Хранители Академии. След Чайки

ГЛАВА 12. Гори, ведьма!

Желание погасить огонь становится неуправляемым. Сорвать все оковы со странной ведьмы! Наплевав на спасение города! Забыть её вину, унести с собой, укрыть от грязного мира, отдать душу и силы. Никто здесь не стоит и ногтя её, и слезы её ни единой!..

Прогоняю наваждение немыслимым усилием воли.

С такой силой искушения встречаюсь впервые, и оттого, наверное, ещё больше тороплюсь завершить ритуал очищения. Нет уверенности, что смогу я долго противиться соблазну колдовскому, что не сойду с ума, не расправлюсь с товарищами, не смету с лица Прометиды этот городишко вшивый, бросив весь мир к её ногам.

Гори, ведьма! Гори!

На совести твоей сотни жизней, городок почти вымер, а ты бесновалась на злате и трупах. Твоя птица мерзкая, демоническая рвала когтями плоть последних жителей, что противились тебе, и только силой Пресветлого отряду чистильщиков от святой инквизиции удалось тебя остановить. Не смей расточать на меня чары, чем бы ни были они. Ты закована в пустое железо, ты не можешь чаровать, но силой неведомой ты тянешь меня к себе. Не смей!

– Гори, ведьма! – шепчут люди, несмотря на запрет шуметь. Их руки сжимают камни, хоть их нельзя бросать во время ритуала, чтобы не нарушить его.

Гори!

Из-за таких, как ты, гибнет наш мир! Колдовство, суть проклято, колдуны и ведьмы – порождения тьмы, и всякий, кто использует проклятую силу, должен пройти сквозь пламя жаркое, и только этой жертвой можно очистить от скверны несчастный город.

Ведьма смотрит на меня своими глазами змеи, она что-то кричит – её слова тоже подобны змеиным. Но местные жители не слышат этого, они околдованы. Им чудится, будто они понимают её. Кто-то шепчет внушенное: «Я хотела помочь!»

Лживы порождения Тьмы слова и уста, и черны их помыслы!

Слова Ритуала царапают горло, а мысли путаются:

– Más-Lucent... dame fuerzas!..

Ведьма снова кричит, её речь, незнакомая, демоническая, сотрясает мироздание. «Иди ко мне» – шепчут околдованные. И только крепче сжимают камни в руках.

Я знаю, что она зовет меня, и стою, едва не разрываясь на части…

Не слушать! Не поддаваться!

…Agua y piedra, y el aire…

Пламя охватывает одежду – жалкие лохмотья, волосы – лохмы серые – взвиваются вверх и трепещут, пламя пляшет в змеиных глазах…

Таких прекрасных, таких завораживающих…

…vivos y muertos serán limpio!

Слово за словом, борясь с наваждением…

…Gracia descenderá sobre la tierra de Más-Lucent!..

…О, Пресветлый! Вода и камень, и воздух, и живые и мёртвые да очистятся! Да снизойдет благодать на землю Пресветлого!

…De la redención y salvación…

…В искупление и во спасение…

– Она святая! – чей-то исступленный крик всколыхнул толпу.

Упрямо качнуть головой.

Не можешь взять меня, ведьма, пытаешься влиять на толпу? Прочь, наваждение!

...aceptar el sacrificio!

…эту жертву прими!

Светлым росчерком покидает тело ведьмы очищенная душа – не наваждение ли? Шёпот-шелест доносит (или чудится?) слова повторённые:

«В искупление и во спасение жертву мою прими!»

И врывается в мою грудь, наполняя силой.

И болью.

Горькой, неизбывной, невыносимой…

А вокруг начинается то, что останется в памяти народа навеки.

Мгновенно чернеет прежде скрытое тусклой пыльной пеленой небо, и разражается сильнейшим ливнем, каких не видели здесь десятилетиями. Он гасит голодное пламя.

Но поздно! Слишком поздно, я знаю, что она умерла. Я убил её!..

А ливень бурными потоками смывает пыль и нечистоты, он очищает воздух и, кажется, выполаскивает саму проклятую силу, отравляющую наш мир…

На глазах моих творится невозможное, невероятное, истинно Божественное Чудо!

А мне хочется умереть от осознания непоправимости…

Соратники удивленно переглядываются, смотрят вокруг и на меня неверяще, – ведь им не пришлось ничего делать. Ни концентрировать отнятую у ведьмы силу, ни применять её.

Это Чудо творят не инквизиторы Пресветлого…

И даже не я, Тафин Сой-Садоро, хефе группы чистильщиков…

Неужели сам Пресветлый?

Почему я в это не верю?..

– Она святая! – уже хрипит, бросаясь мне в ноги, околдованная ведьмой женщина. Но околдованная ли?

А если ошибка?

О-о, зачем я всё ещё жив?..

«Ты найдешь меня в веках, и всё будет иначе»…

Этот голос… я слышу его? Или просто схожу с ума? Неужели Она говорит со мной?

«Не забирай талант у людей, кем бы они ни были! Никогда больше. Вырванный дух обречён на ненависть, а её и так много в твоём мире. Она отравляет его».

Похоже, слышу. Но о чём она говорит?

«Вы губите свой мир».

– Мы его спасаем! – возражаю я привычной фразой. Вслух. Хорошо, что вокруг слишком шумно. Люди плачут и смеются, исцеляясь от недугов, они славят нас и Пресветлого.

«Убиваете! В ненависти нет спасения! У вас даже лечить волшебством нельзя. Помнишь тварь, которая пыталась защитить ведьму?»

– Её демона?

«Её ангела».

– Ангела? – поражаюсь я. – Как может ангел быть богомерзкой чёрной тварью?

«Её ангел-хранитель, её талант был осквернён. Осквернён духом твоего мира. И проклят отчаяньем людей».

– Но для того мы и приносим жертву, чтобы очистить мир от зла! – горячо заверяю я, но сам уже чувствую, что грешу против истины. И волосы шевелятся на голове, а по спине пробегает холодок.

«Увы, вы делаете иное, – грустно подтверждает мой незримый собеседник. – Отнимая талант у колдунов, вы полученной силой его изгоняете зло из места, в котором чаруете. Но зло не исчезнет, мало того, его станет больше ровно на одну искалеченную душу».

Ливень стихает, и сквозь дыры в облаках пробиваются живые лучи солнца. Сотни радуг мерцают то ближе, то дальше, сверкают омытые крыши и шпили, сияют лица людей, возносящих хвалу Пресветлому. Тела мёртвых на глазах обращаются в прах, сквозь него ввысь стремятся побеги растений, а в плесневелых когда-то фонтанах, единственных в этом городе источниках воды (и заразы), плещутся белые карпы, любители чистой воды. И птицы! Со всех сторон летят птицы, бежавшие из города, спасаясь от голодных людей, птицы несут в клювах зерна, бросая их новую почву, и те тут же проклёвываются и пускаются в рост.

Люди славят нас. И это звучит, как насмешка. Лишь околдованная ведьмой женщина рвется к своей «святой», заливаясь слезами, её удерживают два помощника. Кажется, она одна понимает, что…

– Это ведь не мы сделали, – я не спрашиваю, но слышу ответ в голове.

«Не вы. И не ваш ненасытный Пресветлый. Это сделала Сигаалль, принеся себя в жертву».

Теперь я знаю её имя, и едва удерживаюсь, чтобы не взглянуть на неё. На то, что от неё осталось. Но мне кажется, если я посмотрю, я перестану слышать голос.

«Может, тебя это утешит, – продолжает он, – сожжение помогло ей. Сиг погрязла в вашем мире, оскверненная ненавистью, витающей в воздухе, опутанная проклятиями тех, кому не смогла помочь».

Я хочу спросить многое, но наш странный разговор прерывает Со-Ринеро, мой главный помощник. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не прогнать его. Но он, так же, как и я, понимает, что Чудо – не наших рук дело, и растерянно смотрит на меня, ожидая распоряжений.

– Проведи тщательное расследование преступлений, точнее деяний нашей ве… этой женщины. Если кто-то считает её святой, не одергивай, пусть объяснят. Начни с той особы, – указываю на околдованную женщину. Похоже, единственную из местных, чувствующую, что случилось.

– Мы поспешили с вердиктом? – задает помощник вопрос его тревожащий.

Я и так знаю ответ на него. Но голос в голове – не тот свидетель. Для признания святости нужны свидетели среди местных.

– Ты молод и честен, Со-Ринеро, я знаю, что ты найдешь истину, какой бы она не была. До готовности отчёта меня не тревожить. Иди! – говорю я, бросая случайный взгляд на прикованную к столбу ведьму, и замираю.

На мгновение мне кажется, что она жива, что огонь не повредил ей, лишь опалил одежды, обнажив красивое, хоть и истощенное тело. Серые волосы словно очистились от грязи, засияли лунным серебром. И это тоже – часть Чуда.

И я жду, затаив дыхание, что девушка откроет свои неземные глаза и снова позовет меня. Но, под моим взглядом она – осыпается пеплом.

И пеплом осыпается мое сердце…

«Понимаю твою боль, – шелестит в голове грустный шёпот. – Ей тоже было очень больно, но она знала, с кем и с чем столкнулась. Как печально для неё закончился поиск Легендарной любви. Впрочем, с ним всегда так. Творец не любит, когда нарушают его законы».

– Кто или что ты? – решаюсь спросить я.

«Я отнятый тобой её хранитель, я – её последний дар тебе».

– Дар?.. Но разве достоин её даров я? Её убийца…

– Но разве достоин её даров я? Её убийца…

«У каждого свои недостатки», – философски замечает голос в голове, и Лина с удивлением узнает в нём ворчливые интонации Лисса.

Видение померкло, острота ощущений притупилась, Лина удивленно поморгала, и потянулось рукой к затылку – задумчиво почесать. Рука прошила голову – и от неожиданности девушка и вовсе села. Одним сознанием.

Встряхнулась и огляделась по сторонам. Хранители подозрительно молчали, ей тоже не особо хотелось говорить. Точней, не то, чтобы не хотелось, просто мыслей и вопросов было слишком много, и на некоторые, похоже, она могла ответить и сама. В памяти всплывала новая – или же верно сказать: очень и очень старая? – информация.

Расследование Тафин Сой-Садоро всё-таки провел. Повторное и доскональное – первое оказалось слишком поспешным, хотя все улики были на лицо: беснующаяся ведьма, демоническая тварь, ненависть толпы и много, очень много трупов. Чего ещё нужно для скорого приговора? И всё же девушка, которую он сжёг как ведьму, не была ею.

По крайней мере, изначально.

Откуда она взялась, выяснить не удалось, зато было ясно как день, что она лекарь, она вылечила уйму народа и советовала излеченным уходить из города, говоря, что для жизни эта местность не пригодна. Впрочем, тут целый мир становился всё менее пригодным для жизни.

Та женщина, которую изначально он счёл околдованной (её звали Анкарин), оказалась одной из первых излеченных и покинувших вместе с детьми гиблое место. Она снова вернулась в город, приведя с собой нескольких друзей поклониться Святой, а тут – костёр. Анкарин, не задумываясь, бросилась к инквизиторам в попытке остановить этот ужас. Смело, но глупо. Если бы здесь был не Тафин со своей группой, а любой другой инквизитор Пресветлого, последовательницу ведьмы сожгли бы рядом, не разбираясь. Хотя, насчет глупости, Тафин ошибся, Анкарин была готова пойти на костер вместо своей святой, или вместе с ней, и даже принести жертву, такую же, как она. Она ещё долго требовала себя сжечь, чтобы хоть немного очистить мир и исправить то, что они натворили, но потом получила предложение получше. Какое – Лина не вспомнила, решила, что уточит у хранителей.

Позже, когда весть о чудесном очищении города разнеслась по округе, сюда потянулись и другие люди, вылеченные колдуньей-лекаркой. Да и просто люди. Они опасливо поглядывали на инквизиторов, но подходили к месту сожжения святой и возносили благодарственные молитвы.

Молитвы не Великому и Многомудрому Пресветлому, а Святой Сигалин, и инквизиторы этому не препятствовали.

Голос в голове Сой-Садоро назвал его ведьму иначе, чуждым именем, не прижившимся в народе, и Тафин оставил его для себя. Святая Сигалин стала спасительницей Прометиды. А Сигаалль, чудесная и неповторимая, – его наваждением, мечтой и целью поиска в веках. И он чувствовал, а может это нашептывал таинственный голос, что ему придется выйти за границы привычно бытия, чтобы найти её.

Но пока у него осталось много дел в Прометиде – свергнуть Пресветлого, не по праву назвавшегося богом, и прекратить безумное осквернение мира. И отомстить, отомстить за эту дикую ошибку, ибо только месть могла утишить боль выжженного сердца.

– Неслабые планы, однако, зародились у нашего Тафина, – отметила Лина задумчиво.

«Угу», – согласился Лисс.

– И как? Воплотил?

«А то! Чуть сам богом не заделался, вместо Пресветлого! – воодушевленно заявил Лисс, а Тани добавила голосом зомби:

«Но умер вовремя».

– Не поняла…

«Ай, это долгая история, – заюлил лис-хранитель, словно ему на хвост наступили. – И раз уж ты не вспомнила её, то не стоит тебе о ней и знать. Главное, что мерзавца этого Таф изничтожил, а что сам при этом помер – это уже не важно. И даже полезно. К тому же с ним оставались мы, а с нами не пропадешь».

Невидимая Тани устало вздохнула, явно закатывая глаза.

«По-моему, кто-то нахватался хомячьих замашек», – пробормотала она.

– Так, стоп! – Лина вспорхнула сознанием под потолок, едва не прошив его насквозь. На тело, оставшееся внизу, даже не посмотрела. – Вы? Зачем вы? Вы оба?

«Ну, Лин! – возмутился Лисс. – Ты порой просто непробиваемо тупишь, честное слово. И ладно ещё – раньше, но сейчас, когда с тобой двойная доза таланта!»

«Она не хочет в это верить, что непонятного? – вступилась за хранимую Тани. – Она даже предпочла его глазами смотреть, чтобы не прочувствовать снова. И, пожалуй, лучше бы она совсем не вспоминала».

– Это была я? Это всё-таки была я… я и Фил, наша первая встреча.

«Яркая вышла встреча, ага. Ой!.. – похоже, призрачный Лисс схлопотал призрачный подзатыльник. – Ой, хватит тут трагедь разводить! Что было, то было, и даже не они виноваты, это всё шуточки Каверзного».

«Не шуточки, а закон, и ты допрыгаешься! Вот обратит он на тебя внимание и превратит нас в пыль первозданную».

«Тоже вариант – никаких тебе забот и поисков, знай, кружись в пустоте бесконечности, и не надо париться с этими… ыы…мм»

На сей раз кое-кому закрыли рот. Лина вернулась в тело и прочистила горло – возня хранителей насторожено утихла – и заявила. Не вслух, благо, – мысленно, но со всей строгостью, на которую была способна:

– Так! Если вы сейчас мне всё-всё не расскажете, я сама вас в пыль превращу!

Картину прошлой жизни скиталицы Сигаалль более-менее удалось восстановить через час. Что-то Лина вытрясла пинками и угрозами из хранителей, что-то вспомнила видениями.

Не спроста Тафин Сой-Садоро, бывший инквизитор Пресветлого и будущий его убийца, не смог выяснить, откуда пришла Сигаалль. Для легенды Святой Сигалин её происхождение стало прикольным бонусом:

«Из пепла гибнущего мира пришла и пеплом обернулась, чтобы его возродить».

Город, где она погибла, стал раем на земле, и получил имя мира – Прометида, обетованная. До того, как Тафин уничтожил выскочку Пресветлого (и сам погиб), мор в город не вернулся ни разу, люди в нём исцелялись (и плодились), а земли родили урожай за урожаем.

Пресветлый оказался мерзким колдуном, придумавшим – или раскопавшим в неких анналах – ритуал отнятия и осквернения дара человека. Сначала лично, потом через систему инквизиции. Полученной силой Пресветлый, отказавшийся от имени (небось, был в розыске во всех мирах), мог творить чудеса, но постепенно превращался в демона. Так что вовремя в мир заглянула скиталица Сигаалль.

Хотя для себя – очень не вовремя. Зайди она хотя бы неделей позже, всё могло сложиться иначе. Но на всё – шутки Каверзного, как выразился Лисс, мол не любит Творец, когда разделённое им – соединяется.

К смене мест и миров юная волшебница успела привыкнуть. Представительница третьего выпуска школы скитальцев, она повидала уже многое. Но к тому, с чем она встретилась в этом творцом проклятом мире, Сигаалль оказалась не готова.

На пару мгновений Лина погрузилась в видение. Она увидела своё прошлое воплощение словно со стороны, и, глядя на него, не смогла удержать слёз. Заострившиеся скулы, тёмные провалы глаз, изредка поблескивающие тусклым золотом, впалые щёки, исхудавшие руки с изломанными и обкусанными ногтями. Когда-то добротная одежда растрепана в лохмотья, и никто не угадает, что же на ней было изначально надето. Накопители в браслетах – обязательный неприкосновенный запас – разряжены в ноль, все зелья и травы закончились ещё месяц тому, и пополнить запасы нужных травок негде – в этом гниющем мире нет ни одного чистого леса, а если и есть, то слишком далеко. Да и некогда Сигаалль за ними ходить, и зелья варить ей некогда, как и спать, и нормально питаться…

Сигаалль Диарвери родом из небольшого нового мира. Жители его – люди, – к волшебникам относились странно. Одаренных детей, а встречались такие редко, они отдавали скитальцам, как только проявлялся дар, отдавали с давних пор, ещё до того, как появилась школа Скитальцев. Маленькую Сиг отдали – когда ей и пяти лет не исполнилось. Свою семью девушка не помнила, и после окончания учёбы домой не спешила. Зато побродить по мирам было очень интересно.

Вырвавшись из-под опеки наставников, Сигаалль искала место, где сможет применить свой талант лекаря, необязательно с целью заработка, для начала не помешала бы практика. Безымянный город, охваченный мором непонятного происхождения, показался ей подходящим местом. Лечебных зелий с собой у неё было немного, но вокруг было разлито столько духовной силы, что Сиг не сомневалась – она вполне обойдётся заклинаниями. И помощью хранителя – её верной серебряной Чайки.

При упоминании Чайки в мыслях Лины скользнула смутная мысль, что где-то она уже слышала о чайках…

А, точно, Фиш боялся, что чайки на море сожрут его вместо рыбки!

Серебряной Чайке, хранителю девушки, идея остаться в этом мире не понравилась. Птичка настойчиво советовала Сиг покинуть этот мир, или хотя бы вернуться к наставникам за помощью.

– Да ладно, смотри, сколько силы здесь. Тут я не выдохнусь никогда! – к тому же к наставникам совершенно не хотелось, они могли и отказаться работать задаром – а из несчастных жителей города вряд ли удастся выжать хоть какую-то плату.

«Силы много, но она порченая, – возражала Чайка. – Она – из множества мучительных смертей и ненависти. Ею нельзя лечить. Её тебе даже просто впитывать в себя не стоит».

– Да? – удивилась Сиг. – Но я же впитываю её, смотри, – она создала меж ладоней маленький сияющий росток бамбука.

«Просто я её очищаю, пропуская сквозь себя, как сквозь сито».

– О! Какая ты умница! Значит, для лечения так и поступим.

Итак, Сигаалль не вняла доброму совету, боясь потерять время. Ведь вокруг умирали люди, и хуже всего было маленьким детям. С них она и начала свою миссию.

Кроме того, было что-то ещё, какое-то странное, но приятное чувство, из-за которого ей не хотелось уходить. Может, думала волшебница, это правда? Может она, в самом деле, встретит здесь Легендарную любовь? Как это будет прекрасно – он придет к ней, моля о спасении, она излечит его, и вместе они спасут весь мир, ведь для встретившихся половинок отражения Творца – нет ничего невозможного. Или почти нет. Легендарная любовь – о, это было бы так здорово!

Впрочем, о романтических мечтах Сиг со временем забыла. «Миссия» оказалась из монотонных и выматывающих, не столько физически, сколько морально, но юная волшебница не боялась трудностей. Она лечила и детей, и их родичей, и просто оказавшихся рядом людей. Она ходила по городу, заглядывая во все дома, спешила на зов, радовалась каждой спасенной жизни.

По настоянию Чайки она советовала исцеленным уходить из города, и ушедшие разносили весть о ней по округе.

«Чудесная целительница пришла спасти нас! – шумела народная молва. – Она послана небесами! Её взгляд подобен солнцу тёплому! Спешите прийти к ней и спасетесь!»

Ей больше не приходилось бродить по городу, больные сходились-сползались к ней сами, помогали идти другим, несли-волокли третьих. Десятых, сотых...

Благодарили, возносили хвалу, дарили ценности, даже золото.

Сиг была счастлива: она несет людям добро, спасает их, а благодарность их выражается в прекрасном солнечном металле! В родном мире Сигаалль золота не было, а если и встречалось, то невероятно редко, как сувенир из других миров. Кстати, золотом платили скитальцы за одаренных детей. А ведь золото так шло к её глазам. Любовь к солнечному металлу была маленькой слабостью Сигаалль. Впрочем, она не просила денег, она вообще ничего не просила. Люди тащили ненужное добро сами – в чём ценность денег, если купить на них нечего? Мор и голод сделали бессмысленными сияющие кругляшки, и даже Сигаалль по истечении трёх недель, больше радовалась корке чёрствого хлеба, чем золотому украшению.

Пока же волшебница не унывала, хоть и уставала до мушек в глазах. Сил в мире, действительно, хватало, Чайка-хранительница очищала силу ещё до того, как её использовала Сиг, так что всё получалось отлично. Правда, Чайка перестала показываться в птичьей форме, предпочтя раствориться в хранимой, чтобы быстрей и надежней чистить отравленную силу, не отвлекаясь на окружение.

А людей становилось всё больше. Вскоре весть о «Святой Сигалин» (местные переиначили её имя на свой лад) разнеслась по окрестным селениям. Люди приходили и днём, и ночью. И «святая» никому не отказывала. Питалась тем, что подносили, но продукты попадали к ней редко, так что чувство голода почти не покидало её. Спала мало и прямо под открытым небом, на площади, возвышавшейся над городом и, благодаря этому, лишенной потоков нечистот. Там же и лечила, просыпаясь.

Когда случилась первая беда, Сиг провела без сна несколько суток, пока не отключилась от истощения. Выспаться так и не удалось, рядом разгорелся скандал благоразумных больных и отчаявшихся. Последние требовали исцеления, грозясь тут же умереть, проклиная.

Девушка поднялась в полусне, дрожа от слабости, борясь с впервые возникшим желанием бежать прочь из этого мира, и призвала силы. Но…

Её Чайка вымоталась не меньше хозяйки-хранимой и отключилась вместе с ней. Сиг же, привыкшая чаровать, не задумываясь об очистке силы, использовала сырую порченую силу.

Стоит ли говорить, что пациенты стали корчиться в муках? Стоит ли говорить, что изумленные проклятия посыпались на Сигаалль со всех сторон?

Чайка, запоздало спохватившись, приняла на себя удар проклятий, а Сиг, пытаясь исправить нанесенный вред, понимая, что с силой мира сделает только хуже, растратила половину неприкосновенного резерва из амулетов. Настало самое время бежать, но оставалась ещё половина запаса, пять амулетов. А люди затихли.

И так хотелось спать…

Наутро среди окружавших её пациентов нашли пару умерших, хорошо хоть они пришли сюда сами, и некому было за них мстить, лишь опасливый ропоток пронёсся по толпе. Зато явились новые больные, снова привели детей, и Сиг с отчаяньем узнала близняшек, которых уже лечила в самом начале.

Болезнь возвращалась. Антисанитария, отбросы вместо еды, голод и чёрная энергия ненависти и смерти творили злое дело. Будь волшебница не так измотана, она осознала бы свою главную ошибку: здесь нужно чистить город, чистить всю силу сразу, а потом уже спасать людей – кто ещё будет жив. Сама она не способна на такую масштабную работу, разве что – принеся себя в жертву. Чайка была права, нужно было бежать за помощью, лишь придя сюда.

Сиг же продолжила вскрывать отдельные нарывы, но гной прорывался всё в новых и новых людях, болезнь возвращалась к исцеленным, а жители города всё больше озлоблялись, всё чаще доносились шепотки: «Ведьма, это она принесла несчастье в наш город! У неё змеиные глаза! Она пьет наши силы!». Кто-то шикал, спорил и защищал её: «Да какое же «пьет наши силы»? Посмотрите на неё – на ней же лица нет, совсем себя в сабан загонит! Где же «принесла-то», до её прихода мор уже лютовал две недели!»

О «Святой Сигалин» больше не вспоминали.

Всё реже удавалось спасти больных, всё реже звучали слова в защиту, всё больше проклятий – сильных, посмертных – летело в волшебницу, и всё чаще Чайке приходилось защищать хозяйку вместо очистки силы. Один за другим истратила Сиг ещё четыре амулета. Оставался последний. Ей нельзя было здесь больше задерживаться. Она давно уже нарушила непреложное правило для мага-скитальца: если осталось меньше половины неприкосновенного резерва, нужно уходить. Как минимум за подмогой.

Только…

– Ещё один, – обещала себе волшебница, вновь приступая к лечению, – вот этот мальчик, он ведь точно умрет, пока я найду желающих помочь и вернусь.

И снова поддавалась чьей-то мольбе. А физическая усталость камнем давила к земле, не давая подняться.

Крик и плач обезумевшей от горя матери разнесся по площади, из пятерых её деток младший умер, остальных – лихорадило всё сильнее. Женщина и молила, и проклинала, а Чайка, принимая проклятия, не справлялась с очисткой сил, пришлось истратить последний амулет, но излечить удалось лишь троих, четвёртый самый слабый не выжил.

В Сигаалль полетел первый камень.

А в северные врата города вошел отряд инквизиции, по главе с хефе Тафином Сой-Садоро.

Суд был коротким.

Отряд встретили выжившие жители и привели инквизиторов к «источнику скверны» – на центральную площадь. Там в окружении множества мёртвых тел и немногих живых бесновалась ведьма. В неё летели камни и проклятия, она отбивалась волнами сырой проклятой силы и напускала на окружающих птицу-демона. И никто не узнал бы в этом монстре прекрасную серебряную Чайку.

Опытные инквизиторы быстро скрутили отчаянно сопротивляющуюся женщину, сковали наручниками из пустого железа, ограничивающими способности к колдовству. Затем опросили свидетелей, как один подтвердивших, что ведьма принесла в город мор, обманом, прикинувшись лекарем, она забирала души умирающих и выманивала золото. Золота действительно было много. Набитого в карманы, беспорядочно разбросанного вокруг, грязного и блеклого, как сама ведьма.

И глаза её были золотыми – змеиными.

Тафин Сой-Садоро, хефе отряда инквизиторов, чувствовал необычайный подъем, находясь рядом с этой ведьмой, – казалось, он может свернуть горы и вычерпать моря, лишь пожелай. А ещё – его неодолимо влекло к этой страшной и странной женщине. И с этим влечением он стоически боролся. Ведьма протягивала к нему закованные руки, пыталась говорить, но слова не были свойственны ни одному наречию Прометиды, её понимали только местные жители. Но их язык Сой-Садоро знал, и прекрасно слышал, насколько отличается то, что говорит ведьма, от того, что слышат местные. Они были явно околдованы. Как и он.

Как и он…

Даже закованная в пустое железо, она продолжала чаровать!

Доказательств для вердикта оказалось более, чем достаточно, к тому же жертва нужна была срочно, городок погибал от избытка тёмной силы.

Костёр сложили тут же, по всем правилам искусства Пресветлого: помощники расчистили площадку, окружили столб с прикованной ведьмой сложным узором из линий и символов, замыкая его знаком Пресветлого. Всё верно, самим инквизиторам не справиться с очисткой целого города, и последний призыв обращается за помощью к Пресветлому, дабы свершилось чудо.

Маленькое временное чудо…

Уже через год, может меньше, мор вернётся в очищенный город. Но в этот год – здесь можно будет жить. А потом сюда снова придет инквизиция.

Вся жизнь – движение от костра к костру…

Ослабевшие горожане с надеждой следили за инквизиторами. И лишь недавно вернувшаяся в город женщина, Анкарин, была не согласна с вердиктом.

«Она – Святая!» – кричала бедная женщина. Но она опоздала.

А может – пришла вовремя. Именно этот её возглас, её вера в чистоту души спасительницы её детей, подвиг Сигаалль на последнюю жертву. Она отдала свой Дар добровольно, до того, как его вырвал бы из тела ритуал, до того, как на него наложил бы лапу Пресветлый.

«Ты найдешь меня в веках, и всё будет иначе».

Как грустны и смешны шуточки Каверзного – её половинка отражения действительно жила в этом мире. И пришла её убить.

Подаренная Чайка стала нитью, связавшей их, даже после смерти Сигаалль.

После этого, или одновременно с этим, волшебница пропустила через свою душу все силы, до которых смогла дотянуться. Чёрные, полные страдания и ненависти силы мира – очистились, выплеснулись на город целительным дождем, коснулись его блаженными лучами солнца, сделав это место недоступным для зла. Если не навечно, то на долгие века.

Но «Душа света» – не то заклинание, которое по силам одному магу, если только он не готов пожертвовать собой…

...«Ты найдешь меня в веках, и всё будет иначе»…

«Держи! Держи его крепче!!!»

«Шер, ты понимаешь, кому ты этого говоришь?»

«Я верю в тебя, ты у меня сильный!»

«Угу, сильный, но лёгкий. Лучше поторопи Дока».

«Да уже мчит наш мессир, крысявы его на выходе из Академии перехватили».

Фикс его знает, почему Шеннон очухался именно сейчас, когда Ники с Вороном решили ещё попрыгать по мирам, подходящим по времени к тому, в котором потерялась Линка, а Док надумал выбраться на Полигон – очень уж его нервировало долгое отсутствие Дайры: «Бездельница! Отпуск у неё! А работать кто будет?!»

Месяц, считай, внучек ректора валялся скромненько, признаков жизни почти не подавая (дышал – на том спасибо), и как только все свинтили – пришел в себя, рыба. Фиш прямо. Конечно, док накрыл его щитом, чтоб не натворил чего, едва очнувшись, мало ли, что он там вспомнит, но он, видимо, решил убиться об этот щит. Он так на него бросался, что нам с Шерой (сиделкам, шивров Доку за пазуху!) было страшно на это смотреть! Пришлось действовать мне – Великому Шимарису.

Сильному, но легкому, – как я уже говорил.

Впрочем, встреча со мной поразительным образом утихомирила буйство пациента. Небось, очень ему странно было встретиться с собой мордой к морде. Ну, или его поразило, что я беспрепятственно проник сквозь преграду, о которую он только что убивался, – просто щит был односторонний. По крайней мере, Фил уже минут пять валялся на постели, а я сидел на его подбородке, таращась в его глаза – то в один то в другой, – и, поджидая возвращения Дока, перекидывался мысленными шуточками с Шерой.

О, а вот и Док!

– Ну-у, кто тут у нас проснулся? Внучек у нас проснулся, – засюсюкал Док в своей любимой дурацкой манере. – Ну что, моя радость, как самочувствие?

«Он бы ещё чайку ему предложил, розовенького», – я покосился на Шеру, та закатила глаза и меленько захихикала. Безумное чаепитие, устроенное Доком для Мурхе месяц тому, моя любовь наблюдала с превеликим удовольствием и запомнила надолго.

Я слез со сторожевого поста на подбородке бывшего соседа по черепу, Шеннон приподнялся на локтях, но буйствовать больше не пытался. Признаков узнавания он тоже, увы, не демонстрировал.

«Кажется, всё ещё хуже, чем мы подозревали. Но, может разум к нему ещё вернётся», – подумал я. И вздрогнул, услышав хриплый голос Шеннона. Особенно, когда осознал, что именно он сказал. Сказал как-то грустно, даже обреченно, но достаточно отчётливо.

– Ну что, Шим, потерял ты свою хозяйку… – сказал, и снова отрубился.

Даже не знаю, радоваться или грустить?

– Да уж, – после затянувшейся паузы проворчала Лина. – Печальненькая история.

Как ни странно, даже в видениях с полным погружением Лина не ощущала всей возможной боли и ужаса, точнее не принимала их как свои. Да, было жаль Сигаалль, как жаль было Жанну д’Арк при просмотре кино. Ну, может, немножечко жальче. Она даже больше сочувствовала Тафину Сой-Садоро: по ошибке сжечь невинную, да ещё и половинку отражения, попутно выяснив, что и предыдущие жертвы его огня были так же невинны, и жить с этим остаток дней, брр! Но и его Лина ничуть не ощущала, как своего Филиппа.

Впрочем, с Тафином всё было сложным и недосказанным. Подробности его мести Пресветлому, ставшей смыслом его жизни после гибели Сигаалль, выяснить не удалось, ни угрозами, ни мольбами, ни наводящими вопросами. Но складывалось впечатление, что история была тёмная. По крайней мере, оба хранителя казались довольными тем, что Тафин, сразив Пресветлого, погиб сам.

Да, история явно была тёмной, или как минимум мутной.

Но время поджимало, и дел Лине с хранителями предстояло туча тучная. Нужно было разобраться со своими способностями в этом мире, прояснить ситуацию в целом, поговорить со Злым-Презлым спецом по душам и убедить её отпустить. Может даже стоит вызвать на разговор маму и выяснить, что они сделали с сестрой.

Хранить секреты скитальцев девушка не собиралась. Если они не могут ей помочь – флаг им в руки и попутный ветер в спину. Но на нуль-точку нужно попасть, обязательно. Уж от самой-то Лины привратник не отмажется, выйдет к ней, как миленький. М-да, только бы не переоценить свои силы. Накопителей с неприкосновенным запасом у неё не было вовсе.

Хотя… вот же, глупая! Как она до сих пор не догадалась спросить:

– Ребят, вы знаете ид этого мира?

«Ид? Нет. Мы тебе что, метримундики?»

– Иногда – очень похожи, – хмыкнула Лина, невольно представляя, как выглядели бы метримундики, будь они живыми существами.

Жаль, всё было бы до безобразия просто, знай они хренов ид мира. Значит, план прежний.

О том, как дела у брошенного хранителями Филиппа, Лина старалась не думать до поры до времени, но, Лисс сам напомнил о нём.

«Оп, у нас проблема, – тревожно пробормотал хранитель. – Кажется, мой хомячок очнулся».

– Хомячок? Филипп, в смысле?

«Ага. Привык я к нему, пушистому».

– Но он же вернулся в своё тело, нет?

«Да, ещё при перемещении отсюда».

– А почему тогда – проблема? – не поняла Лина. – Погоди, а откуда ты знаешь?

«Я перестал его ощущать».

– О нет… – в глазах резко потемнело, и задрожали руки. Вот теперь ей стало действительно страшно – страшно даже подумать, почему хранитель перестал ощущать своего хранимого.

«Спокойно! – Лисс заметил её состояние. – Если он помрет, поверь, ты почувствуешь это сама, и сомнений у тебя не останется. Он жив, просто пока он был без сознания, он отчасти был связан со мной, а сейчас он полностью погрузился в тот мир».

– То есть, это хорошо?

«Не сказал бы, лучше бы он и дальше валялся в отключке. Понятия не имею, что он там отчебучит, без царя в голове-то».

Тани прыснула:

«Позвольте представиться, Царь, очень приятно. Очень приятно, Царь. Ага, ты от скромности не помрешь, Ли».

«Да я вообще не помру, не волнуйся».

– Отставить балаган! Времени в обрез! Надо действовать!

«О, созрела, наконец, деятельная натура», – спелись ехидные хранители.

Держись, моя любовь, я скоро буду.