Соло на троих

Глава 12. Любовь – обманная страна

Прошло чуть больше недели, с тех пор как мы чествовали Ирку.

Был выходной день. За окном стояла чудесная погода. Солнце светило ярко, ни одно облачко не мешало ему прогревать разомлевшую землю.

Я сидела на кухне, ковыряясь в банке с горошком. Осторожно, чтобы не прорвать о жестяной край резиновую перчатку.

Состояние было гадкое. Горошек проскакивал в желудок, не оставляя на языке никаких воспоминаний о себе. Кожу на моем лице стянуло, в носу свербило. Хотелось стащить перчатку и как следует его почесать. Нет, все-таки ремонтные работы не для меня! Совершенно не выношу строительной пыли!

За стеной напористо и дерзко орудовал дрелью Павлик. Мне казалось, еще немного – и он ввалится сюда вместе с прибором. Но нет. Кроме ходящей ходуном люстры, ничто не нарушало моего уединения.

Я посмотрела в окно. Так хотелось пойти куда-нибудь! Обожаю гулять погожим весенним днем, когда вдоль обочин бегут ручейки, а кое-где уже подсыхает асфальт. Но мне не просто хотелось вырваться из дома. Мне хотелось к Севе. Точнее даже не так. Мне хотелось вырваться из себя, чтобы прорваться к нему.

Сева мне не звонил. Не знаю, может, обиделся. А может, с него сошло уже все как с гуся вода. Есть такой сорт мужчин – им важен сам процесс. Они будут обхаживать женщину, даже если это их первое и последнее в жизни свидание. Но я почему-то чувствовала, что это не так. Глубоко в душе я была уверена, что Сева обо мне не забыл. Просто, может быть, нужно позвонить ему первой? Но если он на это рассчитывает, значит, учит меня. А чему он может меня научить?

Рассусоливать долго мне не позволили. Вошел папа и скомандовал:

– Ксюха! Дуй шпаклевать! Мать уже все для тебя приготовила.

Я торопливо запихала в себя еще пару вилок гороха и, икая, направилась к месту дислокации остальных членов семьи.

Первое, что я увидела, – это воинственно стоящего на стремянке Павлика с дрелью. Он был как бы объят ореолом славы, поскольку от него во все стороны летели куски штукатурки. Тут же колготилась и Лизонька. Давала ЦУ, придерживая себя для убедительности за живот. Мама трудилась в комнате – соскабливала ножом неопознанное покрытие, служившее Астаху обоями.

– Дунюшка, – завидев меня, позвала мама, – вон я тебе приготовила шпаклевку!

Я понуро вскарабкалась на стол, взяла шпатель, и работа закипела. К вечеру все астаховские дыры были заделаны, наша трудовая семья собралась за ужином, и папа, налив всем по стопочке, произнес тост:

– Ну, давайте, с воскресеньицем!

Мы выпили и приступили к еде. Мама нажарила сегодня картошки с печенкой. Я печенку-то съела, а картошку, пока он не видел, перевалила Павлуше. Братец, напротив, печенку не жаловал и свалил ее Лизавете. Лизка пожаловалась, что у нее в последнее время аллергия на помидоры. Мама забрала их к себе, но отказалась от черемши в пользу папы.

Так мы и гоняли по столу продукты, пока я вдруг не вспомнила, что не увидела сегодня часов.

– Мам, а куда часы-то подевались? – спросила я.

– Ой, Оксан, забыла тебе рассказать! Тут за ними такая охота началась!.. Вчера приходят два мужика… вы как раз только-только уехали.

Я попыталась припомнить. Во сколько ж мы вчера с Иркой отчалили? В час ночи пребывал поезд, значит, примерно в половину мы встречались с Витькой. Следовательно, от меня мы вышли в половину двенадцатого. Поздновато, в общем, для визитов.

– Ну-ну!..

– А ходил открывать отец. Они ему и говорят: так, мол, и так, хотим часы вашего соседа забрать, не возражаете? Отец говорит: «А на каком основании?» Они: «На основании письменного соглашения с покойным Вениамином Ароновичем». И показывают бумагу. Действительно, подпись его стоит, число, печать нотариальная. Ну, отец и говорит: «Ничего не знаю. Приходите с милицией, будем разбираться». Они повозмущались и ушли. Судя по всему, настроены решительно, даже угрожали…

Папа, слушавший очень внимательно, возразил:

– Да не так все было! – и поведал нам абсолютно ту же самую историю чуть-чуть другими словами.

– Да какая разница! – возмущенно отмахнулась мама. – А сегодня сосед наш, Гришка с девятого этажа… ну ты его знаешь… таможенник, аферист, вечно с разными девушками ходит…

Я кивнула. Кто ж Гришку-таможенника не знает?

– Приходит к отцу и говорит: «Александр Сергеевич, давайте я у вас часики эти заберу. Чего они вам тут мешают? Покажу их знакомому коллекционеру, может, ему пригодятся?» Отец его выставил, говорит, мол, перебьется твой коллекционер. Гришка к председательше жаловаться побежал, устроил скандал. Стал грозиться в суд на нас подать, что, мол, мы незаконно в квартиру въехали. Разругались тут все втроем: отец с председательшей, Гришка с отцом…

– Валя! – снова возмутился папа. – Что ты вечно все наизнанку выворачиваешь?

Слушать по второму разу было несколько скучновато, поэтому я принялась про себя рассуждать.

Интересно, а так ли уж все чисто в смерти Астаха? Может быть, эти двое-то его и прибрали? Вынудили бумагу подписать – и концы в воду?

Папа, как раз закончивший рассказывать, подтвердил мои догадки.

– Я думаю, тут все не так просто. Наверняка Гришка этих двоих навел. А бумага или липовая, или они Астаха еще при жизни обработали. Но в любом случае пусть часы пока от греха подальше у председательши стоят.

Ну и дела! Прямо детектив какой-то! А я с этой новгородской стеклотарой чуть все самое интересное не прозевала!

Я вспомнила, как мы втроем выгружали вчера из поезда здоровенную коробищу. Еле доперли ее до машины, еле втиснули на заднее сиденье Витькиного катафалка…

Но игра стоила свеч! Когда мы распаковали у Ирки полученную посылку – так и ахнули! Нет, все-таки Сева за такую идею ноги мне целовать должен!

– Оксан! Не слышишь, что ли? К телефону тебя! – помахал у меня перед носом Павлик.

А я и вправду не слышала. Точнее, слышала, что телефон зазвонил и что Лизонька вперевалку бежит отвечать, но не догадывалась, что этот звонок – судьбоносный. После которого… А впрочем, жизнь-то идет. Как знать, может быть, со временем последствия этого звонка станут для меня не важны?

– Алло!

Я включила в прихожей свет. Тронула в зеркало впалые щеки.

– Привет, солнце…

Голос Севы звучал именно так, как и должен звучать, когда человек страшно соскучился. Но не так, словно ты после болезни приходишь в школу и тебя с радостным воплем бьют по башке портфелем. Он звучал, как будто бы наболело…

– Привет! – я опустилась на тумбочку из-под обуви. Зарылась затылком в висящие куртки. – Как ты? Где ты?

– Я в больнице.

– Что с тобой?

– Да нормально все. С аппендицитом скрутило. В пятницу еще…

– Тебя прооперировали?

– Да. Завтра уже в палату переведут. – Сева кашлянул и замолчал.

Я перестала слышать даже дыхание.

– Эй, ты где?

– Здесь, – сдавленным голосом отозвался он.

– Что, больно, да? Шов болит?

– Оксан!

– Да?..

– Я хочу тебя видеть…

Я улыбнулась:

– Я тоже тебя хочу…

– Приедешь?

– Приеду.

– Когда?

– А когда лучше?

Он помолчал:

– Всегда. И лучше начать прямо завтра.

– Во сколько?

– Часам к трем. С утра у нас обход, а потом до трех – тихий час.

– Договорились! Что тебе привезти?

– Себя! Этого достаточно.

– Пишу адрес.

Сева продиктовал – и я ужаснулась:

– Ну ты и забрался! Это где вообще?

– Это частная клиника в Зеленоградском районе, но найти ее легко. Особенно если ты не будешь отклоняться от моих инструкций.

– Я постараюсь…

– Постарайся, пожалуйста, – и повторил: – Маленькая моя, постарайся, пожалуйста!..

Я сидела и не знала, что сказать. Так хотелось произнести тоже что-то нежное, теплое, а у меня все слова из головы вон…

– Кстати, – опять заговорил Сева, – еле нашел твой домашний номер. Почему мобильник не включишь?

– Я его на работе оставила. Разрядился, наверное.

Он вздохнул:

– Горе ты луковое, и больше никто.

И тут я, наконец, придумала, что хочу ему сказать!..

– Севочка! Сева!..

Но меня опередил пренеприятный женский голос:

– Всеволод Григорьевич! Почему вы встаете? Ложитесь в постель немедленно! Осложнений хотите?

– Да, хорошо…

Молодец Севка! Не стал бычится. Дескать, я вам бабки плачу – что хочу, то и делаю!

– Ладно, солнце, до завтра!

– Пока!

Я повесила трубку и сразу же побежала готовиться. В чем я поеду? Может, надеть черные джинсы стретч? Ах нет! Он ведь жаловался, что джинсы ему надоели! Тогда решено: надену короткую юбку и кофточку с вырезом. И можно, пожалуй, будет пойти в плаще.

Я достала и перемерила все, в чем собиралась поехать. Все сидело отлично, даже бижутерия, которую Толик дарил, вписалась. Грудь не казалась слишком открытой, но в то же время волнительной – вся в этих странных перламутровых штучках.

Утром чуть свет я залезла в ванну. Отмокала до тех пор, пока Павлуша не засобирался на работу.

– Эй! Ты там че, вены вскрыла? – стал ломиться он.

Пришлось уступать место трудовым резервам. На что резервы вместо благодарности сказали:

– Не вскрыла. Досадно…

Я была мягкая, благоухающая, намытая. Душа моя пела. И даже братец в своих невозможных семейниках не мог испортить моего настроения. Все во мне жило предвкушением встречи. Нужно было только поскорее расквитаться с одним незначительным дельцем.

Этот конверт, который передала мне Ирка, ждали сегодня в половине двенадцатого на метро «Павелецкая». Даже если придется давать разъяснения, на все про все уйдет максимум час. «Павелецкая» и «Речной вокзал» находятся на одной ветке. Все чудесно! К трем я буду у Севы.

Так думала я, стоя у зеркала и пытаясь в очередной раз превратиться в кого-нибудь из мира высокой моды. Но, как говорится, мы предполагаем, а Бог располагает. Или, иными словами, если хочешь рассмешить Бога, поделись с ним своими планами.

На «Павелецкой» меня промурыжили около четырех часов. Сначала я минут сорок ждала человека, с которым у нас была договоренность о встрече. Потом человек пришел. Отдал конверт секретарше, а меня закрыл в своем кабинете. Вывалил передо мной на стол целую гору журналов. И потребовал, чтобы я, как специалист, ответила ему, почему не работает их реклама. Он также намекнул, что, если я пройду тест, он поручит всем заняться именно нашей компании.

Перспектива была слишком заманчивой. Да и не могла я вот так вот встать и сказать: «А не пошел бы ты, мил человек, куда Макар телят не гонял!» Характер не тот. Ну я и осталась. Хотя, по чести сказать, страшно переживала. Попробуй разберись, почему их дурацкая реклама не работает! Тоже мне специалиста выискал! Но потом взяла себя в руки. Подумалось мне: «А как же все эти ясновидящие, потомственные колдуньи, гадалки – да кем бы они себя не обзывали? Им-то беднягам почище моего достается! Каждый день неразумным втолковывают, почему у одного реклама не работает, а у другого, к примеру, иной какой механизм!»

Тогда я разложила журналы аккуратными стопочками. И прошлась буквально по каждой статье веским обличительным словом. Мой оппонент аж за голову схватился: «Это за что ж я людям столько времени деньги платил!..»

В общем, примерно в половине четвертого дня москвичи стали очевидцами необычайного зрелища – лесной олень, несущийся по улицам города. Это была я. Распихивая локтями неуверенно бредущих к турникетам приезжих, я вбежала в метро. Слетела по эскалатору. Успела втиснуться в почти закрытые двери вагона (хорошо, суровый таежник помог, вбил в зазор мыс сапога для хождения по болотам).

Все вокруг казалось враждебным, пропастью между Севой и мною. Хотелось ее перескочить – и в ту же секунду оказаться с ним, моим ненаглядным. Я так и видела его лежащим на белых простынях, немного бледным, чуть осунувшимся, но все равно невероятно счастливым. Оттого, что я наконец-то приехала.

Бедный! Бедный мой Севочка! Наверное, уже волнуется. Где я? Что со мной? Позвонить-то ведь некуда. А вдруг меня лохотронщики обобрали до нитки? Денег на метро не осталось? Я пошла пешком и по дороге меня застрелил бомж?..

Я вся издергалась, пока доехала до «Речного вокзала». Выскочив из вагона, побежала налево. Здесь было ближе до выхода в город. Прыжками – через ступеньку – наверх. Вырвалась из метро на огромную площадь. Кругом вереницы маршруток. Автобусных остановок хоть пруд пруди.

Куда бежать? Спросить у прохожих?

– Простите, не подскажете, где здесь маршрутки до Зеленограда?

Один плечами пожал, второй отмахнулся. Слава богу, женщина попалась, которой нужно было в ту же степь. Она, правда, сама толком ничего сказать не могла, но искать вдвоем стало как-то легче. Объединенные общей целью, мы побежали спрашивать у водителей маршруток. Женщина тоже явно торопилась, но за мной ей было не поспеть. Высокие шпильки, да еще тяжелая авоська в руке.

– Стойте здесь, – предложила я, – я сейчас все разузнаю и вернусь.

Она благодарно кивнула.

Я сбегала, разузнала. Оказывается, мы напрасно переходили на эту сторону, нужно было возвращаться к метро и идти наискосок от палаток. Мы побежали обратно. Надо отдать должное моей спутнице – на шпильках она гоняла первоклассно. Я бы уже давно валялась где-нибудь в позе тоскующего моржа.

Промчавшись галопом, мы наконец увидели нужную нам остановку. Маршрутка только что подошла. В нее загружался хвост очереди. Мы с моей попутчицей перепугались, что нам не достанется мест, но на наше счастье места еще были. Как раз два.

– Нам просто повезло, – улыбнувшись, сказала она мне.

– Да уж, – я тоже улыбнулась. В маршрутке было тепло. А я успела продрогнуть до костей на пронизывающем ветру. Даже руки замерзли. Мы тронулись. Серая, неуютная картина за окном пошатнулась.

«Сева! Родной мой! Неужели я тебя скоро увижу!» – стучало в висках, пока мы, набирая скорость, выходили на основное шоссе.

– Простите, – робко тронула меня за коленку моя спутница – она сидела напротив, уместив свой пакет в ногах. – А вы, случайно, не знаете, как долго ехать?

– Понятия не имею, – помотала я головой.

– А куда вам? – вмешался в разговор мой сосед – пожилой работяга в строительной робе, попивающий из пакета фруктовый кефир.

Женщина поспешно достала из кармана бумажку, прочла название улицы.

– У-у, так это вам почти до самого конца. Минут 40–50, если без пробок.

Я похолодела. Час только до города? А там еще пересадка! Это ж во сколько я буду у Севы?

– А по самому Зеленограду долго ехать?

– Я вам подскажу, – участливо кивнул работяга.

Лично я решила на своего соседа не полагаться. Лучше уж спросить у водителя, как только проедем железнодорожное полотно. Сева мне несколько раз повторял, что не надо выходить вместе со всеми, станция – это еще не конец.

Так мы и ехали: то я дернусь от нетерпения, то – моя попутчица.

«Тоже небось к своему торопится!» – подумала я.

Женщина была мне скорее приятна. Выглядела лет на пять постарше, чем я. Жгучая брюнетка с достойными формами и идеальными чертами лица. Если бы не маленький шрам над губой, вполне могла бы сойти для индийского кинематографа.

Когда мы подъехали к станции, было уже больше пяти. Маршрутка осиротела, остались только я, она да сосед. Попутчица, по-доброму улыбаясь мне, сказала:

– Надо же, в какую нас с вами даль занесло!

– Все-таки другой город.

– Школа! Кто спрашивал? – прокричал водитель.

– Ой! Мне выходить! – сказала я. – Счастливо вам!

– И вам! – откликнулась она.

Я уже выпрыгнула, когда работяга неожиданно встрепенулся.

– Ох, задумался! Вы тоже сейчас выходите! Вон она, эта улица!

Так я и думала, что этот болван проспит все на свете! Если б не я, катила бы сейчас «индианка» в Тмутаракань!

– Не суждено нам с вами сегодня расстаться, – весело сказала я, когда моя попутчица выбралась из маршрутки.

– И не говорите! – она засмеялась. – Вам куда дальше?

– Мне на пересадку. Еще на одной маршрутке поеду!

– Правда? И мне тоже!

Мы сверились с записями. Оказалось, снова по пути. В следующую минуту мы уже сидели рядышком и, вертя головами, разглядывали, куда нас везут. Узкая свежезаасфальтированная дорога, темно-зеленые ели. Дома остались далеко позади. Впереди только лес, лес…

– А вы, случайно, не в больницу едете? – спросила я, заметив в ее сумке крышку торчащего термоса.

– В больницу.

– Ну, ясно. Я тоже.

И тут меня словно током ударило. Что, если она едет к НЕМУ? Сама не знаю, почему мне пришло это в голову. Подумаешь, человеку нужно попасть в ту же клинику. Что, у нас мало людей болеет? Но доводы меня не убеждали. Я поняла, почувствовала. Мы не случайно с ней встретились. Мы не случайно делим один маршрут. Мы едем делить одного человека!

Могу поклясться: она думала точно о том же! По тому, как она стала смотреть, по тому, как перестала мне улыбаться. Она боялась не меньше моего, что то, о чем мы с ней сейчас думаем, вдруг окажется правдой.

Мы сошли на каком-то забетонированном пятачке. Маршрутка тут же развернулась и умчалась обратно. С трех сторон нас обступили ели, с четвертой – белый забор. Моя спутница, не говоря мне ни слова, пошла по дорожке к калитке, переступила через высокий порожек и обратилась с вопросом к охраннику. Он, подумав, махнул ей в сторону дальнего корпуса.

Я бросилась догонять.

– Вы далеко? – преградил мне дорогу бдительный страж.

– Мне нужно в хирургическое отделение.

– А, это там! Вон, идите за женщиной!

Боже мой, только не это! Пожалуйста, только не это! Я почти бежала. Впереди черным зловещим стягом развевался плащ «индианки». Окончательно я нагнала ее только в вестибюле. Она покупала бахилы. Я тоже приготовила деньги, заранее сняла плащ. По какой-то непонятной причине мне хотелось опередить ее, а ей хотелось опередить меня. Однако я оказалась проворней. Поднимаясь по лестнице, я слышала позади ее шаги.

«Вот что я сделаю!» – подумала я, оказавшись на этаже. В обе стороны от меня расходились два коридора. Широкие, светлые, заканчивающиеся огромными – во всю стену – окнами.

Нужно было скорее понять, который из них мне нужен.

– Девушка! Подскажите, пожалуйста… восьмая палата!

– Это налево, – зевнув, ответила дежурная медсестра.

Она даже на меня не взглянула. Поправила у себя на столе неяркую лампу, перевернула страницу журнала. А еще частная клиника называется! Заходите, люди добрые, берите, что хотите! Но, правда, по-богатенькому, ничего не скажешь.

Я рванула в левое крыло. Моя преследовательница стояла на распутье, озираясь по сторонам. Очевидно, тоже решала, куда направить свои стопы. Дойдя до дверей, я специально сбавила шаг, делая вид, что не совсем ориентируюсь в цифрах. Она пошла за мной.

Мимо палаты, где томился мой Сева, я проследовала без остановки. Сейчас посмотрим, зайдет ли она в нее.

Я так увлеклась своей игрой в попытке обмануть противницу, что прошла весь коридор до конца. Когда я обернулась, ее уже нигде не было видно. «Черт, прозевала!» – ругнулась я. На цыпочках подкралась к нужной двери, прислушалась. Ничего слышно не было. Тогда я очень осторожно заглянула в палату.

Она была здесь!

Сидела на единственной кровати и… прижимала к себе МОЕГО СЕВУ! Прижимала так, как будто это было самое ценное сокровище на всем белом свете!

Он был какой-то присмиревший. Полулежал. Руку расслабленно держал на ее спине. А сам весь подался, уткнувшись лицом в ее грудь. Словно ему было стыдно за свое поведение. На самом-то деле он просто вдыхал ее запах. Стыдно за него было мне. Или, быть может, мне было горько и обидно за себя? Ведь если кто и был здесь третьим лишним, то, несомненно, я.

Они ничего не заметили. Я тихо прикрыла дверь и пошла по коридору обратно. Потом побежала. Даже, кажется, напугала сестричку, но она ничего не успела – ни сказать, ни тем более сделать.

Я слетела вниз по лестнице. Выхватила из рук оторопевшей гардеробщицы плащ, скомкала и выбросила в урну бахилы.

«Прочь! Прочь!» – гнал меня от этих стен внутренний голос. А другой голос ему вроде бы вторил: «Ах, что же я делаю? Зачем ухожу? Нужно вернуться! Пусть он мне все объяснит!»

А тот – первый – беспощадно твердил: «Что объяснять? Они выглядели как семейная пара! Настоящие муж и жена! А еще! Ты заметила термос?.. Да-да, именно термос! Вот тебе и еще одно доказательство! Разве ТЫ сварила ему бульон? Разве ТЫ догадалась? Кто же из вас его любит сильнее? Кого же из вас любит он?»

Мне даже не пришлось ждать маршрутку. Я залезла в абсолютно пустой салон. Ели помчались в обратную сторону. Я сидела, уткнувшись лбом в стекло. Считала полоски в разделительной полосе. В кабине водителя тараторило радио. Потом хороший чистый голос запел.

Отдала весь свет и жизнь, Но для тебя, неверный принц, Моя любовь Слишком велика. Как тростинка на ветру, Я согнусь, но не умру….

Не знаю, попадала ли певица когда-нибудь в линейную зависимость, но петь об этом у нее получалось. Душа у меня от этого ее пения едва не разорвалась. И вдруг отчетливо поняла…

Я в свою душу больше никогда никого не впущу!..

А потом была еще муторная дорога обратно. Муторная до дурноты, до какой-то неправдоподобной слабости в ногах. Оно и понятно. Когда пытаешься избавиться от зависимости, это всегда приводит к ломке.

Но я все равно домой не поехала. Что мне там было делать? Даже негде побыть одной. А мне страсть как хотелось предаться своим страданиям, просто чисто по-бабски повыть. И еще. Нужно попробовать разобраться в себе. Придумать что-то вместо образовавшейся пустоты. Ну, вроде никотиносодержащих пастилок от курения!

Я рассудила так. В офисе уже никого быть не должно. Ирка сегодня опять с кем-то встречается, Полина и вовсе редко засиживается по вечерам. Значит, буду одна-одинешенька. Но мне, уже в который раз за сегодняшний день, не суждено было предугадать события. Едва я вошла в наше крыло, сразу поняла – обломался мой мазохистский кайф! Из полуоткрытой двери офиса струился свет. Ирка?

Войдя, я с удивлением обнаружила, что никакая это не Ирка.

Полина сидела за своим рабочим столом и что-то писала. Заметив меня, она тоже пришла в сильнейшее замешательство. Лицо у нее было такое, как будто она, по меньшей мере, увидела Николая Второго.

Мы с минуту смотрели друг на друга. А потом она вдруг вскочила и кинулась мне навстречу:

– Прости меня, зайчонок! Я себя так глупо вела в последнее время!

Она повисла у меня на шее. И я поняла: еще немного – и разревусь. От всего скопом: от пережитого стресса, от неожиданности, от чувства облегчения. От того, что в нос ударил такой знакомый и такой забытый запах Полиных духов. Сладкий, кошмарно противный, но все равно родной…

– Да ладно, чего уж там… – растроганно хлюпнув носом, сказала я. – Ты же у нас никогда умом-то не отличалась!

Поля, блестя намокшими глазами, разулыбалась (в такие минуты ее обычно всегда умилял мой казарменный юморок).

– Оксанка, ты не меняешься!

Я на это как-то неопределенно повела плечом. Дескать, а с чего мне меняться-то? Я ж только один раз головой ударилась. В детстве. Вот если б был еще и другой раз!

– Ой, Оксаночка! Как же мне тебя не хватало! Столько всего произошло, а мне даже поделиться не с кем!

И хотя мне было не до Полиных откровений, я пожала ее пальцы:

– Делись!

– Может, тогда чаю? У тебя вон руки просто ледяные!

– Было бы неплохо, – расстегивая плащ, сказала я. – На улице холод собачий!

Полина кинулась ставить чайник.

– Это верно, – запричитала она. – Вчера был такой денек чудесный, а сегодня опять зима. Когда уже, наконец, тепло наступит?

– Как сообщает гидра из метеоцентра, похолодание продлится до середины апреля, – голосом Левитана проинформировала я.

– Серьезно?.. Ужас какой!

– Вот так-то. Не зря говорят, марток – надевай сто порток! А я в одних выперлась. Да и те эластичные!

– Да, ты что-то не по погоде сегодня…

Я вздохнула. Знала бы – оделась, как надо!

– Ладно, Поль, сейчас домой звякну, и потрепемся, – пообещала я.

Мама сняла трубку практически сразу. Как будто дежурила у телефона.

– Дунька! Ты куда пропала? Мы уже с отцом беспокоимся!

– Не волнуйтесь, со мной все нормально! – поспешила утешить я. – Гришкины подельники еще не сообразили, что меня можно обменять на часы.

– Очень остроумно! – язвительно фыркнула мама. – Просто твой сотовый заблокирован. А тебе, начиная с обеда, названивает какой-то очередной кавалер. Все выясняет, не явилась ли ты домой…

– Да-а-а?.. – зло протянула я. – Ну вот будет звонить, скажи ему: Аннушка уже пролила масло…

– Что? – тревожно отозвалась мама.

– Нет, ничего. Ничего не передавай! Я сейчас на работе. Буду ближе к одиннадцати.

– Ну ладно, – успокоившись, сказала мама. – Давай там, поаккуратней!

– Естессна…

Я повесила трубку. Сразу, пока не забыла, сунула в сумку мобильник. Все равно в офисе зарядить его было нечем.

– Кого это ты грозишься без головы оставить? – спросила Полина, которая, судя по всему, лучше ориентировалась в «Мастере и Маргарите», чем мама.

– Да так, придурка одного. Он случайно увез важные документы, – придумала я на ходу. Не хотелось бередить ее сердечную рану, только-только начавшую зарубцовываться.

– А-а, ясно, – Поля уже налила чай, достала из продуктовой тумбочки вишневый джем и галеты. – Давай, перехвати что-нибудь! Похудела, страшно смотреть!

– Да ладно тебе! – я почти не слышала того, что говорит мне моя подруга, все думала о звонках Лихоборского.

– Нет, правда, зайчонок! Посмотри на себя! Щеки вон ввалились совсем.

– Это просто череп разросся!

Поля, вздохнув, укоризненно покачала головой:

– Не бережешь ты себя совсем… – взяла чашку двумя руками, подула. – Оксаночка! Я хотела тебя спросить… Между тобой и Всеволодом было что-нибудь в ту ночь?

Я, успев отхлебнуть, поперхнулась. Это она столько времени дулась на меня, даже не будучи уверенной в наших отношениях? Сильна-а! Что-то будет, когда она узнает!.. Хотя к чему теперь сознаваться? Теперь уже все равно.

– Ты что, Поля! Как ты могла такое подумать?! – горячо воскликнула я. – Он просто меня до дому подвозил. Мы обменялись товарищеским рукопожатием. И он уехал.

– Правда? – Полина едва не прослезилась. – А я, дурочка, от ревности себе места не находила! Даже, представляешь, как-то раз случайно встретив его на улице, хотела мимо пройти! Он сам меня заметил. Помахал… а сам с кем-то по мобильному разговаривал. Потом договорил и спрашивает: «Ну как, Полина, ваше ничего?» А я, веришь, зайчонок, стою и слова из себя выдавить не могу! Тогда он засмеялся и говорит: «Ну ладно, давайте я вас подброшу куда-нибудь»… Так у нас с ним все и началось.

Я аж почувствовала, как в лице меняюсь.

– Что у вас началось?

Поля, неверно истолковав свирепость моего взгляда, испуганно помотала головой:

– Нет-нет, ты не думай, зайчонок! Тогда у нас ничего такого не было! Он просто довез меня до ближайшего метро и все. Но потом мы стали созваниваться с ним довольно часто. В основном по работе. А неделю назад… точнее, чуть больше недели… Ну, помнишь, когда я деньги возила?..

– Ну…

– Я позвонила ему и спросила, куда девать приходный ордер. Он говорит: «Ну, в бухгалтерию отвезите или пока у себя оставьте»… А потом сам перезвонил, ближе к ночи уже, и попросил ему этот приходник отдать. Я растерялась, говорю: «Я дома уже». Он и спрашивает: «Не возражаете, если я к вам прямо сейчас заеду?» Я еще больше растерялась. Ты же знаешь, у меня мама с бабушкой старомодных взглядов, не поняли бы. Но я не смогла ему отказать. Он приехал примерно часа через два только. Да к тому же не совсем трезвый. Слава богу, мои все спали уже. Поинтересовался, как все прошло, ордер у меня забрал. Я стала его на кухню приглашать. Он сначала отказывался, даже проходить не хотел. Спросил только, не знаю ли я, где Ирина… Кстати, ты не в курсе, у них, случайно, нет романа?

– В курсе, – хмуро ответила я, – нет!

Поля схватилась за слегка порозовевшие щеки.

– Какое счастье! Ты не представляешь, как я переживала!.. Понимаешь, зайчонок, мы с ним в тот вечер… – она замялась и покраснела еще больше, – ну, в общем, у нас было это… ну, ты должна понять, что я имею в виду…

– Что?!! – не веря своим ушам, вскричала я. – Ты переспала с Лихоборским?!!

– Да, – с таинственным и счастливым видом подтвердила Полина.

Я зажала ладонью рот, глядя на Полю во все глаза. Потом проморгалась и сказала на выдохе:

– Класс! – и рухнула, как была – с чашкой чая в руках, – на стул.

– Ты, правда, так считаешь? – доверчиво заглядывая мне в глаза, спросила Полина. – Не осуждаешь меня?.. Спасибо тебе, зайчонок! Ты же знаешь, если бы все не было так серьезно, ничего бы не случилось. Я бы не допустила…

Господи Иисусе! Что она несет? О каком «все серьезно» может идти речь? Лихоборский и «все серьезно» – понятия несовместимые!

– Полина! – с горечью в голосе воскликнула я. – Я не осуждаю тебя! Но Лихоборский – совсем не тот, кто тебе нужен! Нельзя так зацикливаться! А если ты узнаешь, что у него еще куча женщин, ты не побежишь вскрывать себе вены?

Возможно, если бы Поля отреагировала по-другому – разозлилась, стала бы возмущаться, – я бы ей все рассказала. Но она с таким жаром схватила мои руки, с таким фанатизмом стала говорить о возвышенности их отношений, что у меня не повернулся язык. Что, если одним своим словом я действительно разрушу счастье подруги?

А Полина все говорила и говорила:

– Ты не представляешь, зайчонок, как мне с ним хорошо! Я просто душой отдыхаю! Вот сегодня с утра я была у него в больнице… Ой, ты же не знаешь! Всеволоду операцию сделали! Удалили аппендикс. Я ему возила бульон и клюквенный морс. После операции, говорят, ничего другого нельзя…

«И эта туда же! – в отчаянии подумала я. – Да его там скоро раздует от этого бульона!»

Не знаю, в какой именно момент у меня бы взорвался мозг, если бы Полина не засобиралась домой.

– Ну вот, я тут вроде закончила. Составила список дел на завтра. С утра снова к Всеволоду поеду, вернусь часам к двум. Вы с Ириной не забудьте, пожалуйста, про нашивки…

– Какие нашивки?

– Ну, для униформы к выставке.

– Ах это! – у меня почему-то потемнело в глазах (наверное, теперь все, что будет Лихоборскому хорошо, для меня будет смерть). – Ну конечно же! Конечно же мы не забудем! Это же не просто нашивки! Это же, черт побери, нашивки для униформы!

Полина посмотрела на меня скептически. По-моему, она поняла, что девушки-промоутеры рискуют остаться не только без нашивок, но и без униформы.

– Оксаночка! Я тебя очень прошу! Не забудьте, пожалуйста!

– Ладно, ладно, – сбавила я обороты, – не переживай! Передавай Севе горячий привет!

– А ты что, еще не собираешься?

– Нет, мне еще кое над чем поработать надо.

– С ума сошла! Опять до ночи?

– Нет, мой друг, только до первой звезды.

– Дурочка, Оксанка, угробишь себя, – сказала Полина, повязывая на шею легкий газовый шарфик.

– Все там будем… – вздохнув, парировала я.

Мы попрощались, расцеловавшись напоследок, как в былые времена. Полина ушла. А я осталась наедине с собственной болью.

Смысл всего увиденного и услышанного оседал на дно моего сознания постепенно. Словно пропущенный через фильтр. Странно. Я ощущала, что горечь еще не успела как следует опуститься, улечься, а душа, от которой, казалось бы, за сегодняшний день не осталось живого места, уже наполняется чем-то совершенно иным. Что это? Жажда мести? Но я никогда не видела особого смысла в отмщении. Разве что граф Монтекристо… Но когда бисер начинает метать покинутая женщина, мне казалось, это верх глупости. Зачем? Неужели от этого кому-нибудь станет легче?

Я открыла окно. Курила, глядя в окна дома напротив. Двор в темноте уже не выглядел таким уродом. Все-таки освещенные окна – как попытка подглядеть чью-то частную жизнь – украшают.

«Все! – сказала я самой себе. – Мысль созрела. Я хочу независимости! И только. Что мне нужно для счастья? Перво-наперво отдельное жилье. Второе. Я хочу крепко поставить на ноги свое дело. Третье…»

Впрочем, для начала первых двух пунктов было вполне достаточно.

Итак. Пункт первый. Жилье!

Я порылась в столе. Нашла тетрадку с записями контор по недвижимости. Сунула ее в сумку.

«Теперь осталось только найти человека, который мне даст взаймы. И можно считать, дело в шляпе. Троекратное ура! Я скоро смогу валяться в ванной сколько захочу!»

Не могу сказать, что я была радостной. Скорее это выглядело как нервное возбуждение. Но я очень, просто очень сильно хотела изменить свою жизнь. Навеки избавиться от всего, что связывало меня с Толстой Овцой!

Я даже было вздохнула с облегчением, когда меня пронзила совершенно очевидная мысль.

Хорошо, предположим, я рассчитаюсь за первый месяц. Даже если и сыщется какой-нибудь завалящий денежный мешочек, который меня на это спонсирует. А что потом? Чем я собираюсь платить за квартиру в дальнейшем? Контракт с Лихоборским – это всего лишь определенная сумма. Которая, я уверена, очень быстро разойдется на нужды общественности.

Я стала думать, кого можно крутануть на долгосрочный контракт. Это может быть только корпорация-монстр. Кого? «Кока-колу»? Пиво «Толстяк»? Да нас за них мэтры рекламного бизнеса в порошок сотрут. Не говоря уж о том, что корпорация-монстр нас к себе ближе чем на пушечный выстрел не подпустит! Стоп. Севочка, родненький мой, иди-ка сюда! Вот ты-то нас и будешь кормить первое время, пока мы окончательно не окрепнем. Уж я придумаю, как тебя поиметь, милый мой. Будь спокоен…

Нет, все-таки граф Монтекристо – не такой уж и вздорный мужик! Ах, какой кайф! Вот теперь я была действительно рада. И меня нисколько не тревожил тот факт, что я пока не знаю, как заставить Лихоборского платить по нашим счетам. Но я это сделаю. Сделаю!