Соучастники. Почему российская элита выбрала войну

Рукопись подготовлена при поддержке

StraightForward Foundation

© Прокопенко А., 2025

© StraightForward Foundation

© Фото на обложке: Presidential Press and Information Office / www.kremlin.ru

Licensed under Creative Commons Attribution 4.0 International (CC BY 4.0).

Предисловие

Жители шведского города Фалун, где расположены огромные медные рудники, были в начале XVIII века изрядно взбудоражены, когда в одной из выработанных штолен обнаружили тело человека. И дело не только в том, что погибшим оказался пропавший почти полвека назад рудокоп. Обычный труп не заставил бы людей паниковать в ожидании болезней, неурожая и конца света. Но находка представляла собой… статую, блестевшую так, словно неведомый скульптор изваял ее из золота[1].

Впрочем, оказалось, что у феномена, получившего название «фалунский» и ставшего известным не только в истории города, но и в геологии, есть научное объяснение. С несчастным произошло явление, называемое псевдоморфозой: по некоторым данным, его ткани полностью заменил пирит.

Эта метафора помогает понять, что произошло со значительной частью российской политической элиты — руководителями федеральных министерств, их заместителями, главами государственных компаний и так далее — более чем за 20 лет путинского правления в России.

С ней тоже случилась псевдоморфоза. Она, может, и не блестит, как фалунский истукан, но внешне сохранила прежнюю форму. Внутри же живая ткань замещена мертвым веществом. В этой книге рассказывается, как так вышло.

После начала полномасштабного российского вторжения в Украину в феврале 2022 года среди российской интеллигенции, независимых медиа, активных граждан, а также, в существенной степени, западных наблюдателей сложились ожидания, что политическая элита остановит войну, начатую Владимиром Путиным. Такие ожидания казались небезосновательными: многие ее представители чувствовали себя частью глобального мира и до войны вели себя соответствующе.

Но эти надежды не оправдались. Более того, лишь единицы нашли в себе силы и смелость публично осудить российскую агрессию.

Каждый по отдельности по-разному объяснял свой личный выбор. Страх за себя, семью или команду перед силовиками; боязнь потерять статус, бизнес и деньги; невозможность уехать из-за престарелых родителей или родственников-инвалидов; отсутствие позитивного примера от руководства; санкции и многое другое. Но множество личных выборов в конечном счете объединилось в стратегию «лояльности»[2] сложившейся системе принятия решений и лично Владимиру Путину.

Эта книга — о последовательном изменении самовосприятия российского правящего слоя: бюрократов, бизнесменов и госменеджеров, а также отношения к нему со стороны общества. Такое изменение называется «моральной карьерой»[3]. Этот термин описывает, как человек постепенно вживается в определенную роль, принимая связанные с ней нормы, ожидания, оправдания — и подчиняясь им. Это не просто карьера в привычном смысле, а путь внутренних трансформаций: от того, кем человек себя считает, до того, как он объясняет свои поступки — себе и другим.

В книге я показываю, как менялось отношение героев к войне, к Кремлю, к Западу, к самим себе.

Политическая элита России — крайне внутренне противоречивая социальная группа, имеющая четкие границы и правила входа и выхода. Ее костяк составляют высокопоставленные бюрократы: председатель правительства, министры и их заместители, сотрудники администрации президента — те, кого принято объединять словами «исполнительная власть».

Не менее важная группа — государственный или аффилированный с государством бизнес, который так интенсивно взаимодействует с бюрократией, что может считаться ее продолжением.

Эти люди были шокированы решением Путина вторгнуться в Украину. Однако шок быстро сменился тревогой за свое положение и статус. Стадия принятия не только решения Путина о начале кровопролитной войны, но и ее катастрофических последствий для экономики и общества наступила быстро. Показательно, что подпавшие под санкции бизнесмены и чиновники активно жаловались на их несправедливость, но не на саму войну и тем более не на режим, который ее начал.

Выяснилось, что разделение либеральных экономических принципов на уровне идеи вовсе не означает политической приверженности либерализму. Можно верить в свободу конкуренции, силу рынка и ограничение роли государства, чтить частную собственность, оставаясь при этом деполитизированным технократом, а именно они и служат несущей конструкцией путинской системы управления. Стены не ругаются на крышу, хотя и могут находиться под напряжением, и даже трескаться, если нагрузка спроектирована неправильно. Из элиты, то есть группы, участвующей в выработке политики (politics) и определении стратегических направлений развития, технократы последовательными стараниями Владимира Путина превратились в фасилитаторов (здесь: исполнителей) и проводников политики (policy), лишенных агентности.

Согласно классическим определениям итальянских мыслителей Гаэтано Моски и Вильфредо Парето[4], элита отличается от неэлиты наличием ресурсов — интеллекта, навыков, а также личной заинтересованности в представительстве во власти для влияния на принятие решений или самостоятельного управления. Элита изобретательна и стремится заставить государство работать, поскольку она больше всего теряет в случае государственного краха.

Базовый интерес элиты — сохранение статус-кво. В то же время именно политическая элита вынуждена инициировать изменения системы для того, чтобы сохранить ее и обеспечить успешное функционирование. Мир постоянно меняется: экономические, социальные и технологические процессы создают новые вызовы. Если элита не адаптирует систему к этим изменениям, она рискует утратить контроль в результате возможного кризиса.

Война обладает высокой трансформативной силой, и элиты вынуждены включаться в происходящее, чтобы сохранить свое положение. В мировой истории немало примеров, когда правящие слои сознательно стремились остановить конфликт, исходя из соображения, что продолжение войны и ее последствия могут радикально изменить их статус. Так было, например, при заключении Утрехтского мира 1713 года, когда европейские державы — прежде всего Британия и Франция — договорились о перераспределении колоний и балансе сил, чтобы избежать истощения ресурсов и потери влияния[5]. На Вашингтонской конференции 1921–1922 годов элиты морских держав (США, Великобритания, Япония и другие страны) согласовали ограничения на военное кораблестроение, стремясь предотвратить гонку вооружений и сохранить контроль над стратегическими регионами[6]. В обоих случаях элиты предпочли расчет войне.

Ничего из вышеперечисленного сейчас в России мы не наблюдаем, поэтому мне видится уместным отказаться от термина «элита» и говорить о «правящем слое» (ruling circle, nobility) — группе, сохраняющей доступ к атрибутам власти и сетям распределения ресурсов, но утратившей субъектность и самостоятельность в определении будущего. По отношению к данной группе я употребляю термин «нобили» — это представители относительно узкого круга высокопоставленных чиновников или бизнесменов, которые обладают не только властью или ресурсами, но и признанным внутри системы статусом «своего» человека. Нобили пользуются доверием руководства страны, имеют доступ к принятию стратегических решений и часто сохраняют позиции вне зависимости от политической конъюнктуры. Это неформальный титул, сочетающий в себе лояльность, опыт и включенность в ядро правящего слоя.

Единоличное решение о нападении на Украину и минимальная реакция элит на него, несмотря на явное изменение статус-кво, — это прямое следствие процесса деполитизации, который Владимир Путин активно проводил с момента прихода в Кремль в 2000 году. В этом процессе конфликт, проблема или решение утрачивают политическое измерение и перестают восприниматься как предмет общественного выбора или спора. Деполитизация и деэлитизация внутри России тесно связаны. Трансформация началась задолго до 24 февраля 2022 года. Война с Украиной стала лакмусовой бумажкой, выявившей новое состояние федеральных и региональных чиновников, генералов и бизнесменов так называемого «ближнего круга» Путина (то есть людей, способных на него повлиять): слепое подчинение патрону и поддержка его бесчеловечных начинаний.

Важно отметить, что существенную часть правящего слоя в России составляют силовики — представители и выходцы из специальных служб (ФСБ, разведки), а также прокуратуры или реже армии. Многие бюрократы имеют силовой бэкграунд или приобрели свойственные силовикам привычки по месту работы.

Эта книга основана на наблюдениях именно за гражданской частью правящего слоя и на общении с ее представителями. В книгу не попали депутаты Госдумы, сенаторы и региональные элиты. Фокус моего внимания: федеральная исполнительная власть и те, кого в медиа принято называть «молодые технократы».

Понимание российской политики требует изучения неформальных и неписаных практик и элитных сделок, лежащих в основе формальных институтов. Эта тема хорошо изучена современными социальными науками, и многие исследования помогли мне точнее зафиксировать свои наблюдения. Алена Леденева показывает, как культурные коды и повседневные практики поддерживают неформальные структуры власти[7]. Генри Хейл предлагает целостную теорию патрональных сетей, объясняющую устойчивость авторитарного режима[8]. Даниэл Трейсман анализирует поведение элит через призму экономических стимулов и институциональной логики[9]. Тимоти Фрай соединяет формальные институты с неформальными ограничениями[10], а Карен Давиша вскрывает теневую сторону клептократических механизмов[11]. Вместе их работы дают многомерное представление о том, как на самом деле функционирует российская система власти за фасадом формальных институтов. Моя книга продолжает традицию исследований политической элиты в России, предлагая при этом взглянуть на управление страной снизу — через призму повседневных практик, неформальных правил и сетей личной лояльности.

Идея написать о моральной карьере людей, принимающих решения в России, пришла мне в голову вскоре после окончания учебы в Шанинке (Московской высшей школе социальных и экономических наук) в 2018 году. С 2007 по 2017 год я работала журналистом и входила в так называемый кремлевский и правительственный пулы. Мои ежедневные обязанности заключались в освещении работы президента и правительства, а также общении с представителями российской власти и бизнеса — все это давало на выходе новости, репортажи и аналитические тексты.

Значительная часть книги написана по материалам моих разговоров с госслужащими, причем в ее основе лежат не только формальные интервью, но и обычные, сиюминутные беседы с российскими государственными деятелями, бизнесменами и бюрократами, которые я вела с 2018 по 2023 год. Повседневный разговор[12] — спонтанный, неформальный, иногда небрежный — остается одним из главных механизмов, с помощью которых в обществе закрепляются и передаются идеологические и культурные установки. Именно в разговоре они обретают форму, обрастают нюансами и, часто незаметно для самих участников, воспроизводятся снова и снова.

Когда я начинала работать, власть и бизнес охотно общались с прессой. Гайки уже закручивали, но независимые СМИ продолжали быть площадками, где чиновники и бизнес могли соглашаться или спорить друг с другом. В общем, медиа были местом, где еще оставались конфликт и политика.

К середине 2010-х на госслужбу пришли мои ровесники — молодые и амбициозные люди, с хорошим образованием, полные идей. Однако довольно быстро из оппонентов системы и проводников передовых практик они превратились в проводников путинизма.

Моя карьера правительственного и кремлевского журналиста закончилась в 2017 году после того, как ФСБ отозвала мою аккредитацию в Кремль и правительство. Но интерес к системе управления и технократам не угас. Мне хотелось понять, как многим молодым российским бюрократам удается сочетать важные для либералов веру в свободу предпринимательства, защиту частной собственности, уважение к свободам и правам человека с практически ежедневной работой по усилению роли государства в экономике, потворствованию произволу силовиков. Российская система государственной власти стала моим исследовательским полем в Шанинке. Позже, работая в Центральном банке и в Высшей школе экономики, которая всегда находилась в тесных отношениях с Кремлем и правительством, я смогла наблюдать изнутри, как действуют люди, какие правила и практики — формальные и неформальные — они применяют, как под давлением социальных структур трансформируются личные интересы и моральные границы.

Я много беседовала с чиновниками и бизнесменами — о правилах и практиках управления, о личном восприятии госслужбы, о мотивациях, страхах и дилеммах. После российского вторжения в Украину я много говорила с ними о войне. Учитывая особую атмосферу, сложившуюся в России, большинство разговоров велось на условиях конфиденциальности, и, чтобы не деанонимизировать информантов, герои книги «замаскированы». Но прямую речь я старалась передавать с максимальной точностью, включая обсценную лексику там, где она несла смысловую нагрузку: ведь грубые слова часто говорят о человеке больше, чем готовые прилизанные формулировки.

В этой книге говорят более 20 разных людей: мужчин и женщин, бывших и действующих госслужащих как самых высоких рангов, так и пониже, бизнесмены из различных отраслей, топ-менеджеры государственных и частных компаний. Из-за рисков, связанных с их безопасностью, далеко не все их высказывания я могу атрибутировать даже привычным журналистским «сказал федеральный чиновник». Поэтому часть цитат дается курсивом, но без атрибуции.

Я опиралась не только на интервью, но и на журналистские материалы, аналитику, вторичные источники. Хронологически рассказ доведен до президентских выборов 2024 года — момента, когда эпоха позднего путинизма окончательно оформилась. Будучи специалистом по экономической политике, я также стараюсь показать картину экономических изменений и перемен в бизнес-практиках.

Я не включила в книгу или упомянула кратко многие события, которые важны в целом, но далеки от заявленной тематики. Так, например, я не пишу о смерти оппозиционного политика Алексея Навального. Шокировавшее всех нас событие не стало трансформативным для правящего слоя. «Что тут обсуждать? Он знал, на что шел!» — сказал мне действующий федеральный чиновник 18 февраля 2024 года, спустя два дня после сообщения о гибели оппозиционера. Собрать значительный материал, чтобы, проанализировав его, рассказать о влиянии Навального на систему, мне не удалось. Просто спекулировать на смерти политика я считаю неправильным.

Я не ставила перед собой задачу обрисовать российскую власть во всех ее противоречиях. Кроме того, многие выдвигаемые мной в книге гипотезы могут показаться спорными. Для их тщательной проработки требуется историческая дистанция, отойти на которую из-за актуальности темы довольно трудно. Я к ним обязательно вернусь. Но сейчас мне хотелось показать одно: внутри этой власти была и остается группа людей, чья идентичность и мировоззрение менялись не случайно, а по определенной логике. Эту логику важно понять, чтобы разобраться в природе самой системы.

Эти люди лишены политических амбиций и настроены на выполнение задач в строго очерченных рамках. Полная аполитичность российских технократов — это не баг, а фича, встроенная в их дизайн. Это отражает общий антидемократический строй российской системы управления.

По факту правящий слой состоит из менеджеров, не вовлеченных в политическую борьбу, что позволяет им сохранять видимость нейтральности и поддерживать устойчивость системы. Эта модель не только консервирует статус-кво, но и укрепляет путинский порядок, в котором государство изнутри остается пустым — без собственной воли, интересов или легитимных правил функционирования. Оно лишено долгосрочной стратегии и внутренней автономии, что делает его исключительно инструментальным аппаратом. В этой системе политические руководители уничтожаются как класс, что подчеркивает ключевую особенность путинского государства: оно работает не на общественное благо и развитие институтов, а на поддержание персоналистского режима.

Такая ситуация имеет далеко идущие последствия. Правящий слой в его текущем состоянии неспособен к самостоятельному воспроизводству после Путина. Отсутствие субъектности и ориентация исключительно на выполнение указаний лишают его инициативы и гибкости, необходимых для адаптации в новых условиях.

Отсюда следует, что смена персоналистского режима, например, ввиду неизбежной смерти Владимира Путина, приведет к дезориентации правящего слоя и его неспособности предложить обществу ясный образ будущего, программу внутренних реформ или стратегию восстановления положения России на мировой арене.

Все это в конечном счете приведет к обострению текущих и возникновению новых конфликтов как между нобилями, так и между ними и обществом, снижая практически до нуля шансы на демократическое развитие России в обозримой перспективе.