Хранители Академии. След Чайки

17.3

Да. Бардак начался ещё на крыше небоскрёба, когда маленькая зеркальная дверца, ведущая в его недра, приоткрылась, и из-за неё показалась Натали. За её спиной шушукалась знатная толпа из родных Лины и очень серьезных людей в чёрных очках и костюмах, на которых ни Лина ни родичи внимания не обращали, радостно обнимаясь, знакомясь со слегка смутившимся Филиппом.

Затем, весело переговариваясь, мы добралась на лифте до уровня метро. Там куда-то потерялись почти все люди в чёрном – они словно вдруг позабыли зачем и с кем сюда пришли, и только один спец увязался за нами следом. А ещё по дороге мы надыбали Латику и её братца-Серого, с которыми Линка тоже счастливо обнималась под прищуренным взглядом Шенонна.

На метро наша компашка добралась до станции Старая Одесса, а там нагрянула в гости к дяде Семе, и уже у него в чайном дворике со скульптурами до глубокой ночи гоняла чаи с плюшками и прочими вкусностями, вперемешку с разговорами.

Правда, Шеннон пытался отмолчаться – и явно предпочёл бы вернуться с Линой в сферу абсы, но не сбегать же от знакомства с родителями и друзьями едва обретённой половинки. Так что право рассказчика досталось нам с Лиссом. Пламенный лис порхал над столом и вещал, а я работал транслятором, периодически нагоняя на слушателей видения для пущего погружения. Лисс частенько бессовестно привирал, а Начало истории и вовсе постарался умолчать, отыгрываясь на живописании наших последних приключений в мире, который в его рассказе назывался Миром Семерых богов.

Вот только ни Латика, ни затесавшийся в компанию спец, не забыли о странном феномене трёхлетней давности и божественном дитяти, и без предыстории обойтись не удалось.

Лисс всё же попытался скомкать тысячелетия в краткое:

– Они встретились, но не узнали друг друга, и она отдала ему свою удачу, своего хранителя. – При этом он протянул удлинившуюся полупрозрачную лапку к Лине и, поковырявшись где-то в её груди, достал за хвост упирающуюся Тандеркэт: – Вот, эту. Правда она тогда чайкой была.

Кошка посмотрела на всех волком, клацнула зубами на лиса, встряхнула серебристыми крыльями, обдав компанию роем жемчужных искорок, и нырнула обратно в хранимую.

– А без удачи – Сигаа… Лина быстро… погибла. Вот и пришлось моему подопечному искать свою жену в перерождении.

– Жену? А как же дитя?.. – разом удивились Сэш, придирчивый к деталям, и Латика, всю сознательную жизнь верившая в легенду о спрятанном в мире дитятке бога.

– Это всё неверная интерпретация сигналов от мира, – отбрил Лисс уверенно, но тут же начал путаться в именах и прочих показаниях. – Эр... в смысле Филипп… эм, тогда был на… значительно старше недавно переродившейся Линочки… и он был о-очень сильным. Собственно, он и был… богом. – Лис некультурно почесал за ухом ногой, разбрасывая вокруг ошметки пламени. – Но не в этом мире. Но они были э… мужем и женой. Да… – с умильно-несчастной рожицей рассказчик посмотрел на подопечных, окончательно запутавшись.

– Ну да, – подтвердила Лина. – Мы женаты. Были в прошлой жизни. В этой, наверное, не считается?

– Что значит, не считается? – возмутился Лисс, но затем, ярко вспыхнув, выдвинул идею: – Может надо повторить?!

– О, свадьба-свадьба! Чур я дружка! – вместе захлопали в ладоши Латика и Натали.

– Интересно, когда это они успели пожениться? – прищурился Сэш, не отвлёкшийся, в отличие от девчонок, на весть о возможной свадьбе. – Если «встретились – отдала удачу – погибла»?

Остальные согласно покивали, девушки притихли.

Шеннон прокашлялся, и даже отодвинулся немного от Лины, не выпуская, впрочем, её руки, сел ровнее, нахмурился и сжал губы. Чудь дернул щекой, словно отгоняя мошку. Или сомнение.

– Вообще-то, вы, как родители, наверное, должны всё-таки знать…– он уставился на Дмитрия и Юлию, и та тут же насторожилась, нервно схватившись за руку мужа.

– Перестань, – зашипела Лина. – Я даже по меркам одной жизни слишком взрослая, чтобы спрашивать разрешения и ждать одобрения.

Прозвучало грубовато, но я хорошо понимал, к чему бравада. Лина боялась, что узнай родители [всю] их с Филом историю, слишком расстроятся и уж точно никогда не одобрят её выбор. Хоть выбор этот действительно не зависит от чьего-либо одобрения.

А может, она боялась своих собственных сомнений.

Юлию Ковальски слова дочери ещё больше расстроили, и замять тему уже не получилось. Она, тема предыстории, зияла паузами в разговоре, пропущенным смехом в шутках и рассеянными взглядами. И Фил всё-таки решился.

– Мы неразрывны. Нам нельзя разойтись – даже если рядом нам будет плохо, порознь мы просто не будем жить. А где-то в будущем снова начнем поиск друг друга. Мы половинки единого целого. Это, – Шеннон невесело усмехнулся, – к тому, что ничего не зависит от вас. И всё-таки вы имеете право понимать, кто я такой.

– И кто я, если уж на то пошло, – добавила Лина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Фил коснулся её волос невесомым поцелуем.

– Впервые я нашел вашу дочь…

– Тогда ещё не вашу… – снова вклинилась Лина.

– …больше двух тысяч лет назад.

– Это я тебя нашла.

– А я убил…

– Я была ведьмой, помнишь?

– Неправда. Ты была святой.

– Святой? Я была полна скверны, я убивала всех вокруг…

– Ох, Лин, ты хоть знаешь, что тебя в том мире почитают до сих пор?!

– А?

– И правда, откуда тебе знать. Ты там почти богиня. Зато я – тёмный бог, твой антагонист.

– Что? – этот вопрос задало как минимум трое присутствующих.

– Но ведь ты не Пресветлый!.. – кажется, Лина была возмущена до глубины души. – Это же не ты, а он придумал способ воровать дар у людей, чтобы стать божественно сильным! И он же его реализовал, пусть и загребая жар чужими руками!

Только Фил грустно покачал головой.

– Я не он, ты права. Но я слишком далеко зашёл в своей мести. Боль от потери, осознание того, что я сам убил тебя, сводили меня с ума. Моя жизнь утратила весь смысл кроме жажды убийства, убийства того, кто повинен. В Мерцающие чертоги Пресветлого я ворвался чёрным ангелом мщения. «Букашка! Что ты можешь, ничтожество?!» – расхохотался колдун, ослепляя фальшивым солнечным ликом. Он не знал ещё, что со мной чистота твоей души, ставшая мне щитом, и мог ещё смеяться. Бой длился два дня и три ночи, и на исходе последней смешно ему не было. Вся Прометида полыхала зарницами, гром катился над землями, сотрясая их, достигая морей. Пресветлый так и не смог ранить меня. Я пронзил его чёрное сердце с первым рассветным лучом, но сияние утра тут же утонуло в излившейся из раны тьме. Осквернённая сила рекой хлынула прочь, меняя всё на своем пути.

А меня захлестнуло видением, я едва сам не захлебнулся от ужаса в потоке боли, злобы и ненависти, – в бледной тени, в воспринятых мной воспоминаниях чёрного мстителя.

Непостижимо отчаяние существа, напоенного отравленной силой и утратившего всякие цели. Осталась лишь ненависть к себе, живущему, когда её – нет. К любому, живущему в мире, где нет её…

Мерцающие чертоги преобразились, из ослепительно белых став антрацитово-чёрными. Чёрные шипы проросли вокруг трона мёртвого бога, под стать богу живущему. Чёрные мерзкие духи носились вокруг и шептали «убивай, убей же… ещё, ешшчоооо, ты можжешшшшш»…

И тогда распахнулись чёрные врата, и ненавистный свет больно впился в глаза, полные злобной тьмы. Пришедшие букашки тащили белые полотна с её ликом…

Они посмели своими грязными лапами марать её черты!!!

Убиииить!!!

Но лик, сорвался со знамени, рванулся навстречу белой птицей, горьким криком, пронзительным плачем…

Мир перевернулся, вспыхнул болью, а из груди тёмного бога проросли антрацитовые шипы…

Я открыл глаза.

Вокруг царила потрясенная тишина, лишь где-то в нервном припадке билась муха.

– Вот так всё и было, спасибо Шимарису, – Шеннон мрачно кивнул мне. – Я свалился, отступив перед ликом погубленной мною святой Сигалин, и упал на шипы у собственного чёрного трона. Повезло.

– Мой бедный, – глаза Лины полнились слезами. Танни выглянула из её плеча, недовольно фыркнула, заискрив, и спряталась снова.

– Моя чистая и добрая девочка, – Фил погладил девушку по голове. – Ты всё ещё удивляешься тому, что я там Тёмный бог, а ты олицетворение Света?

– Но так нечестно, ты же убил мерзкого колдуна и обманщика.

– Но кто мне мешал сохранить разум при этом?

– То же что и мне…

Лисс вспыхнул посреди стола небольшим костерком, привлекая внимание к себе скромному, и зачастил:

– Вы оба бедные. Во-первых, в том мире было слишком много зла. Во-вторых, встречи половинок никогда не проходят просто. Это закон Кав… закон Творца. И весь ваш путь – борьба с этим законом. Не парьтесь, в общем. Что было, то было, завяли помидоры, и боржоми не поможет… хм... не подходит. О, быльем поросло, вот.

Лис-хранитель явно пытался на этом прервать откровения, но Натали удивленно хмыкнула:

– А поженились-то они когда?

– Тьфу, – Лисс сплюнул пламенем, попав в чью-то чашку. – Связали судьбы они в следующей жизни. Но опять не срослось.

– Что же на этот раз? – тут же уточнил папа Лины, искоса наблюдая за незваным спецом, в чашке которого чай вскипел и испарился. Спец невозмутимо протянул опустевшую чашку дяде Семе, и тот споро наполнил её новой порцией.

На вопрос ответил сам Шеннон, остановив уже открывшего было пасть лиса.

И далеко не на одну чашку чая затянулся его рассказ.

О том, как перерождался, как искал, как находил и тут же терял, как отчаивался. О множестве жизней, отданных поиску и потерям.

О том, как запретил хранителям говорить с ним в следующей жизни, а особенно говорить о Ней. «Пусть всё идет своим чередом!».

Как родился в мире эрхов Эр-Шар, как болел неведомой болезнью, называемой Смерть Души. Как стал правителем, убив всех своих врагов. Как снова искал: силы, знаний. Как снова искал Её, искал, как источник могущества…

Как нашёл, как привёл к катастрофе, к крушению мира…

О клятве.

О погубленном сыне.

О Её мантре «Лучше бы мы никогда не встречались!»

Об очередной Её смерти в его руках, по его вине. О том, как удержал Её душу, не отпустив на перерождение, как стала Она его Чайкой. И его совестью.

О Семерке и Повелителе случайностей.

О возрождении Её мира. Для Неё.

О старце Хансу, о переосмыслении всего пути Эр-Шара. О планировании очередной встречи в череде неслучайных случайностей.

О воплощении этого феерического плана.

– Очень уж плавающий вышел план, только сейчас я понимаю, насколько глуп я был, планируя эту встречу. Не так, всё-всё шло не так, Лин. Причем, с самого начала. Тебе столько всего пришлось пережить… Вам всем…

Компания, проглотившая языки, покивала. По сравнению с тем, что пережили эти двое, все злоключения самой компании казались не более чем пылью.

Информации для не подготовленных умов оказалось больше, чем нужно для полного сноса крыши, и то, что гости всё ещё сидели ровненько и не пускали носом пузыри, было сродни чуду. Меня ежеминутно укрывало болью, яростью или ужасом Шеннона-Эршара, и я, с трудом, но сдерживал свои способности к трансляции, чтобы не добить несчастных слушателей, хотя самому хотелось выть и лезть на стену.

Шеннон же, несмотря на захлестывающие шквалы воспоминаний, говорил спокойно, даже с холодком. В словах чувствовалось осуждение самого себя, но без надрывного «нет мне прощенья!». Для него главным было то, что его простила Лин – она всё время держала его руку, смягчала его резкие высказывания о собственной роли в её, Лины, судьбе, и смотрела с таким сочувствием, что от него у меня шерсть вставала дыбом. Не знаю, то ли я ловил эмоции Шеннона, то ли это было моё личное потрясение.

После минуты тишины, Фил продолжил:

– Я думал, что учёл всё, – он горько усмехнулся, – но душа Лин вырвалась на перерождение, оставив со мной чайку-хранителя, сама же родилась в случайном мире. Это стало первым препятствием. Прежде чем позволить смерть и себе, я должен был отыскать её, вернуть дар.

Шеннон прокашлялся, непривычный к долгим разговорам, и дядя Сема тихий и потрясенный, но не менее гостеприимный, наполнил чашечку золотистым чаем. Фил благодарно кивнул, отхлебнул напиток и вздохнул.

– Хоть без тела преодолевать грань миров гораздо проще и быстрее, когда я нашел Лину, она была уже совсем взрослым ребёнком.

Невероятное счастье пронизывает его, и оно же сияет в детских глазах. Они темнее, чем его любимые почти забытые, но так похожи на них, что будь у него сердце, оно разорвалось бы от счастья и боли.

– Привет, моя девочка.

– Привет, Хансу.

Тут видение начинает двоиться: лицо ребёнка заслоняет небо и витающая в нём причудливая дымка. Лина тоже вспомнила их первую встречу в этом мире – и их память накладывалась в моем восприятии.

– Ты помнишь? – удивляется он и тонет в искренней детской улыбке.

– Конечно. Ты мне снишься. Ты сказываешь мне сказки. Ты перь буишь со мной всегда-всегда?

– Я не могу остаться надолго, малыш, – он чувствует, что мир выталкивает его, как чуждое, рвёт на части, выдирает силы помнить, кто он и зачем здесь. – Я должен улететь…

– Ты умираешь? Не умирай, Хансу! – любимые глаза наполняются слезами.

– Умираю. Так нужно. Но мы встретимся снова, я обещаю.

– Чесно-чесно?

– Чесно-чесно. А сейчас держи – это твое. Ты давно его ждешь.

– Котёнотек?! – восклицает его девочка. – Я давно жду котенотька!

– Котёнотек, да…

И в доверчиво протянутых ладошках проявляется маленький зубастый и хвостатый зверек, искрящийся силой.

Но котёнок слишком быстро растет. Слишком много силы в нём самом, в бывшем боге, для сухого голодного мира…

Лицо малышки искажает боль и удивление, но рук она не разжимает.

Он шарахается прочь, пытаясь унести смертоносный подарок, но сила истекает водопадом, обволакивает девчушку стрекочущими разрядами. Её боль раздирает его сознание…

– Нееееееееее-ет, – его безмолвный крик пригибает деревья к земле, и он ловит мысль: вылить лишнюю силу в мир.

Он несется прочь, сотрясая земли, скручивая воздух в тугие смерчи, вздымая жуткие волны цунами, куша города…

«Всё повторяется, я снова гублю её мир, теперь собственной силой», – очередная мысль ввинчивается в ослеплённое болью сознание.

Снова?!

Сквозь него пролетает огрызок газеты с датой «21.08.2047», выбитой на бумаге красным.

– 2047, – загорается в его памяти огнём, сменяясь другой датой, такой близкой и далекой, кошмарной и полной отчаяния.

Тридцать лет… тридцать лет на откуп случайностям…

– Замедлить, изменить… – Растворяющееся сознание живо теперь лишь в этом стремлении.

Он больше не чувствует боли Лины, он почти забыл о ней, зная лишь, что она жива…

– И закрыть дверь, уходя. – Потому что сильные маги – могут ускорить его замороженный мир…

Никого не пускать.

– Я вернусь…

Я вынырнул из видения, задыхаясь и ошалело моргая.

Тишина воцарилась надолго. Все присутствующие пытались осмыслить услышанное и – забыть ощущения от показанного мной.

Самым крепким оказался дядя Сема, он захлопотал по кухне, доливая всем чаю, притащил ещё вкусняшек, предложил было бутылочку «чего погорячее», но Фил тут же заявил, что Лине нельзя, а ему тем более:

– Здесь ведь нет желающих познать, что есть пьяный тёмный бог? – с долей горькой иронии уточнил он.

Желающих не нашлось. Мало того, от выпивки отказались все. То ли из солидарности, то ли на всякий случай, чтобы ноги не заплетались, если придётся драпать. Или чтобы не было шанса списать всё узнанное сегодня на пьяный бред.

Впрочем, постепенно все оттаяли, пережитые эмоции, схлынув, оставили по себе приятное расслабление, сродни опьянению. С наступлением сумерек уютный дворик с хорошей акустикой наполнился смехом и разговорами, дядя Сема, Сэш, папа Лины и, как ни странно, незваный спец травили байки и веселили компанию.

Кстати, гостеприимный хозяин похвастался новой скульптурой, и я с удивлением узнал в крылатой гипсовой фигурке – Мурхе. В больших очках и раздолбайской одёжке, и с длиннохвостым хомяком на плече. В левой ладони скульптуры лежала стеклянная сфера, назначение которой я понял ближе к вечеру – когда начало темнеть, она засияла ровным оранжевым светом.