика. Крик нарастая, влился и влился, полностью в одного него, и тогда он умер…

прыгали зайчики весной по полянке наполненной слёз

а один мохнатик был совершенно сам по себе обрадованным, так что даже не все понимали – чего это он, прыгал как куська кака и зайчатки вокруг конечно него

солнечная полянка и рядом кружок выстроившихся бойцов за непременное выживание в виде котят, медвежат и маленьких задумчивых верблюжонков

а ещё у кошки один раз были щенки от большой белой медведицы, они выросли потом и им мамка была не то что по пояс, а совсем крохотулька какая-то они её берегли тогда – большие белые получившиеся у неё медведи…

на полянке было жить – весело.

Прыгать по крошечным тюльпанам этой вселенной было занятием не из простых. К тому же возможность выжить предоставлялась далеко не всем желающим и попутный ветер часто уносил с собой лёгких окрылённых эльфов и жизни. Но скоро пошёл необходимый вжавший всё в землю дождь и стало полегче.

Толком не выжившим – всё не беда

Они ходят как обречённые на разбивание фарфоровые слоники

И не пытаются думать вечность

Может быть им повезло

А может быть это такая игра –

В прятки от всех сразу

И ещё – они были бы ласковые

Да вот только их просто нет.

Такой танк ещё был смешной

Ненужный никому

Потому что кончилась война

Он стоял засыпанный наполовину песком

И землёй

И на него приходили играть птицы и дети

Танк думал что теперь наверное спит

И не переживал

А дети лепили на его задраенных люках пасочки

И угощали не понимавших их птиц

Он смеялся от всей большой своей души, когда в тот раз был человеком. Только держал себя за голову и не мог вспомнить. Отчего так одиноко называется вселенная. А это просто дело было к утру.

Он посмеялся, посмеялся и потихоньку перестал. Потом распахнул позади огромные свои крылья, и тогда громко от боли во сне закричал

Хорошо, что доктор был рядом совсем – дежурил просто в эту кромешную ночь. И выручил.

Доктор прибежал растрёпанный с дежурного своего полусна в коридоре на лавочке. Прибежал и спросил быстро-быстро так: «Что? что?..».

Его это выручило. Он не разбился во сне. Проснулся и всё. И лежал с открытыми глазами, застывшими как сверкающая слезами сталь, в потолок. Доктор вогнал в него контузящий сознание аминозин.

И он потом, когда пришёл в себя, и не совсем находил место от боли, – не обижался всё-таки на доктора. Потому что если бы не тогда доктор, то он мог бы умереть от тоски.

Средневековый философ достигший ума

Сошедший с него и больше не нужный

Забытый в пыли – обещал нам сегодня рассвет

А из нас рвётся к небу музыка

Почти невменяемые мы выбираемся ночью на божий свет

И не пустить нас может

Только

Мать сыра земля

Нескладушки-ладушки по зиме весной

Босиком по инею

Мальчик не живой

Как из нас по капелькам

Вытекает кровь

Посмотри немножечко глазки нам прикрой

Из далёка небушка по нам всем тоска

Больше мы не нужные – ручки из песка

Глазки из водички

Светлых озёр дня

А ты тоже сможешь же не убить меня?..

По закату ходит дрёма

И велит всем умирать

Тех кто не послушает – будет убивать

Он немилосерден к нам

Детям и старикам

Плёткой чёрных звёздочек

По больным вискам

Мы его не слушаем – нам больней всего

Самые родимые добрые его

Это не слёзы были красные, это закат был обезумленный кровью из всех его внутренних пор. Из всех пор его совести, из всех пор его исходившейся в муках совести. Может это такое неведомое никому больно, но закат умирал терзая надрезами своих глаз горизонт и окончательно с ним отчаявшееся небо. От радости по колено в крови стояли когда-то беспросветно добрые деревья. Песок катил в волнах опустевающего внутри ветра мёртвые, но двигающиеся и двигающиеся, уже непонятно зачем, песчинки. У заката стёртые до крови глаза, так что это совсем были не слезы…

Коготки по горлышку

Детскому скребут

Это сера кошенька

Мы погибли тут

Смотри малыш – это земля на которой мы с тобой жили и умерли

Им было всё равно кого из нас выследить

Нам было всё равно за что простить их

Только могилки у нас росточком не сходятся и этого

Я им не прощу!

В нас влетели пули удивились и взорвались

Ласковая добрая среди вас нам жисть

Тенью обесточенной наши протянутые к вам руки

Вы может быть и спите а мы умираем

Нам это совсем всё равно а вам немного больно будет просыпаться

Это ничего – это как ручеёк

Малейшее движение души отзывается острой режущей болью и мог бы – не шевелился бы. Только не мог.

В том лесу зверёныши и лепестки. Маленькие ёжики и ветерки. Звёзды из золотых разноцветных лучиков по ночам. И доктор Айболит весело болтает ногами на большой крепкой ветке. «Так лечат мартышек», подумал он и спросил у доктора сколько же теперь будет времени.

- Времени теперь будет достаточно, - весело болтая ногами сказал доктор Айболит. - Подожди, я сейчас.

Поклал мартышонка аккуратно и бережно в его гнездо и спустился на землю.

- Там впереди лето, - предупредил доктор и он согласился.

Это обязательно будет – солнце!

В саму полночь тяжело и немного тошно

Дышать

Хочется лечь умереть и лежать

Потому что определено почти наверняка

Что ведь солнца утром не будет

Потому что ведь сейчас душно так

И темно

Ничего мои маленькие

Это оно всё поровну всё равно оно обязательно будет

А это пройдёт

И вдохновение полночи останется только лишь его испытавшим

А оно обязательно будет – утро

И такое лёгкое светлое чистое всем

Солнце

Что даже может быть

Не сразу как-то поверится!!!

Баловался котенька собственным хвостом

Вот и не узнал никто что было потом

Ёжики косматые по небу к реке

Тучки косолапые спрячут в лепестке

Позабыты тропаньки ёлкины дела

Для чего-то в гости к нам смертушка пришла

Она очень добрая и красивая как только бывает для нас

Вкруг неё мы прыгали от недобрых вас

Ёжики смеялися никто не болел

Даже зайка маленький стал ужасно смел

Мы ушли в открытый космос земли открывать

А вы здесь осталися – вас не стали брать!

По лугам по пятнышкам

Солнышка в лесу

По карманам зайчики -

Счастье на весу

Из-за ёлок ёжиков разные глаза

По глазам от радости всяки чудеса

Пальцы в обнимку с кармашками

С из оттуда зайчики глазками-распашками

Ёжики-тревожики не нужны

Здесь тепло и ласково

Здесь смешные сны

Здесь не знают ёжики куда себя деть

Здесь сидит с корзиночкой старенький медведь

Здесь от счастья уши всех – прямо лопухи

Здесь у всех солнышко рассыпано прямо горстями по глазам

Этот вечер выдался тихим и совершенно сухим.

Поэтому он вышел из легко раскрывшегося навстречу его вечерней прогулке окна и пошёл в лес по воздуху, чтобы не сильно много терять времени. По дороге он любовался теплом наверное уже совсем летнего заката из оранжевых добрых лучей и в лесу его встретили мишики. Они ходили себе иногда ползая по веткам могучей, уложенной для них буреломом, сосны и делали вид, что не хотят совершенно спать и гуляют здесь совершенно случайно. Он хитро улыбнулся на них в солнце вечера и не стал уже отправлять спать их, раз уж такие непоседы.

Он присел на камушек тихо у сосны и солнышко потихоньку опустилось за горизонт. Певчие птички додумали свои разные лёгкие песенки и складывались в клубочки уже уютные мягкие в гнёздышках – наблюдать тёплые сны. А сны начинали уже потихоньку приходить в укладавшийся лес. Он смотрел и смотрел на зелёные лепестки деревьев махавшие лапками на фоне переливающегося в ночь неба. Смотрел и смотрел. Как наступала волшебная непередаваемая почти ночная пора. Потому что приходили потихоньку сны мишики на ветках доброй сосны превращались себе в не совсем даже понятное.

- Что это вы? – спросил на всякий случай у них он. И улыбнулся по-тихому потому что же - сны.

- Ничего себе! – подумал только в ответ ему самый малой, чуть ещё немного замешкавшийся мишук. – Превращаемся и превращаемся…

«Тоже мне», улыбался он на них тогда про себя «загадочные!».

Теперь они назывались волооками и были похожи на больших чёрных бабочек. С грустными глазами они собирались бродить по лесам останавливая и вопрошая ночных путников. В наступившей ночной почти ощутимой тишине было видно как они выстраивались в свой горестный порядок в чёрном из-за них ещё больше воздухе готовясь уйти в далёкий и трудный поход. Но тут пришла маленькая зелёная днём мартышка Шандора и вся грандиозная горестная идиллия была бесцеремоннейшим образом разрушена. Видимо маленькая зелёная днём мартышка Шандора не приспособлена была понимать для чего нужно бродить по ночам в лесу с грустными глазами, поэтому она потянула за малый хвост торчавший из крайней тёмной бабочки-волоока, не обращая ни малейшего внимания на построение и горестный порядок. Она хотела играть с малым мишуком.

Колоссальная затея распалась, волооки не пошли никуда, а расселись на ветках вокруг него говоря своё таинственное «гу…». Только малый мишук не устоял таки и согласился играть с маленькой зелёной днём мартышкой Шандорой, но превращаться обратно не стал и очень гордился своей новой одёжкой перед малышнёй.

Тем временем высыпали звёзды – столько сколько угодно, а потом, потом ещё показался лёгкий невесомый ещё почти лучик восходящего месяца. «Светло будет», подумал он и волооки согласились все «гу-у…».

- Чего «гу-у»? – спросил он.

- Гу,- сказал самый большой волоок.

- Понятно, – сказал он.

Горит и кружится планета

Над нашей Родиною дым

Из нас до рассвета доживёт почти никто

Но мы рады будем

И тому что хоть кто-то остался

Протянутые к солнцу руки

Пробегут потом ладошками по глазам

Кто останется – похоронит не выживших

И опять уйдёт строить всем – счастье

Мы творили этот мир когда он был ещё совсем маленьким

Мы не побоимся ответить за него и теперь когда он ворочается в болевых муках неуклюжим подростком

Нам ведь всё равно – мы бессмертные

А без него нам грустно

А его нам – любить

Ночь получилась душистая и смешна. Пахло ночными фиалками и резедой. «Интересно, а как пахнет резеда», подумал он. «Нормально пахнет», подумали ему в ответ волооки, «не слышишь, что ли».

- А это точно резеда? – попытался он уяснить окончательно.

- Точно, - ответил самый большой, хотя выглядело это опять таки как обычное «гу!».

Тем временем звёзды в небе потихоньку превратились в цветные карамельки и надо было спешить. Он пособрался с силами и огляделся вокруг.

- Лиссс! – крикнул он громко и встрепенул всю исторически сложившуюся к тому времени ночную тишь.

События последовали в примерно следующем порядке: лиссс не услышал; тёмные вековые ели попригнуло, но выпрямило потом; трусишка зайка серенький прекратил скакать и с интересом посмотрел кто это там; одна знакомая капелька, образовавшаяся ещё во время утренней росы задрожала на далёком листике.

- Чего лиссс? – поинтересовался по приятельски самый большой и остальные волооки обернулись к ним: «гу-у».

- Ничего, - необрадованно пояснил он своим тёмным товарищам. – Спит ещё!

Но лиссс уже не спал. А пробирался надёжными тропами в одному ему ведомый край. И серьёзно был разочарован, когда встретил в одному ему ведомом краю уже всех собравшихся. Первооткрытие не удалось. Но он недолго по поводу переживал, а высунул голову из-за сосны и тихонько по-лисссичьи гавкнул.

Волооки осыпались горстями на землю. От неожиданности, а он сказал:

- Опаздываешь!

- Не сердись, - сказал тихо лиссс. – Я может грибы собирал. И ягодку!

- Одну? – уточнил он.

- Что одну? – не понял по простоте лиссс.

- Ягодку. Одну собирал?

- Одну…

- А грибы?

- А грибы все! – вздохнул по ночному печально лиссс.

- Собрал? – спросила с ветки маленькая зелёная днём мартышка Шандора.

- Да нет их там. И не видно ничего. Ночь всё-таки.

- Ладно, - сказал тогда он. – Пора скоро. На подпрыг пойдём.

Команда была в сборе.

Активизатором следствия ваших молитв

Страх впускает крепкие корни в ваши мягкие добрые до того сердца

И не совсем может понять почему вы так настойчиво сопротивляетесь

Так чего же вы тогда ведь хотели?

Первый художник сошёл с ума говорят, когда узнал что в палитре кроме белого есть ещё и чёрный

Это ничего, от этого он не перестал быть художником и говорят ещё красиво получается

Только в особо радостные и красивые моменты своего творчества он по-прежнему без ума

И уж совершенно доктор противопоказал ему – бояться

Он и как мог… - слушался

И пить молоко по утрам

Он слушался

Он (потерянный у сам себя):

– А у них какие-то не чеховские доктора, а злые – мериканские, они улыбаются, а у них в глазах эсэсовские повязки, и если меня переведут вдруг к ним – я буду очень… обиженный!

Добрая юная нянечка (устало и с распахнутыми навстречу солнцу глазами):

– Не обращайте ради Бога внимания, он всегда когда боится чего-нибудь – псих.

Голос из собрания Сочувствующих Идиотов:

– Нет! Он – добрый ребёнок!

Он:

– А вы, мышкины львы, молчите, потому что вы добрые – вам некогда меня защищать. Назначаю вас воспитателями и директорами для зверушек детских садов!

Волооки были по необычному серьёзны по ночам. И внимательно следили за каждым движением, но думать категорически не соглашались и не допускали проблесков мысли в свои непроходимо дремучие головы. Но с виду были очень задумчивы, за что неизменно уважались в лесу. Особенно запоздалыми ночными путниками.

С видом серьёзным и очень очень вдумчивым поднимались волооки тёмными ночными тучками к небу во главе всей процессии.

На волооках серьёзность и видимость мысли в процессии заканчивалась. Лиссс летел несолидно – почесывал за ухом лапкой и предлагал наловить астероидов в ближайшем поясе. Захваченные на всякий пожарный ёжики веселились от души над всем намечавшимся проектом. А маленькая зелёная днём мартышка Шандора держала за хвост малого волоока-мишука и из солидарности делала умное и серьёзное выражение лица. От её собственно серьёзности вся воздушная эскадра и приобретала вид, от которого на земле бы, наверное, рассвело раньше, если бы их было видно с земли.

Он только глазами хлопал, летел с лисссом позади всех и переубеждал по возможности лиссса, имевшего твёрдые представления о полной съедобности всех попадавшихся по пути астрономических тел.

- Сам ведь говорил, что звёздочки – карамельки. Давай попробуем вон ту. У её и лучики как раз, - убеждал от чистого сердца лиссс.

- Я тебе дома карамелек много-много дам, - успокаивал он лиссса. – А звёздочки есть нельзя. Потому что каждая звёздочка – солнце. Во-первых горячо, во-вторых чего ж это тогда будет, если в небе все солнышки поесть?

- Да… это грустно будет, - соглашался лиссс, - А воту тогда кашку кусну давай есть! А то тоже – как иней серебрится! Смотри.

- Это не кашка, это - туманность, - говорил он.

- Чего туманность? - не понимая ещё, но на всякий случай заранее обижаясь говорил Лиссс. - Тоже что ли нельзя?

- Это звёздочек просто много-много когда, тогда получается из них туманность. Как звёздное облако. Я тебе ёжика подарю.

Лиссс ненадолго утихал. Космос шептал и тихонько потрескивал вокруг ледяными иголочками и лучиками далёких солнышек.

Маленькой зелёной днём мартышке Шандоре ненадолго надоела серьёзность и она прискакала к ним с лисссом.

- Правда? Правда? Что каждая - солнышко? – запрыгала обрадовано вокруг.

Правда. Тёплое, – сказал он. – Очень.

И ничё не страшно – просто в лапках дым

Просто глазик угольный – стал седым

Небо разлетелось в рваные клочки

Бегают козявочки и сверчки

От огня стрекочущим же не убежать

А они всё прыгают – не хотят лежать

По за краем лесушка

Утром босиком

За ещё не выстывшим

Неба молоком

По траве – кузнечики

По глазам – ресницы

И пока не надо нам прятаться ложица

- А ты видел когда-нибудь ночной горизонт? – спросил лиссс.

- Видел, - ответил он. - Тише – уже осталось совсем недалеко.

Волооки медленно застывали на месте не выдерживая больше пути, потому что впереди перед ними сияла горячая и совсем уже не маленькая звезда. Здесь ёжики были нужны. Ёжики и ушли далеко вперёд – в глубокий космос, в разведку и на окорот… Он подумал ещё «только бы бобёр не подвёл – успел бы сосчитать воробьёв…». И началось.

Лиссс был слегка серьёзен от грандиозности надвигавшейся звезды и пошёл сразу впрямую. Пытаясь положить всю необъятность пылающей звезды в карман. Горячился и на лапы потом отчаянно дул, не понимая такой несправедливой по его мнению боли. Вернулся обиженный очень совсем и сказал:

Так нельзя!

Тогда он оставил маленькую зелёную днём мартышку бинтовать обожжённые лапки лису и пошёл к звезде сам. Только сказал чтоб волооки смотрели внимательно вслед, он не знал собственно для чего, может быть чтоб было не так одиноко вдали. По колючей тропе ёжиками проложенной крался как будто, он бы и не крался а шёл бы или летел, но горячий солнечный ветер делал движения ломкими от ожогов и впечатление конечно складывалось не благоприятное. Только ему было не до впечатления – солнечный ветер больно ломал. «А как ты думал – солнышко добывать», подумал он напоследок и открыл глаза.

Солнце ворвалось в глаза сразу, широко и растерзывающе. Вот тут оно как раз наверное и было – самое больно, но он не горевал почему-то, а как раз – радовался. Теперь это было его солнышко.

Брат-бобёр не подвёл. К утру воробьи были не только сосчитаны, но и приведены в максимальную воробьиную сознательность. Стояли на задних лапках на полянке все на одной ровными рядками в ожидании разинув рты.

одолели ёжика ёлкины детишки

все хотели прятаться не читали книжки

ёжик в лесу вынырнул сел на пенёк

стал смотреть на солнышко коротать денёк

ёжик добрый ёжик не гляди на солнышко

выплачешь глазки не увидишь детушек

только ёжик всё вперёд-вперёд смотрел

непослушных детушек слушать не хотел

крепко разобиделся носиком шуршал

зайчик мимо прыгал – даже задрожал

ползти по песку

пробираться ползком

любить то которое ждёт

Он смотрел печально доктору в глаза и думал, что может быть сегодня ведь рассветёт. Потом смотрел в окно серого света и понимал, что нет – не рассветёт.

- Ну и ладно, - сказал он обиженно доктору. – В ваших глазах совесть!

- А? – не сразу сориентировавшись переспросил доктор и понял: «ничего, ничего, это скоро пройдет…».

- Да как же? Как же, доктор, пройдёт?!? – забился он тогда в бессмысленной судороге своей всегда трепетавшей души. – Доктор, ведь это же вечность! Это же вечность и с нею ничего, ничего нельзя сделать! Вы не подумайте мне не сильно больно и не часто болит голова. А просто там же… оно… там нет… там никогда нет…. И не будет… не будет не будет! Даже ни у кого во сне. Даже не будет…. Один человек, я знаю его, попытался открыть дверь в другую комнату из этого такого безвоздушного мира, но он умер и его нет. А кто теперь сможет? Доктор, доктор, пропишите мне расстрел без права на осень! Из меня уже всё равно ничего не выйдет. Я же больше не смогу стать никогда космонавтом. Там позади у меня от крыльев теперь только шрамы… Это ведь какой-то смешной, искалеченный если, – бог. Таким богом быть нельзя!

Доктор посмотрел почти жестоко и сказал тогда:

- Можно!

И как-то очень резко встал и вышел тогда за собой в коридор, негромко но очень-очень плотно прикрыл дверь он тогда за собой. Доктор. Потому что он был настоящий – доктор. Возможно и скорее всего самый – добрый.

А ему захотелось жить.

Это после того уже было. После того как он проснулся утром и обнаружил, что за окном нету солнца. Он подумал ещё «как же так?». И в совершенной растерянности пошукал ещё по карманам. Но полосатая мягкая пижама не отозвалась наполненностью карманов и души на его всплеск безвыходного отчаяния. Так рушатся миры.

Нет, нет, ничего, просто надо было понять. Понять теперь и главное окончательно выложить себе, что за окном не бывает царства. Царства или там ещё чего. Это всё выдумки пригодные лишь для детей прячущихся от реальности под кроватью. А за окном… За окном не бывает ничего того, что бывает у него за окном. За окном может быть только окно. Серое. Безнадёжное. Но настоящее и выверенное вполне.

Он посмотрел на потолок и вздохнул. Потолка тоже не было. Вверху теперь тоже было серое окно и под ногами окно и на стене и на соседней стене и даже там, где на стене до этого была – дверь. «Как же доктор теперь войдёт», подумал он и хотел усмехнуться про себя всё-таки хоть какой-то неправильности этого правильного теперь насквозь мира. Но он не усмехнулся, а поглотал немножко сразу усмешку свою, потому что понял, что доктор – войдёт. Здесь не бывает невыверенности. Тогда он полез под кровать… и… там… уже… одичало и очень больно … завыл….

- Этого больше не будет, - сказал ему доктор и не совсем понятно было разве рад ведь теперь доктор результатам положенных своих трудов. У него в глазах за очками блестела глубокая глубокая тоска…

И он оказывается вовсе не выл, а сидел примерно теперь на кроватке и дожидался аккуратно прихода доктора. И все окна в порядке и двери и потолок. И вообще. У него отнято было право на сумасшествие.

Как сказал доктор «теперь всё будет трезво». И из двух собеседников не обрадовалось этому кажется ни одного. Но он был не согласен. Он не желал терять нянечку, которая называла его «лисапед».

Встав на край кровати он пытался неправильно себя вести. Забравшись на подоконник он пытался сброситься вниз. Смотря дерзче не бывает прямо в глаза небу он пытался ненавидеть и разорвать собой серое навсегда небо. Но всё оказалось проще и податливее. Оказалось он лишь поёрзал немножко на краешке кровати. Оказалось он просто открыл шторы и поливал в горшочке цветок. Оказалось просто он не ненавидел, а просто смотрел как всегда в привычно серое небо. Больше не было наверное какой-то внутренней в нём возможности быть безумным.

- Я что-то забыл, доктор…, - пожаловался он только, но доктор ответил ему «ничего… ничего…».

Как раз случилось на той полянке быть солнцу

Оно и было

Позади игрушки

И поля боёв покорёженные

Позади глаз танки

Позади глаз атаки

Больше никому не нужная весна пришла!

Стреляйте скорее скорее - теперь можно

Теперь нет никого

Ходит ходит дедушка

Лапы босиком и врозь

Ему бы унучков собирать

А он глупый малинку шукат

Зачем малинка будет ему

Когда на земле никого больше нет

Бегают в прятки смешные ветерки

Сыпятся зыбучие до тоски пески

Лакомые тропоньки замело песком

По глазам застёгнуты веки ремешком

И не надо больше никому дышать

И не получилось даже под землёй лежать

Всех укрыло солнышко одеялком тёплым

Испарило забрало в далеко далёко

И никто теперь от радости больше не смеётся

Жаркое здесь у вас солнышко

Невыносимо ведь жаркое

Мы знаем

Поэтому нас больше нет…

Комната это такой кубик внутри которого ничего нет кроме тебя. Мир это такой шарик внутри которого ничего нет кроме тебя. Он чуть не захлёбывался от навалившейся новой тоски. К этому миру не просто оказывается было привыкать. Он подходил к зеркалу в коридоре этого дома с серыми оказывается стенами, а совсем не с окнами серыми вместо стен. И в зеркале тоже был он и больше никого. От этого вообще становилось жутко и он перестал смотреть в зеркало. Тогда зеркалом стали двери. За каждой дверью, он открывал их тысячи, был только он, искажённый различной степени тяжести помехами .

- Доктор, что же это? – спросил он тогда, но доктор ушёл. Он обнаружил это одним то ли утро то ли вечером – здесь трудно было отличать. Он заметил, что доктора нет больше и не будет. Он не знал даже то ли доктор не выдержал сам результатов излечившего его курса, или может доктор и был только глубоко внутри его, а как выздоровел, так зачем же доктор. И доктор ушёл.

Он стал оставлять двери открытыми. Чтобы не удивлять себя самого их открыванием и отсутствием за ними чего хоть нибудь. Нет, нет, люди были. И вещи и предметы были. В той или иной степени лишь отражавшие только его самого… Лучше бы он не находил бы ума.

Ну нашёл, так нашёл, переступил через себя, скрюченного на пороге и пошёл из серой палаты и серого дома в серый измученный сам собою мир.

Вот ведь глупые зайчатки

Им не нужные перчатки

Всё бы им прыгать прыгать прыгать

Хвостиками на закат

Лови глупышей

Сачком для мышей

И для мышкиной детворы

Нам невидимой до поры

А там потом мы сами с усами

И с хвостиками пушней всех

И неважно что у вас может быть здесь бабайки

Мы не боимся никогда никого

памяти геройски павших за Родину

Он шёл по тому коридору и глазами не нащупывал ещё ничего по старой своей сумасшедшей привычке, но все знали уже, что он нормальный теперь не просто не переживали, а даже радовались, что вот мол и всё. Он поэтому тоже хотел было радоваться. Но видимо тоже по старой своей сумасшедшей привычке. Потому что как-то не радовалось. Больше. Шёл и шёл.

Он только в конце потом коридорчика заметил потом на пороге старенький такой – половичок. И вспомнил, что забыл полить цветок в горшочке на окне.

Цветок в горшочке на окне разрешалось поливать даже в этом почти потерянном совсем мире и поэтому он решил вернуться.

- Пойду цветочек полью, - объяснил он собравшемуся и бывшему миру. И пошёл. Мир насторожился конечно немножко, но это было ничего – поливать цветок в горшочке – и поэтому в целом мир не возражал.

А это всё-таки было утро. Он определил это как-то совсем сразу, подойдя к окну и наблюдая серое притихшее небо. Он потянулся за леечкой и немного чихнул.

Не со зла.

Нечаянно чихнул и даже дальше хотел поливать. И вдруг внимательно всмотрелся в собственные исполнявшие всё правильно руки.

«Лейка!», мелькнуло в уме.

Лейки никогда не было. Был просто стакан, обыкновенный, положенный.

А лейка явно была. Неположенная. С такой пасочки в песочнице лепить, а не в мире по правилам цветки в горшочках поливать.

Он огляделся по сторонам. Но всё было правильно. Без помех и обрадованности. Он ведь уже начал привыкать и бояться вернуться в своё непроходимое сумасшествие. Этот мир был по своему притягателен. По липкому, но ничего. Он успокоился. Вокруг была строгость и тишина. Он умиротворённо и глубоко очень вздохнул и дальше бы поливал.

А только видимо нечего во-то о половички старенькие спотыкаться по дороге в новый мир серого света. Потому что он смотрел теперь внимательно. Очень внимательно. Наблюдал. Как его ещё верные руки поливают из детской леечки распускающийся в стакане термометр…

В тот день он сказал, что не пойдёт на войну и от него отвернулись все его любимые игрушки. Тогда он не долго сердился, взял автомат и пошёл. А запомнилось навсегда. Хоть день был и обыкновенный. В валенках.

Он смотрел на леечку и водичку и на распускавшийся у него на глазах термометр. Прыг-прыг прыгало что-то за пазухой. «Может сердце?» подумал он. «Не может!» сказало ему откуда-то из отсюда и даже из себя из нутри. Он посмотрел тогда как озираются по сторонам и почувствовал как возвращается тот далёкий маленький день. Потому что на нём шевелились волосы по всему сразу обнажённому телу и плакали даже его круглые скляные очки. Потому что там недалеко, за градусником и за далёким окном стояли и сидели к нему хвостиками его зверушки…

Вот тогда он и запрыгал, вот тогда он и запрыгал!… Как сумасшедший на одной ноге вытряхиваясь скорее из тапочка и закричал: «Не-е-е-т!».

А кричать не надо было, потому что это было не обязательно. И он понял это и утих. Стал спокойный обычный и рассудительный.

- Хвостики к югу – дождя не будет, - рассудил он спокойно, уверенно и зачем-то вслух. Так что во всю мчавшиеся по коридору за ним санитары уже его услышали. Но санитарам было уже не судьба, а ему как так и надо - в самый раз.

Он посмотрел внимательно в окошко - подождал ещё немножко, улыбнулся и вытащил спокойно из-за пазухи зайчонка, как будто никогда и не забывал про него, а не только что сейчас он появился. Зайчонок посмотрел на него и на отвернувшиеся хвостики и спросил тоже как ни в чём не бывало:

- Чего это они?

- Солнышка ждут! – пояснил он и зайчонок немного обрадовался, но не поверил, конечно. Потому что так не бывает.

Он как раз протирал глупые очки свои и в голове у него даже ничего такого не было кроме устоявшегося определения «лисапед», когда ему пришлось поднять к небу голову и незакрывающиеся свои глаза.

Небо рвалось на части. По всей своей необъятной шири, как большое серое одеяло. Куски надрывались огромные, свирепые, радостные, хвостики забыли обижаться и смотрели туда. Он обрадовался, что они не обижаются уже и улыбнулся и тогда взошло солнце.

Яркое утреннее - аж все зажмурились так стало смешно.

На табуреточке для таблеток и порошков он восседал гордо, видимо чувствуя себя небольшой серединкой вселенной. Доктор устал с ним совсем совсем и даже не предлагал уже сменить табуреточку на мягкую кроватку. За окном бились птицы, радость и лучи восходящего несмотря на вечер солнца. И добрая пожилая нянечка не могла нарадоваться на её вернувшийся шебутной конечно, но привычный уже до родного «лисапед».