Хранители Академии. След Чайки

ГЛАВА 7. Искусство жить в Одессе

На очень длинной – снизу верхнего пролёта видно не было – самоедущей лестнице, «эскалаторе» – придумают же словей! – мы ехали вверх, стоя на месте. Странное чувство, хочу я вам сказать. Я даже слезал с плеча Мурхе по брюкам на самый низ, к ступеням, рассмотреть это чудо. Ступени ехали вверх вместе с нами. Они были металлическими, рифлеными и воняли чем-то остро искусственным, отчего я раскашлялся и предпочел вернуться на насиженное место.

Где-то посредине ступени выравнивались, и мы с Мурхе, и довольно небольшим количеством людей пересекали эту площадку всё так же, стоя на месте. Несколько человек соскочили в сторону и ушли в…

«Музей катакомб» – гласила одна из традиционных семи табличек.

Я припомнил, что в Кантополе катакомбы располагались глубже самой станции метро, а здесь, наоборот, выше.

«Не хочешь в музей?» – не то, чтобы мне туда особо хотелось, но было слегка любопытно глянуть, чем отличаются местные катакомбы от Кантопольских. И что вообще можно выставлять в местных музеях.

– Там связь барахлит и сыро. И который год обещают, что верхние пруды вот-вот затопят каты, а следом туда засыплется пара ветхих зданий. Тоже, кстати, музейных.

«И вообще, ты боишься подземелий» – вспомнил я.

– Укушу, Фил…

Неуместные воспоминания об её укусах во сне я погасил шмелиным роем мыслей, и разговор заглох.

Для разнообразия мы вышли не на подземную улицу, вроде той, что осталась в спальном районе под памятным небоскрёбом, а на поверхность. Выход из метро, стоило отойти на десяток метров, скрывался в парковых зарослях, и вообще был оформлен довольно занятно: со всех сторон его веселыми узорами покрывала пестрая цветочная клумба. А над вершинами огромных раскидистых деревьев в небеса вздымались струи фонтанов. И хотя по мощи им было далеко до гейзеров в Кантополе, чудесное хитросплетение струй, словно послушных воле сильнейшего мага, впечатляло.

Лина сидела на бортике у фонтана, болтая босыми ногами в воде. Журчание воды сопровождала тихая мелодия, доносившаяся из фонтана, и казалось, что это поёт вода. Солнце уже близилось к закату, приобретя насыщенный оранжевый оттенок. Здесь, в Старой Одессе, здания его не заслоняли, вздымаясь над землей на три-четыре этажа, не больше. Казалось, мы сейчас на сцене амфитеатра, а роль зрительских рядов выполняли причудливые здания бизнес-центра, за которыми частоколом проглядывали однотипные небоскребы спальных районов. Дымка-оправа отсюда была почти не видна. Впрочем, рассмотреть окружающие Старый город небоскребы удавалось не отовсюду. Почти всё время обзор закрывали раскидистые деревья, гладкокожие платаны, каштаны с кистями колючих мелких ещё плодов, и невысокие, но сладко благоухающие акации.

На душу наползало умиротворение, заставляя забыть обо всех неприятностях, всех труднодостижимых целях, об опасностях, грозящих миру. Наблюдая за игрой поющей воды, я представил, как интересно было бы наблюдать за этим лисичке Юмэ, представил, как они с Хранителями носились бы среди движущихся струй и спорили бы, кто намочит хвост первым. И наверняка Лисс бы жульничал, высушивая свой собственный хвост силой огня.

«Лин, – я вдруг спохватился, – Лин, а как же наши хранители?»

Пустоты, которую ощутил я, оказавшись в сфере абсолютного щита отрезанным от занозы и дара, конечно, не было – такое трудно не заметить. Но за весь день что Лисс, что Тандеркэт не показались ни разу.

– Им тут голодно и неуютно. Они стараются не тратить и так скудные силы на визуализации.

«Откуда знаешь?»

– Не знаю – скорее догадываюсь. Чувствую. Но если бы их не было, мы бы точно ощутили. И наверняка не смогли бы колдовать. Помнишь, Ники говорила, что дар-хранитель – это часть души, соединившись с которой человек обретает способность творить. Магию… картины, стихи… изобретения.

Я облегченно выдохнул, а Лина поднялась, отряхнула ноги, как кошка, надела сандалии и раскатала штаны.

– Хочешь в какой-нибудь музей? Что-нибудь конкретное? Картинные галереи? Музей нумизматики? Археологии? – спросила она меня, а я растерялся.

Никаких конкретных желаний на сей счёт у меня не было. Я больше не рвался домой как можно скорее, этот мир перестал меня угнетать, порождая любопытство. Но здесь всё было настолько новым, что, честно говоря, мне было всё равно на что смотреть.

– Тогда на мой выбор, – перевела мои сомнения Мурхе.

Мы немного побродили по старому городу, пялясь на фонтаны, парковые деревья, старые дома среди которых не было ни одного, похожего на другие, наблюдали за праздными зеваками, частенько слыша древние наречия моего мира. Некоторые слова и фразы я даже узнавал.

– Тут много туристов – исторический центр, один из немногих заповедников древней архитектуры. Причём он умудрился вобрать в себя все стили от классицизма до готики и барокко, а также неожиданных смесей. Впрочем, вряд ли тебе это интересно, – Лина верно расшифровала мой зевок. – Сначала Старый город не пустили под снос из-за катакомб – проще было строить на новом месте, чем укреплять дырчатый, как сыр, грунт. Потом спохватились и законсервировали то, что осталось. Как ни странно, оперный театр выжил, хотя ему с момента постройки обещали скорую смерть.

Красивое здание с портиком, украшенное скульптурными композициями, барельефами и лепниной, покрытое позолотой и перламутровым напылением, приковывало взгляд. А уж когда мы попали внутрь, я потрясенно раскрыл пасть, и не закрывал её, покуда мы не оказались в ложе. Лина увлеченно рассказывала мне об истории театра, об особенностях его архитектуры, о невероятной акустике в зале: он был сооружен так, что со сцены в зал доносился даже шепот, тогда как разговоры из зала глушились, не мешая слушать постановку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А ещё, представляешь, ходили слухи, что это здание проектировалось меньшим в полтора раза. Но великий зодчий, древний прораб, решил, что он простроит нечто грандиозное и самостоятельно увеличил проектные расчёты. Но не учёл, бедолага, особенностей грунта. Так что здание начало расползаться по швам едва ли не на следующий год после сдачи. А после парочки землетрясений его пришлось жёстко реставрировать, спасая от разрушения. Последняя серьезная реставрация проводилась в начале века, тогда зданию буквально создали новый фундамент, забили на огромную глубину, прошивая насквозь катакомбы до устойчивого пласта, тысячи монолитных свай. И, несмотря на то, что времена тогда были неспокойные, работу выполнили на славу: движение стен театра в разные стороны с тех пор прекратилось, и все последующие реставрации были призваны разве что освежать. Этакие косметические реставрации.

Если честно, слушал я занозу вполуха, лишь оглядывался потрясенно и диву давался от роскоши. Стены, своды, колонны, все блистало золотыми вензелями, мраморными статуями, златоткаными драпировками. Я считал, что Кантопольские дома вычурны? Беру свои мысли обратно. Кстати, я понял, что у станции метро «Старая Одесса» убранство неуловимо похоже на убранство этого театра. Только намного проще.

Мне казалось, Лину сюда привела ностальгия, но не тут-то было. Девушка шла в театр с определенной целью, а именно, найти уединенное место, где её никто не потревожит. Заплатив пэйкартой за целую ложу, провожаемая удивленным взглядом кассирши – видимо, «пиплофписы» посещали театр нечасто, а так по-монаршьи и подавно, – Лина закрылась в ложе и, вместо того, чтобы внимать прекрасной музыке и красочному действу, уткнулась в комм. Мне было предложено наслаждаться оперой, но артисты пели на древнем… итальянском, в смысле, – и я ничего не понимал, хотя пели красиво и сильно. Впрочем, не уверен, что понял бы что-то, будь она и на местном, уже знакомом мне наречии.

В общем, я периодически сбегал с парапета вглубь ложи, к Лине, порой надолго возле неё зависая. Их немагия, хочу я вам сказать, презанятнейшая штука.

Браслет, одолженный Латикой, заноза сняла с руки и растянула в линию, клацнула по мелкой кнопочке когтем, и над браслетом вырос плоский сияющий контур.

«Ух, ты, это что?»

– Вирт-окно или просто вирт. Или просто окно.

«Прям окно в другой мир».

– Ага, в мир чьей-то фантазии.

В «вирт-окне» появилась смешная зверушка, приветствуя в поклоне новую хозяйку.

«Интересно, что было бы, если бы Латика не по своей воле передала тебе эту занятную вещицу?»

– Она сразу бы залочилась, – ответила Лина. – Прикольная приблуда, кстати. Ребята явно не из бедных, или у нас за два года нехило скакнули технологии. Раньше такие фишки были только у самых крутых. Жаль, здесь шумно, голосовым вводом не воспользоваться. Ну, ничего, нам не привыкать к старине, – и она забегала пальцами по выскочившей в «вирте» панели с буквами. А я пошел смотреть оперу.

К следующему моему возвращению из мира оперы, Лина уже с кем-то оживленно общалась мгновенными письмами. Я, было, живо заинтересовался скоростью передачи, но увидев портрет какого-то мужика, зарычал и уполз обратно на парапет.

Потом вернулся снова.

«Ну, что там?» – я заглянул в вирт.

– Интересно, – Лина изучала статью с портретом сероволосой девушки с золотистыми, как у кошки, глазами.

«Это ты?»

Глаза, действительно были очень похожи. Хотя в целом она весьма отличалась от нынешней Мурхе. Лицо вытянутое, нос длиннее и немного крупнее. Брови взлетают выше и супятся суровее. Губы тоньше, без детской капризности, свойственной Глинн.

– Ага, не такая милаха, как Глинни.

«Неправда!» – возмутился я. Смотреть в знакомые глаза на незнакомом лице было странно, но девушка была по-своему хороша.

– Насмешил. Не суть. Это уже история, – я метнул взгляд на Лину, но та не собиралась впадать в истерики. – Смотри, тут пишут, что родители меня отключили – и сразу переехали.

«Не захотели жить в месте, где всё напоминало о тебе?»

– Как вариант. Но переехали они не в равноценное жилище, они перебрались ближе к центру. Статейка, конечно, из жёлтых, но я проверила: у них, в самом деле, новый адрес – в весьма престижном районе.

«Это странно?» – я дернул бровью в сомнениях.

– Да. Они всё-таки передержали меня сверх госсрока, но лишь один месяц, а потом отключили.

«И? Что тебя смущает?» – сам я старался не думать о том, что смущало меня.

– Откуда у них взялись деньги на новое жилье? Они его купили – даже не поменяли с доплатой. Наша квартира всё ещё числится в продаже. Хотя в объявлениях номер агента, так что не факт, что владельцем там мои родители, но вряд ли новый хозяин стал бы тут же продавать. Там даже ремонта не делали, мебель только вывезли.

«И чем это пахнет? Что пишут?»

– Пахнет странно. А пишут, что меня продали на органы. Но родители не могли так поступить. Я в это не верю.

«Хм… – не хотелось бы тебя разочаровывать, бывает всякое, и самое невероятное, в том числе».

– Нет, – отмахнулась Лина. – Во-первых, они точно держали бы меня дольше, как минимум полгода, а во-вторых, это столько не стоит. Что-то тут не так.

«Хм, я тем более не понимаю, что тут у вас может быть не так. А обо мне есть что-то?»

– Представь себе, нет. Вообще ничего. Даже чаты на форумах затёрты, и упоминаний о голубой крови почти нет. А наш прыжок с крыши назван самоубийством под влиянием наркоты. Ни слова о том, что тебя в мире вообще быть не должно было. Вот, глянь, – она ткнула в угол окна и вытащила другую статью: – «Галина Ковальски и Зак Саймон… – Зак Саймон, вот умора, – …турист из Шри-Ланки, покончили жизнь самоубийством, прыгнув с крыши небоскреба на Пятой Зеленой улице. В крови последнего обнаружены сильно действующие наркотические вещества, влияние которых и объясняет казус с цветом крови».

«И всё?»

– Ага. Это единственное упоминание о том случае, размноженное на несколько сайтов. Хотя Серж говорил, что шумиха вокруг нас была просто чума. И ничего не осталось. Я с ним списывалась, он тоже весьма удивлен.

«Это плохо?»

– Нет, это скорей хороший знак. Затирать инфу могли только «спецы», а значит ты точно у них. Знать бы ещё, где именно.

«Знать бы ещё, жив или нет».

– Жив! – Лина строго прищурилась. – Нефикс мне тут сомнения разводить. Только боюсь, самим нам проблему не решить, к «спецам» вообще сложно попасть, а мы даже не знаем, куда именно нам нужно.

«Будем возвращаться домой?»

– Наверное. Но надо выяснить ид мира.

«Как?»

– Думаю съездить на нуль-точку.

«Ты знаешь, где она?»

– Нет, но знаю направление. Будем пилить по берегу, пока не узнаем местность. Постараемся выйти на привратника, а уже от него стартанём обратно.

«Более-менее годный план», – согласился я.

– Но сначала я хочу наведаться в гости к родным.

«Мазохизм не лечится».

– Я соскучилась. Мелкие наверно совсем жених и невеста, интересно, они так же похожи друг на друга как раньше?

«Близнецы?»

– Ага. Раньше вечно переодевались друг в друга, чтобы их путали. Сейчас уже вряд ли получится, Сашка ещё при мне начал вытягиваться, и басок в голосе пробивался. Там, небось, уже целый лось вымахал.

М-да. Даже, понимая, что, придя к родным в виде чужого человека, она сделает себе только больнее, сделает больно и им, разбередив былую рану, я не мог её отговаривать. Кто знает, удастся ли им ещё увидеться.

– Я знаю. Увидимся ещё. Время в запасе есть. Но я должна… на них посмотреть.

«Хорошо, ты знаешь, где они живут?»

– Больше того, я уже списалась с Сашкой, ох, простите, с Сэшем. Этакий крутой Сэш-Трэш, – Лина очень тепло ухмыльнулась, и я понял, насколько она по ним скучает. – Я сказала, что я – подруга его сестры, приехала в гости, хотела устроить сюрприз, а она не отвечает. А, «узнав страшную новость», напросилась на встречу.

«Манипулятор. Злой и коварный».

– Не скажи. Мелкий согласился с удовольствием. По крайней мере, упрашивать не пришлось вообще.

«И кем же ты будешь?»

– Танькой Латышевой. Как раз объясняется имя Латика, прям повезло, – я с её акка и писала. А Танька уехала в… на другую сторону планеты лет пять назад. Сначала общались в инфосети, потом как-то разошлись интересы. Но я бы не отказалась с ней встретиться, посмотреть, как живет. Так что порыв вполне нормальный и подозрений не вызывающий.

«Не знаю, не знаю. У меня такое чувство, что ты сейчас, как и с «посидеть на крыше, свесив ножки вниз», ищешь поводы, не глядя на доводы. Рассудка, там, например…»

– И ведь не поспоришь даже. Но я не могу иначе. Я просто обязана с ними встретиться…

И кто я такой, чтобы ей перечить. Да и что такого плохого может случиться? Ну, получит заноза ещё порцию боли…

Но и порцию бесценных воспоминаний вместе с тем.

Из оперы мы вышли глубокой ночью.

Где-то на час зависли у фонтана, который в ночи к музыке добавил завораживающую игру цвета. Сквозь ветви пробивалось сияние большого города, а над головой в розовато-сером небе тускло светила луна. Хотелось сидеть рядом друг с другом, держаться за руки, глядя в небо, и ни о чём не думать, но мы тихо (я – так вообще молча) переговаривались, обсуждая ближайшие планы.

На ночевку остались в парке рядом со стоянкой ещё каких-то «пиплофписов». С ними Лина знакомиться не стала, но нахально присоединилась под инумбратой, и мы угостились и чаем, и наваристой кашей с тушеным мясом из общего котла, не привлекая при этом ничьего внимания. Ближе к полуночи Лина умыкнула у ребят тонкий мягкий коврик кислотно-зеленого цвета, напомнивший мне нашего Дайра, и устроилась спать, чуть в стороне, в зарослях отцветшей сирени, под тихий шум ночных разговоров, игру гитар и перестук «там-тамов», звон бубенцов и песни о мире и любви.

День этот вымотал так, что я уснул, едва Лина затихла, укутавшись в мантии, и даже снов никаких не видел.

А с утра мы пошли «делать базар».

Встреча с братом была назначена на полдень, так что утро было в полном распоряжении занозы. Теперь она решила подойти к собственной легенде более обстоятельно, вдобавок к подаренным Латикой, накупила браслетов и бус, а в вещевой лавке приобрела пестрое, свободное, но короткое платье.

«Собираешься в этом ходить?» – скептически уточнил я, разглядывая занозу в зеркале примерочной кабинки. Нет, вид обнаженных ножек мне очень нравился, но уверен, он понравится не только мне, а зачем мне, хомячку, лишние проблемы?

– Да, было бы прикольно, но не буду. Это вообще-то туника, вместо топика будет, – и девушка снова натянула свои многокарманные штаны. Из лавки заноза вышла, так и не сняв покупки. Сейчас она, действительно, походила на Латику и девчат, сидевших у ночного костра, побольше, чем прежде.

Следующей на нашем пути оказалась лавка с названием «Лоок анд луск». Впрочем, Лина сказала, что правильно «лук енд лак». Возможно, это она так пошутила. Продавались в «лукендлаке» очки, и Лина подобрала себе более «модную модель».

«Пожалуй, мне нравится, – вынес вердикт я. Здесь тоже имелось зеркало для примерок. – По крайней мере, на безумную муху ты больше не похожа».

– Главное, они розовые. Вечно стремалась таскать розовые очки, но мир сквозь них чертовски привлекателен.

«А почему «стремалась?» Я, кстати, верно понимаю это слово?» – мне представлялась в нём смесь стеснения и боязни.

– Ага, верно. Обычно розовые очки всякие фрики носят, вроде тех же пиплофписов. Якобы, если долго глядеть на мир сквозь розовые стекла, появляется эффект наркотического опьянения.

«Звучит весьма муторно».

– Фигня всё. К тому же я долго их носить и не буду. Пару дней от силы.

Дальше мы подошли к стенду, от которого меня, каюсь, взяла оторопь. С белой стены на нас смотрели десятки, нет сотни глаз. Выглядели они вполне живыми, порой хлопали излишне длинными густыми ресницами, создавая легкий ветерок, некоторые пускали слезу, а две пары из них – кровавую.

«Я надеюсь, это мираж?» – пробормотал я, вспоминая иллюстрации запрещенных практик генной магии.

– Скорее, муляж, – утешила Лина.

Муляж, значит. Уже хорошо. В том, что это муляжи глаз человеческих, я усомнился. Нет, форма у них как раз была нормальная, как у людей, а вот радужка…

Самые разные цвета, узоры и размеры: от нормальных до заслонявших весь белок.

– Драконьи, кошачьи, волчьи, вампирьи, демонические, эльфийские… – читала названия Лина. И всех по несколько десятков оттенков и узоров. – Хороший выбор. Я бы, пожалуй, драконьи погоняла. Вот эти.

Да, янтарные, с огненными вкраплениями и серебристыми бликами, с роговицей на весь глаз – были хороши. Впрочем, «родные» у Мурхе – всё равно красивее.

– Спасибо, – девушка улыбнулась. – В любом случае, лучше не привлекать внимания к линзам. Исключительно натуральные, бледненькие расцветки.

Через час, после завтрака в кафешке, Лина удалилась в дамскую комнату.

– Что скажешь? Мне идет? – девушка уставилась в зеркало, и прикрыла один глаз ладошкой, я сидел на её плече и изучал отражение вместе с ней.

«Я тебя не узнаю. И мне не нравится. Невзрачный цвет, болотный какой-то. И глаз у тебя слезится».

– То, что не узнаёшь, очень даже хорошо, Фил, – проблемы слезливовсти, казалось, её не волновали. – Глаза у меня слишком приметные, – отведя ладонь в сторону, Лина вгляделась в глаз без линзы. – А так, – она перевела взгляд на серо-зеленый, измененный, – тяну на среднестатистического человека.

«Слушай, а как давно изменились глаза Глинни? – я вдруг заинтересовался этим феноменом, ведь ещё при первой нашей встрече в музее глаза Мурхе были светло-карими, хоть и завораживали игрой света, и казались золотистыми. – Они ведь сейчас совсем другие – действительно золотые, – я наклонился вперёд и, балансируя на цыпочках и придерживаясь за косички, вгляделся в отражение. – Если честно, я думал, ты с ними магичишь, потому что мне нравится, как они сияют, но оказывается, у тебя уже в этом мире были такие?»

Радужка была прозрачно-желтой, оттенка светлого чая, с тонкими лучами разводов, один в один – плавленое золото под хрустальной глазурью. Пожалуй, они сейчас были похожи больше на кошачьи, чем на человеческие.

«Сюда ещё зрачок вертикальный – и всё, я поверю в людей-оборотней!»

Лина хмыкнула:

– В Дай-Ру ты, значит, не веришь?

«Она не человек. Мне кажется, о ней правильней говорить: {лиса}-оборотень, чем человек».

– И то – правда, – девушка подцепила вторую линзу смоченным в специальном растворе пальцем и ещё раз пригляделась к золотому глазу. – На самом деле, – задумчиво произнесла она, – до трех лет глаза у меня были обычные карие. А вот после укуса молнии, когда я чуть коньки не отбросила, глаза начали светлеть, светлеть, и годикам к шести меня иначе, чем кошатина или желтоглазка, не дразнили. А Глинн… – Лина склонилась и аккуратно наложила линзу на радужку, поморгала, пробормотала: – Так-с, визинчику мне, – и капнула в глаза какой-то жидкости из синего глазастого флакончика.

Сначала белки ещё больше покраснели, но через минуту слезливого моргания посветлели. Тогда Мурхе спустила со лба розовые очки, узкие, плотно прилегающие к лицу, поправила «хайратник», поиграла браслетами на руке, среди которых почти неразличимы были кристаллы амулетов-накопителей и, оставшись довольной своим внешним видом, вышла на улицу.

Я уже и думать забыл об оборвавшемся разговоре, когда Лина его продолжила:

– Сначала я не обращала внимания, но, кажется, изменения начались сразу, как в тело Глинни попала я. Волосы вообще моментально посерели, а глаза менялись медленно. Зато после того, как мы встретились с тобой и когда меня отыскала Тандеркэт, они окончательно пожелтели. Наверно, это из-за неё, из-за Котомолнии. Ну, так мне кажется.

«Да, наверное, ты права».

– Только… непонятно, почему она так долго шла ко мне. Может… – она запнулась.

А я невольно продолжил мысль:

«…может, она покинула тело, когда оно окончательно…» – я попытался отогнать непрошенную, но Лина держалась молодцом.

– Скорее всего, – она беспечно дернула плечом. – Я еще тогда заподозрила такую возможность, но отмахнулась от неё, как от совсем невероятной. Я была уверена, что выжить после падения с такой высоты просто нереально.

Я вздохнул, и продолжил думать:

«Но если тебя… тело… – даже в мыслях я не мог определиться со словами, они казались кощунственными: – Если… отключили полтора года тому, а в нашем мире вы вместе – чуть больше месяца… Как так могло?..»

– Кто знает, сколько потребовалось Тан, чтобы пробраться ко мне сквозь миры? А может, права желтая статейка, и моё тело в той или иной степени жило до недавнего времени, – в голосе Лины пробилась-таки горечь: – И я совсем немного опоздала.

Девушка неожиданно даже для самой себя шмыгнула носом и, дернувшись, принялась его чесать. Затем вздернула подбородок, пробормотав: «Неважно! Это вообще неважно», – и радостно всплеснула ладонями:

– О! А вот и она!

Свернув с широкой парковой улицы с тесный проулок, мы направились к лавке под вывеской «Добрейшая снаряга от дяди Сёмы».

«Я чего-то не понимаю? – мягко говоря, я был очень удивлен словосочетанием: «добрейшая снаряга». – Снарягой ведь ты называешь свои верёвки-беседки-карабины, нет? Как они могут быть добрыми?»

– Ой, ты ничего не понимаешь, Фил, – отмахнулась бессовестная Мурхе, подходя к лавке, с витрин которой смотрели рожи прыгающих кувырком, зависающих над пропастью, ползущих по стене, как ящерки, летящих на роверах и…

Я сглотнул, узнав «парашют», тот самый цветастый кусок ткани, под которым я сам парил с чьей-то памятью над пылающим миром в видениях Ники. Парниша, зависший на нитках, радостно скалился с витрины во все зубы.

Лина тоже пошатнулась, но скрипнув зубами и стиснув кулачки до побелевших костяшек, шагнула внутрь:

– Добрейшего вам настроения и шикарной клиентуры на вашу амуницию, дядь Сёма…

***

Это же надо было Филу напомнить о грядущей катастрофе, отменить которую может лишь случай. Совершенно необыкновенный случай, ценой в миллиарды жизней!

Случай, абсолютно непосильный для маленькой души, потерявшейся между мирами…

«Не время и не место думать об этом! Иначе останется лишь повеситься на припасенной веревке. Или вот – на одной из этих, – взгляд Лины с жадностью, густо приправленной восторгом Тени-Глинн, скользнул по стойке с мотками профессиональных альпинистских веревок. – Так что улыбаемся и машем, как говорится», – Лина снова обернулась к дяде Сёме, крупноносому, хитроглазому и усатому, чем-то напоминающему кота той породы, что всегда зовут наглой рыжей мордой.

Обернулась и едва не закашлялась.

Дядя Сёма, не спеша отвечать на приветствие, весьма пытливо присматривался к Лине, словно искал знакомые черты.

Мысленно надавав себе оплеух, девушка оскалилась шире, чем экстремалы на дядь-Сёминой витрине.

«Филов шивр! – выругалась мысленно, торопливо соображая, как вести себя дальше. – Это же надо было так спалиться, приветствовать старого знакомого кодовой фразой!..»

Линка была не просто постоянным покупателем здесь.

Именно эти витрины, хотя лица и позы ребят на них менялись пару раз в год на свежие… но именно они когда-то и привлекли десятилетнюю романтичную малявку, зажгли в ней неудержимую жажду вот таких вот, кипятящих кровь приключений. Именно сюда она приходила каждое воскресенье с тех пор, глазеть на снарягу и фотографии экстремалов.

И на них самих.

У дяди Сёмы собирались настоящие профи. И молодые ребята, и весьма зрелые мужчины и женщины с огнём в крови и ветром в голове.

Нет, туристы-зеваки тоже захаживали, их даже не пугали заломленные цены. Но для «своих» здесь были скидки, срезавшие цену в два-три раза, добрый чай и кофе, приправленный ложкой коньяку, посиделки на заднем дворике, увитом виноградом, с маленьким древним фонтаном и множеством старых статуй, собранных со всей Одессы. Для «своих» тут был душевный отдых, свежие новинки снаряжения, тонкий юмор хозяина и его незабываемый «староодесский» говор. Говор, дико заразный – отвечать ему на обычном русском или украинском, ходившим в городе на равных, порой смешно переплетаясь, было невозможно. Исключительно: «И шо ви можете мне посоветовать для шикарно погулять на Эверест?» или «Шо ви имеете хорошего сказать за эту обвязку?», или «А заверните мне жменю магнезии»…

Незаметно Линка влилась в матёрую «мишпуху» экстремалов, даже познакомилась со своей первой пламенной, но платонической любовью, гениальным скалолазом, просто-таки спайдерменом, Иво Сарга.

Настоящим альпинистом она сама так и не стала. Рвать сердце родителей походами в горы, вроде Эвереста, откуда, даже в этот продвинутый век возвращались не все и не всегда, не хотелось. «Успеется, вся жизнь впереди», – отмахивалась от берущей за горло мечты Лина и довольствовалась тренировками на местных скалодромах и участием в небольших соревнованиях, не хватая с неба звёзд. А также походами выходного дня, небольшими недельными вылазками в ближние Карпаты и Крымские горы. Заодно перепробовала и сплавы через пороги, и прыжки с парашютом и на канатах, и полёты на дельта- и парапланах. Побывала и в пещере, в той самой – из которой им удалось выбраться лишь чудом, – и больше опыта не повторяла. Ну и промальп, куда же без этого? Очень многие альпинюги, грезящие горами, зарабатывали на жизнь и будущие походы высотными работами, благо, работ этих в городе небоскребов хоть отбавляй.

Воспоминания неслись в голове бешенными блохами, а девушка никак не могла решиться на продолжение беседы. Эх, зря она сюда пришла. Тут, как и с желанием свесить ножки с небоскреба, – тянуло на уровне подсознания, ноги вели сами. Ведь особой нужды в снаряжении у Лины не было, а если что и нужно, так в бизнес-центре полиса туристических лавок – море морское.

И вдруг дядя Сёма обнажил в улыбке белейшие зубы (творения рук своего внука-дантиста Сени) и радостно распахнул объятия, но не приближаясь:

– Ой, кого я ви-ижу? Наша мыша! Скольки лет, скольки зим? Значить, с хиппами до миру подалась? Отож тебя не видать столько время. А! – махнул он левой рукой, правой утирая невидимую слезу. – И не жалеешь ты старого Сёму, или позвонить рук не было?!

Фиш совсем растерялся, заметался по плечу, внося ещё большую сумятицу в мысли Лины, и, окончательно ошеломленная, она так и не смогла подобрать слов, чтобы пояснить, как ошибается дядя Сёма. Покорно позволила сжать себя в объятиях, повертеть из стороны в сторону с восхищенными охами и ахами, и увести в дворик, где гостеприимный хозяин гордо продемонстрировал своё новое приобретение. Тут Лину с Филом посетило чувство дежавю: посреди исписанного «автографами» посетителей деревянного стола красовался медный самовар, истинный раритет для этого времени, хоть и электрический, а не дровяной.

Статуй под стеночкой тоже прибавилось, по крайней мере, этого мальчика в обнимку с очень большой рыбой Лина раньше тут не видела. Фил поуспокоился и с интересом оглядывался по сторонам.

«Слушай, это он тебя Мышью назвал?» – уточнил он, рассматривая хвост рыбы, волочившийся по земле.

–Угу. За серые волосы. Ну, и мелкая я была тогда, совсем. И огрызалась, когда меня кошкой звали. Так что стала Мышью.

Дядя Сёма хлопотал, вынося из лавки печенье, мёд-варенье, чашки, и всё приговаривал: «от нам счастья привалило».

«Как он узнал тебя?» – Фил озвучил вопрос, мучивший и саму девушку.

Ладно бы ещё по глазам, но линзы Лина не снимала, как и очки. То есть её глаз старый торговец снарягой вообще не видел. Волосы тоже слегка посветлели, из простых серых став так нравящимися Филу серебристыми. Да и внешность в целом… Глинни можно было бы принять за её сестру, но не за саму Лину, которая, как минимум, выглядела старше семнадцатилетней Глинн ещё два года тому.

– Похоже на проблемы со зрением, – неуверенно пробормотала Лина.

Впрочем, проблемы со зрением не объясняли, как вышло так, что дядя Сёма не знал о смерти Лины Ковальски. Зато последнее объясняло первое куда лучше: старый торговец вовсе не интересовался пропажей своей «Мыши», и даже не особо помнил, как та выглядит. Потому-то так легко и признал её в маленькой Глинни…

За чаепитием дядя Сёма упоённо вещал о последних новостях, особо самоубийственных походах и новых примочках в снаряге. Он не пытался разговорить саму Лину, что для прежних их отношений было странным. «Какие твои новости? Где ты ходила всё это время? Об чем ближайшие планы?» – привычный набор вопросов, без ответов на которые Лину дядя Сёма бы раньше не выпустил. Но он трепался сам.

Это было немного обидно, но хорошо.

Девушке и без того было о чём подумать, и собеседника она почти не слушала, даже упоминание своего кумира Иво пропустила бы мимо ушей, если не взвился Фил:

«Что ещё за «твой Иво» такой?» – хлестнуло девушку ревнивой хомячьей мыслью.

– Обычная детская мечта, не парься, – машинально отмахнулась Лина, поймав вдруг ставший задумчивым взгляд дяди Сёмы. Впрочем, продлилось это не дольше секунды, торговец, так ничего и не спросив, продолжил рассказ о лихих подвигах Иво, а Лина снова погрузилась в размышления.

А думала она о том, как встретится с братом.

Сэшандр – не чужой человек, и помнит её, наверняка, получше старого подслеповатого дяди Сёмы. Сможет ли Сэш узнать в Глинн свою сестру?

Странная мысль. Даже глупая. Нет! Конечно, не сможет. Он-то знает, что с ней случилось. Хотя волосы, наверное, лучше бы перекрасить. Чтобы…

Чтобы не подумал, что она пытается изображать Лину Ковальски…

Чтобы…

Чтобы не тревожить рану от потери ещё больше…

И так своим почти капризным желанием увидеть хоть кого-то родного фактически тыкает в эту рану солёным ножом. Хорошо, если брат не станет говорить о встрече родителям.

Особенно маме.

Первым делом вчера, «узнав» о гибели Лины, типа-Латика спросила: – «О, ужас! Как же вы это перенесли? Как родители?» – и куча тревожно-ужасающихся рожиц.

«Нормуль, – отписал братец, приправив сообщение покерфейсом, – ма только истерила немного, но справилась».

Лина вздохнула с облегчением. Правда, маленький и нелогичный червячок грусти скользнул по затылку. Быстро отогнав лишнее чувство – сама же надеялась, что её смерть не станет для семьи непосильным ударом, – уже по инерции спросила: «Может, встретимся, поболтаем?»

«А давай, – тут же ответил брат, – завтра ты ещё тут?»

Оставалось лишь согласиться и уточнить время.

Хотя, наверное, совсем не стоило этого делать, и прав Фил, лучше поскорей отыскать нуль-точку, выяснить ид мира и бежать за подмогой.

Наверное, всё-таки не стоит идти на эту встречу, за болью и «бесценными воспоминаниями».

***

Чаепитие затянулось.

Мурхе впала в подобие транса, но подслеповатый дедок, огненно-рыжий, несмотря на возраст, не обращал никакого внимания на отсутствие собеседницы «здесь и сейчас», я же вообще ничего не понимал. Хотелось поговорить с Линой. Как никогда хотелось слышать её мысли.

Но всё когда-то кончается, закончилась и вода в самоваре. Я уже надеялся, что мы-таки выйдем и пойдем прочь. До встречи с братцем-то совсем немного осталось.

Но путь на улицу пролегал через лавку «добрейшей снаряги».

Через полчаса увлекательной экскурсии по палаточно-парашютным дебрям, среди верёвочных лиан, стендов с одеждой для экстремальных путешествий и прочими экспонатами, этот странный человек восклицал:

– Ты посмотри, какой жумар – один в Одессе!

Я удивленно покосился на ряд таких же металлических приспособлений непонятного назначения, висевших на одном из тысячи штырей со всякими карабинами, «восьмерками» и «реверсами», «блоками», даже «кролями», на кроликов вообще не похожими. А ещё с растяжками, закладками, «фрэндами» и прочими трэндобрэндами.

В этой лавке меня не оставляло чувство, что я попал в рюкзак мечты Тени. А у самой Тени при этом глаза просто горели – через все линзы и розовые стёкла.

Впрочем, вела она себя относительно пристойно, и срывать и запихивать в свой волшебный рюкзачок все эти штуки не бросалась. В итоге подобрала себе лишь пяток карабинов, жумар-один-в-Одессе, некий реверсо, растягивающуюся веревку («Ура! Динамика! Как же достали меня деревяшки!») и «веревку-репик», связку железных хреновин на ремнях, и спортивную обувку – те самые кроссы, по которым ностальгировала в нашем мире. Рассчиталась с помощью карты Латики, заглянула в комм, и почесала печально нос.

– Или спальничек погляди, он просто шикарен – чистый пух, весу даже триста грамм нет. И это зимний вариант! Или вот – ледоруб, облегченная модель, специально для изящных мадам. Или, может, у тебя скальники поизносились, так их есть тут… – продолжал соблазнять торговец, вызывая у Лины неконтролируемое слюноотделение.

– Всё, мой лимит исчерпан, дядь Сёма. Денег нет, так сказать… хотя… – она задумчиво потерла подбородок, – что насчет реальной деньги? – и, порывшись в рюкзаке, извлекла золотую десятку.

– Ну-ка, ну-ка, – золото блеснуло в шустрых пальцах торговца, а на глазах тут же появились очки с круглыми толстыми линзами. Он поднес монету к столу, над которым засветилось «вирт-окно». – На минуточку! – протянул торговец с нотками восхищения, глядя то на монету через очки, то в «вирт», опуская их на кончик носа. – Ви только подумайте! И много у тебя таких? – он перевел взгляд, ставший хищным, на Мурхе.

– Такая была одна, – насторожено уточнила та.

– Очень-очень надеюсь, шо других таких не будет.

– А что не так?

– Всё так, моя Мыша, всё так. Пожалуй, – хитрый дед, явно что-то задумав, снова сверился с вирт-окном, – я дам за неё… – и он накорябал что-то на бумаге, передавая лист Лине. – Но это, Мыш, токо по старой дружбе.

Лина присвистнула.

«Кто ж так торгуется?» – возмутился я. Однако, сумма, действительно, смотрелась заманчиво. «Пиплофпис» Серега нам раз в двадцять меньше отстегнул. Впрочем, эта монетка была и больше других, и вообще неходовая – слишком крупный размер, да ещё и потертая, столетней давности.

– Но только за условия, шо других таких не будет, – уточнил меж тем «старый друг». – Хотя бы пару недель.

– Обещаю! – воскликнула Мурхе, и, судя по экспрессии, это была уже не Лина.

«Ой, что-то нечисто с этими монетами, хвостом чую, где-то нас нагревают. Ну, не может торговец, даже по дружбе, давать честную цену первым же словом!»

Но моих разумных мыслей никто уже не слышал.

– Тебе перевести? Или товаром? – деловито уточнил этот рыжий жук. Эта хитрая рыжая морда.

Заноза же вместо ответа издала нечленораздельный звук и помчалась радовать свою Теневую сторону ценными приобретениями.

Зная о фактической бездонности её рюкзака, я почуял, что дядя Сёма лишится приличной доли своей «амуниции», а мы – точно опоздаем.

Что ж. Может оно и к лучшему, я и так не особо одобрял эту встречу.

Однако…

За полчаса до назначенного времени Лина всё-таки затолкала мелкую на задворки сознания.

К этому моменту та успела разжиться невероятным количеством всяческой снаряги – я просто не в состоянии запомнить всех названий и тем более назначений. Но среди них точно были: Черно-синий рюкзак (свой старый Мурхе засунула внутрь этого) и новые серые брюки с карманами (и дались ей эти карманы?). Пара мотков верёвки – «деревянная», в том числе, (я её трогал, между прочим, даже на зуб пробовал, нификса она не из дерева!). Три пуховых спальника – на разные сезоны.

Минут пять девушка нарезала круги на ровере (или, как его тут называют, «велосипеде») по полигончику, устроенному внутри лавки. Я сидел на рулевой перекладине и рассекал носом ветер. Увы, в рюкзак эта прелесть не влезла бы. А жаль – прикольный ровер, удобный, на мягком ходу – не то, что наши «железные кони», от езды на которых зубы крошатся в порошок, а мозг сквозь уши вытряхивается.

Зато заноза прихватила парашют. И ткани парашютной рулонец, и ниток с названием «стропы». Как я понял, это чтобы шить костюмы белки-летяги. Решила пощадить нервы бабули-кастелянши, наверное.

Весь этот хлам Мурхе тут же прятала в рюкзак, и это было правильно. Потому что сложи она всё в кучку (вернее, в горку) и начни запихивать в рюкзак всё скопом, дядя Сёма лишился бы челюсти насовсем.

А так та всего лишь отвисала периодически, а он раз за разом её подтягивал.

Когда Лина наконец-то взяла тело в свои руки, «старый друг», изначально показавший себя неугомонным балаболом, молчал в тряпочку и с лёгкой мечтательной улыбочкой изучал занозу. Особого внимания у него заслужил безразмерный рюкзак.

– Дядь Сёма, только никому про меня, лады? – высказала на прощание просьбу Лина, и явно чувствуя весь абсурд ситуации, добавила: – Хочу сделать сюрприз…

– Кому? – слабым голосом уточнил «старый друг», но тут же махнул рукой: – Бог с тобой, Мыша, сама думай, сама решай. Рад был повидаться.

В другой руке дедок всё время вертел монету, точно вес и блеск её убеждал его, что это не сон.

До метро Мурхе едва ли не летела, по движущейся лестнице бежала вниз, обгоняя сквозняки, а в поезд заскочила перед самым закрытием дверей. Благо ехать было недалеко, всего две станции, и по прибытию у нас осталось около десяти минут на подъем. Можно было не бежать и собраться с мыслями.

Я, например, снова попытался образумить занозу:

«Лин, может всё же не стоит соваться к родным? Вон, «старый друг» умудрился тебя узнать. Брат, наверное, тоже узнает или, что вероятнее, подумает, будто ты издеваешься».

– Брат знает меня слишком хорошо, чтобы так ошибиться. И вообще… – что вообще, она так и не сказала, только вяло предположила, спрыгивая с темы: – Может, он что-нибудь знает о тебе, – и сама же поморщилась, понимая, что это маловероятно. Если я правильно понял, «спецы» – народ неразговорчивый, и сверх того, что мы уже знаем, вряд ли кто расскажет. А слухи… слухи нам помогут мало.

Оставшуюся половину подъема она промолчала.

А меня снова обуяло чувство потерянной выгоды. Неприятное такое чувство, хомячье. Давненько я его не ощущал, кстати. По-моему, как раз с тех пор, как встретился с моей Мурхе.

Всё-таки, что же не так с этой монетой!

Отвлекся я весьма удачно, даже умудрился забыть, что брат Лины должен встречать нас на выходе из метро, и вздрогнул, когда она с кем-то поздоровалась.

***

Лина и сама не поняла, как получилось, что она неслась на эту встречу. Ведь уже решила никуда не идти, отдала бразды правления телом увлеченной покупками Глинни, и вдруг…

Точно очнувшись, рванула вверх, мельком глянула на ошарашенного дядю Сёму и, понимая, что мир для него уже никогда не будет прежним, попросила не говорить никому о ней. Хотя бы потому, что ему никто не поверит, лишь заподозрят в слабоумии или в употреблении барбитуратов с галюциногенами.

На покраску волос времени не оставалось, и Лина почти сознательно отпускала всё на самотёк. Она и сама не сказала бы, чего хочет больше: чтобы её не узнали или…

Час, проведенный в гостях у старого друга, окончательно выбил из колеи, усилив и без того обострённую родным городом ностальгию до нервной дрожи.

И больше всего сейчас девушка боялась не успеть, а остальное – такие мелочи. И разбираться с возможными проблемами она будет по мере их появления…

Сэшандра она узнала сразу.

Резко захотелось сбежать. Спрятаться. Может, даже прыгнуть в другой мир. Или наоборот, броситься навстречу, сжимая в объятиях.

Стоя у входа, брат вглядывался в поднимающуюся по экскалатору толпу. В темных джинсах и чёрной футболке с принтом стилизованного волка, уже не зелёный угловатый мальчишка, а вполне симпатичный, в меру мускулистый парень. Ох, и вымахал, чертёнок!

Скользнувший по Лине взгляд, вдруг резко вернулся. На мгновение ясные глаза зажглись узнаванием, и парень весь подался вперед.

– Привет! – поздоровалась Лина, когда подъемник вынес её со всеми сомнениями и терзаниями наверх, и ей пришлось ступить на твердую почву. Своё волнение девушка постаралась скрыть за беспечной легкостью, хотя руки так и чесались броситься на шею, или хотя бы оттрепать вихрастый затылок. – Ты Сэш?

Сэш…

Ему всегда нравилось сокращать свое имя на западный манер, а Лина, смеясь, дразнила его Сэшандром. С трудом остановила себя сейчас.

– Угу, – буркнул парень, поджимая губы и гася взгляд. – А ты, значит, Таня-Латика?

Девушка кивнула, подавляя возникший в горле комок. Очень не хватало рядом Таши, чтобы посмотреть, какие они. Обнять обоих.

Глаза защипало.

– Ты похож на Лину, – голос предательски дрогнул. Впрочем, можно было и не оправдываться, Сэш в отличие от Латики своё фото в сети засветил.

К тому же это было не совсем правдой. Голубоглазый шатен, с широкими бровями, с ещё по-детски пухлыми губами, с высокими скулами и чуть вздернутым носом – очень мало походил на неё. Разве что в чём-то сложно-уловимом. В разрезе глаз? В форме верхней губы? В разлете бровей, забавном остреньком кончике носа? В некоей импрессии, вспышке, в мгновенном скользящем впечатлении.

– Немного. Если поставить нас рядом – совсем разные, – честно ответил брат, не выказывая больше эмоций. Режим «покерфэйс» активирован.

– Давно её не видела, – Лина не грешила против истины – уже и сама забыла, как выглядела когда-то. Вчера, глядя на своё фото в сети, удивлялась, насколько чуждой ощущалась та девушка.

– Идем в кафей, по чаю за встречу? – предложил Сэш, беря Лину под локоток, смазывая неловкость. – Ух, ты, какой у тебя тут зверь!

Хомяк-мутант распушился и клацнул зубами. Так, на всякий случай.

«Не люблю, когда меня трогают», – подумал он привычно, но не зло. Возможного родственника Фил изучал внимательно и с интересом, но в оценках пока не определился.

– Лучше по кофе, – отказалась от чая Лина. Во-первых, после гостеприимства дяди Сёмы, чай плескался в ней на уровне горла, и даже для маленькой чашечки кофе придется освобождать место. Во-вторых – настоящая Лина слишком любила чай.

***

В кафее мы провели не меньше часа. Первым делом парень, которого я пока не воспринимал, как брата Лины, хотя что-то общее у них было, попросил якобы Латику снять очки, а увидев обычные глаза, спросил с долей разочарования в голосе:

– А почему линзы не надела?

Я даже вздрогнул, Лина напряглась.

– Волосы покрасила, а линзы не надела, – пояснил парень, пожав плечом.

Вот, первый узнаваемый жест. Мурхе тоже так делает иногда.

– А, тьфу ты, забыла совсем… – со смешком выдохнула заноза. – Хотела сюрприз сделать Линке, ага, – и запнулась, словно вспоминая, что Линки с ними нет. Чуть потише добавила: – Глаза бы я подделывать не стала, они у неё эксклюзивные.

– Эт точно… а как?.. – Сэш тоже запнулся. – Как получилось-то, что ты пропустила эту новость? Она в своё время весьма нашумела.

– Ты про… небоскрёб?

– Угу.

– Я тогда как раз хипповать стала, совсем от цивилизации оторвалась. Вот и пропустила. Вчера поискала – после нашего разговора – олд инфу. Еле нашла пару артиклов. Разве ж это шумно?

– А, там много всяких странных версий было. Она же не сразу погибла, и это странно. Так что приплели всяких инопланетян и прочую аномальную лабуду. Прост этот парень, который с ней упал – никто не знал, откуда он взялся. Я, например, о нём от сестры вообще не слышал ни разу. А они – в обнимку свалились, он прижимал её к себе. Думаю, если бы не он, она точно разбилась бы сразу.

– Ого, – только и выдавила из себя заноза, отхлебывая свой «кофе» с молоком. – А он что? Насмерть?

– Ну, как?.. – Сэш узнаваемо крутанул кистью руки, подбирая слова. – Не насмерть. Тоже – в кому. Ещё и восстановился быстро. Он сначала с Линкой в соседней палате в реанимации валялся.

– Сначала?

– Ну, да. А потом вдруг его не стало. Тогда ещё последняя волна слухов поднялась, мол, его «свои» – на НЛО, типа – забрали.

– Ничего себе! А что? Так и было?

– Нет, конечно, просто никто за ним не являлся – ни родственников, ни знакомых, – и его отключили. А потом пришлось заминать народные волнения, а то нашлись даже свидетели прилета НЛО, контактёры всякие, маги-экстрасенсы активизировались. Вот тогда и подчистила спецура инфу в сети.

Я во время этой беседы свисал с плеча занозы, прикидываясь спящим. Иногда даже приходилось делать вид, что мне снится сон, – когда шерсть вдруг дыбилась или рука нервно дергалась. При последних словах, например.

Разочарование от них оказалось куда острее, чем я ожидал. А ведь я считал, что почти смирился с участью жить в теле хомяка.

– Хм… как всё непросто, – Лина задумчиво погладила меня по спине и рискнула развить тему: – Слушай, а не могло быть так, что это всё – правда?

– Что всё?

– Ну, не всё, конечно, – она неловко хихикнула, – а что-то из слухов. Может… – понизив голос до шёпота, «предположила» заноза: – Может, сами спецы и забрали его, ну этого, Линкиного… спасителя, как инопланетянина?

– Хм, – парень поджал губы и посмотрел на потолок, точь-в-точь, как делала порой Мурхе. – Не знаю, вряд ли, конечно. Нет, не думаю. Сказки всё это, про инопланетян всяких.

Заноза снова хихикнула (по-моему, нервно):

– А когда-то – Линка говорила – ты верил в инопланетян и вообще во всякие сказки.

– Так это, – Сэш смутился, и кажется, даже баску в голос поддал, – в детстве же.

И они немного наигранно рассмеялись. А может и искренне, может, мне просто показалось, что оба чего-то не договаривают. Впрочем, Лина – точно не договаривала. И очень многое. И я кожей, каждым волоском ощущал, каких моральных сил ей стоило удержаться от признаний. Мне вообще казалось, она просто нарывается на то, чтоб быть узнанной.

Дальше разговор завертелся вокруг детских воспоминаний Лины и Таньки-Латики, Сэш всё спрашивал и спрашивал, будто проверяя, точно ли она та, за кого себя выдает. Ну и я, «проснувшись», стал присматриваться к брату моей драгоценной занозы. Поведение его было немного странным. Иногда замирал или сглатывал, будто сдерживая рвущийся вздох, глаза его увлажнялись, то он стискивал зубы до скрипа и дёргал брезгливо щекой или морщил нос. Ещё одна Линкина привычка, кстати.

Но все братские странности объяснялись болью, которую Сэш, как настоящий мужик, прятал глубоко-глубоко, и которая всё норовила вырваться, потревоженная рассказами Лины.

Мне даже захотелось в какой-то момент, чтобы Лина наконец призналась. Чтобы они поговорили, как настоящие брат с сестрой. Но…

Он же не поверит. Близким всегда сложнее принять невероятное.

Незнакомым людям – Латике с братцем – хватило пары волшебных фокусов, и возможно капли внушения. А тому, чья потеря была выстрадана, нельзя обрушивать радость на голову. Он скорее поверит в собственное безумие, чем в чудо. Я видел это в его глазах. Чувствовал, что потеря его необратима.

Наверное, поэтому он ничего не рассказывал о сестре, лишь спрашивал и слушал. Потому и не замечал порой вопиющих оговорок Занозы.

Самой Лине воспоминания тоже давались с трудом. Нет, она не забыла, – наоборот, рассказ изобиловал подробностями, которые могла знать только настоящая подруга. Ну, или сама Лина. Но голос её периодически дрожал, а смех нет-нет сменялся судорожным всхлипом. Мимо меня блеснуло несколько капель, а одну я даже поймал в ладонь.

«Я выпью твои слезы», – подумал я и слизнул солёную влагу. Знаю, пафосно, но пока на большее я не способен.

И это-то и паршиво. Шивр!

Когда воспоминания закончились, иссяк и разговор. У парня явно намечались дела, он стал поглядывать на браслет-комм – пришла пора прощаться. Родителям договорились ничего не говорить, но связь поддерживать.

– Натали тоже очень хотела бы встретиться с подругой сестры, и дико переживает, что сегодня не смогла прийти со мной. Так что не теряйся. Вон, строчит, – Сэш усмехнулся и развернул к Лине маленькое вирт-окошко переписки с сестрой. У обоих там были одинаковые фото – они в обнимку на фоне синего моря, явно моложе, чем сейчас.

– Ой, какие вы похожие, – умилилась Лина, и пообещала, что пробудет в городе ещё пару дней и обязательно встретится с Ташкой.

«Мы же отправляемся на нульку сегодня», – напомнил я.

Лина сжала кончик моего хвоста, что можно было расценить как: «Спокойно, я пошутила», – так и: «Я просто обязана с ней встретиться». И то и другое вполне в духе Занозы.

Наконец они обнялись на прощание и разошлись в разные стороны. Он – к переливающемуся цветами радуги небоскребу с огромным сияющим кристаллом на вершине, она – к входу в подземный город.

А дальше события покинули русло разумного.

Хотя, о чём шепчу я? С Мурхе они никогда в этом русле и не плавали.