Соучастники. Почему российская элита выбрала войну

Приучение к лояльности

Покорность, с какой могущественные, облеченные властью люди приняли катастрофу, поражает. У всех имелся пусть тяжелый, страшный — но выбор, и никто даже слова поперек не посмел произнести. Черное платье Эльвиры Набиуллиной стало самой открытой демонстрацией несогласия среди высших чиновников.

Такое поведение становится легко объяснимым, если мы проследим процесс трансформации элит при Путине.

В далеком 1995 году будущий министр экономического развития России и будущий заключенный, соратник российского реформатора Егора Гайдара Алексей Улюкаев писал о системе управления: «Основной вопрос <…> — как сделать принятие решений компетентным, зависящим от знаний и опыта, а не от результатов голосования»[34].

После хаоса, вызванного распадом Советского Союза, новая власть стремилась максимально технократизировать процесс управления, выведя в категорию зрителей всех, кто бы мог на него влиять: других политиков, общество и лоббистов. По сути, первые два президентских срока Владимир Путин при поддержке силовиков занимался перестройкой системы управления, которая до того состояла из наследия советской номенклатуры на нижних и средних звеньях и разветвленной команды первого президента России Бориса Ельцина на руководящих позициях.

Чтобы адаптировать Россию к новым политическим реалиям своего правления, Путин нуждался не только в восстановлении вертикали власти с Кремлем во главе, но и в обновлении бюрократии. Задача, мягко говоря, нетривиальная, так как, с одной стороны, госслужащие должны быть профессиональными, а с другой — лояльными государству, а не олигархам, бизнесменам или, что еще хуже (по крайней мере, с точки зрения Путина), зарубежным деньгам.

Так одним из главных критериев при расстановке людей на вышестоящие позиции стала личная близость президенту. Путин выбирал на должности руководителей людей, с которыми он был знаком по Петербургу, и выходцев из специальных служб. Весь смысл реформы системы управления заключался в том, чтобы ликвидировать либо подчинить Кремлю любые альтернативные центры власти. Вступив в должность, новый президент в первые же годы взялся за губернаторов и олигархов.

С региональными лидерами, многие из которых в своих субъектах федерации были значительно сильнее центральной власти, разбирались в несколько этапов. Сначала создали федеральные округа и учредили должности полномочных представителей президента в них. Раньше губернаторы обладали значительной автономией в своих границах — теперь же полпреды стали надрегиональными кураторами, которые подчинялись президенту, анализировали работу губернаторов, представляя отчеты и рекомендации напрямую в Кремль. Неудовлетворительные оценки полпреда могли навлечь гнев Путина или даже привести к отставке либо руководителя региона, либо членов его команды. Такое положение существенно снизило вес губернаторов, сделав их зависимыми от кремлевского куратора.

Затем губернаторов изгнали из верхней палаты парламента — Совета Федерации, где они часто конфликтовали с федеральными властями, блокируя законы, которые, по их мнению, ущемляли интересы регионов. Кремль протащил закон, по которому губернаторы и председатели законодательных собраний, ранее входившие в Совет Федерации по должности, были заменены их представителями. Отныне каждый регион делегировал в верхнюю палату двух представителей: одного — от исполнительной власти, который назначался губернатором; другого — от законодательного собрания через голосование в парламенте региона.

К началу 2002 года губернаторы полностью покинули Совет Федерации. Новые сенаторы, назначенные губернаторами и региональными парламентами, оказались зависимыми от политической линии федеральной власти, так как их карьера и статус во многом определялись поддержкой Кремля. В 2004 году Путин, нарушив решение Конституционного суда, отменил прямые выборы губернаторов, объяснив это необходимостью борьбы с терроризмом[35]. Совет Федерации без возражений одобрил соответствующую реформу, хотя это ограничивало демократические процессы и региональную автономию. До реформы формирования верхней палаты невозможно было даже представить, что такой закон пройдет через парламент.

Так из политиков главы регионов превратились в хозяйственников, сфера управления которых сократилась до экономики вверенных им субъектов. Споры с федеральным центром после этого в целом прекратились.

Параллельно с губернаторами Кремль занимался и приручением олигархов — предпринимателей, разбогатевших в 90-е годы и обладавших собственным политическим и медийным ресурсом.

Бытует легенда, будто с бизнесменами Путин договорился благодаря «шашлычному соглашению»[36]. Согласно ей президент собрал в 2000 году у себя на даче крупных предпринимателей на шашлыки и озвучил новые правила игры: вы не лезете в политику, мы не трогаем ваш бизнес. Документальных подтверждений этого соглашения не существует, но очевидно, что все договоренности Кремль подкреплял силовым давлением.

Самым ярким эпизодом стало дело владельца «ЮКОСа»[37] Михаила Ходорковского. Его можно считать кульминацией политики Путина по установлению контроля над крупным капиталом. В октябре 2003 года главу крупнейшего российского нефтяного концерна арестовали по обвинению в уклонении от уплаты налогов. Сама компания столкнулась с многомиллиардными налоговыми претензиями, которые в итоге привели ее к банкротству. При этом Ходорковский был одним из критиков коррупции в российской власти, а также инвестировал средства в политические партии и общественные организации. Именно эта деятельность раздражала Путина[38]. В декабре 2004 года на аукционе основные активы «ЮКОСа» за смешные деньги приобрела малоизвестная фирма «Байкалфинансгрупп», через несколько дней поглощенная государственной нефтяной компанией «Роснефть». В результате некогда одна из крупнейших частных корпораций России была ликвидирована, а ее активы перешли под контроль государства.

Дело «ЮКОСа» имело долгосрочные последствия для российской экономики и политики. Оно ознаменовало усиление роли государства в экономике — стратегические активы компании вернулись под контроль государства. Эта история стала недвусмысленным предупреждением для крупного бизнеса: открытый конфликт с Кремлем чреват полным разорением. Параллельно произвольные действия властей серьезно подорвали инвестиционную привлекательность России, заметно поколебав уверенность в сохранности собственности и равенстве всех перед законом. Наконец, кейс «ЮКОСа» символизировал укрепление авторитарных тенденций в политической системе: руководство страны показало готовность использовать судебные и силовые рычаги для подавления оппонентов и концентрации власти[39].

Разгрому «ЮКОСа» предшествовало финансовое давление на другого олигарха с политическими интересами — Владимира Гусинского: его вынудили продать холдинг «Медиа-Мост», куда входил федеральный телеканал НТВ, компании «Газпром-медиа». Знаковым для капиталистов 2000-х также стало дело Госинкора (Государственной инвестиционной корпорации), которое показало, как государственные инвестиционные структуры могут быть использованы для личного обогащения, и крах Гута-банка[40], обнажившего системные проблемы в банковском секторе — в том числе в банках первого эшелона.

Для капиталистов все эти события, а также уголовные дела против олигархов Владимира Гусинского и Бориса Березовского, владельца Межпромбанка Сергея Пугачева, члена списка Forbes Михаила Брудно[41], стали сигналом, что прокуроры при поддержке Кремля готовы пересмотреть приватизационные сделки и, соответственно, лишить новых собственников имущества. Конечно, согласиться с таким положением вещей они не могли, но и сопротивляться — тоже. Из этого следовало, что нужно договариваться. Тем более что после ареста Ходорковского силовики не прекращали запугивать бизнес: в 2004–2005 годах внезапные проверки прошли в структурах Виктора Вексельберга («Ренова»), Михаила Фридмана (ТНК), Кахи Бендукидзе («Объединенные машиностроительные заводы»), Михаила Гуцериева («Славнефть»), Олега Киселева («Ренессанс Капитал»).

Кремль показывал, что в его глазах главная ценность предпринимателей — не бизнес-успехи, а политическая и персональная лояльность. Любые попытки выйти из-под контроля, финансировать оппозицию или просто проявлять независимость могли привести к серьезным последствиям вплоть до потери бизнеса. Политика стала доминировать над рыночной логикой, а титулы и статусы — определяться не прошлыми заслугами и положением в рейтинге Forbes, а отношениями в Кремле.

Очевидным для всех участников процесса и наблюдателей за российской политикой стало и увеличение роли силовых структур — ФСБ, МВД, прокуратуры. Проверки и аресты превратились в рычаги манипуляции и контроля над предпринимателями. Сигналом это было и для бюрократов, а руководство исполнительной власти к тому моменту уже состояло из путинских назначенцев. Уголовные дела 2000-х показали четко: нельзя вмешиваться в работу силовиков, даже если их действия умножают на ноль усилия твоей команды по, например, улучшению инвестиционного климата.

Тем не менее участие силовиков в экономической жизни создавало определенные сложности: бизнесмены начали искать покровительство среди высокопоставленных представителей силовых ведомств, чтобы обезопасить себя. Так происходило сращивание органов безопасности и капитала. Конфликты хозяйствующих субъектов проецировались на силовую корпорацию: в результате МВД могло враждовать с ФСБ, Федеральная служба охраны — с прокуратурой и так далее. Это негативно отражалось на гражданской части бюрократии, но она, помня о возможных последствиях, не решалась вмешиваться.

Своеобразным уроком для элит стал скандал вокруг Виктора Черкесова, крупного силовика и давнего соратника Путина. Черкесов с 2003 года возглавлял Федеральную службу по контролю за оборотом наркотиков (ФСКН), а до этого занимал высокие должности в ФСБ и считался одним из наиболее доверенных лиц российского президента. В октябре 2007 года он опубликовал статью в газете «Коммерсантъ» под заголовком «Нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев», в которой писал о грядущей междоусобице внутри спецслужб[42]. Черкесов открыто говорил о разногласиях среди ведомств и обвинил некоторые группы в коммерциализации своей деятельности.

Публикация не имела прецедентов: впервые настолько высокопоставленный силовик публично выносил внутренние конфликты на суд общественности.

Путин воспринял статью Черкесова как нарушение негласного правила: внутренние споры элит должны оставаться за закрытыми дверями, сор из избы выносить не дозволено никому. Ответ Кремля оказался быстрым и решительным. Уже к началу 2008 года Черкесов оказался в опале, а в мае, спустя несколько дней после того как Путин пересел в кресло премьера, он отправил бывшего товарища в отставку с поста главы ФСКН и назначил руководителем Федерального агентства по поставкам вооружения[43]. Эта малозначимая должность фактически означала его политическую ссылку: постепенно Черкесов полностью исчез из поля зрения, потеряв свое влияние.

Правящий слой извлек из истории Черкесова важные выводы. Один из них — любые разногласия должны решаться кулуарно, ибо публичные заявления о внутренних проблемах подрывают имидж стабильности и контроля. Такое недопустимо в системе, основанной на централизованной власти Путина. По сути это означало запрет на любые внешние конфликты.

Кроме того, люди во власти увидели, что даже тесные связи с Путиным и прошлые достижения не могут гарантировать неприкосновенности. Нарушение установленных правил грозило потерей карьеры: лояльность важнее заслуг.

Кремль также дал понять, что никакая силовая структура не может становиться независимым центром силы. Все ведомства должны оставаться под строгим контролем и действовать в рамках общей стратегии.

Режимные либералы

Путинское окружение тех лет можно разделить на три значимые группы. Это его сослуживцы по Комитету госбезопасности и друзья детства (Аркадий Ротенберг, Юрий Ковальчук, Сергей Чемезов и другие), чью политическую позицию можно свести к стремлению усилить роль Путина любыми способами, поскольку от нее зависит их статус и благополучие. Это реваншисты, желающие поквитаться с Западом за унижения и отчасти мечтающие о реставрации СССР, но со всеми привилегиями капитализма (к ним следует отнести Игоря Сечина, Александра Бортникова, Николая Патрушева и других). И это либералы, наследники реформаторов 1990-х — Алексей Кудрин, Алексей Улюкаев, Герман Греф, Ярослав Кузьминов, Владимир Мау и другие, которые полагали, что на обломках империи можно построить новую Россию, тем более что глобализация и открытие мира этому способствуют.

Либералы, разменявшие свои политические взгляды на возможность реформ, в конечном счете стали одной из главных опор путинизма. Реформы помогли Путину осовременить экономику в период до 2008 года и потом пройти через первый большой финансовый кризис. Рыночный дизайн экономики, над которым потрудились как раз либералы, выручал Кремль в дальнейших проблемных ситуациях и создал прочное основание «крепости Россия», которая не разрушилась от санкционного давления в 2022 году.

Во имя реформ и даже просто их возможности (планы реформ разрабатывались, но потом откладывались президентом «в стол») либералы оказались готовы работать с «реваншистами», мириться с все большим проникновением в повседневность спецслужб и с правовым произволом.

Они до сих пор пользуются личным расположением президента. Этому не помешали ни расхождения во взглядах, ни то, что Путин последовательно уничтожал институты, которые либералы так усердно и воодушевленно строили: открытую миру экономику, развитый и современный финансовый рынок, прозрачные системы статистического учета и корпоративной отчетности, защиту прав собственности и предпринимателей.

Один из таких либералов — Герман Греф. Он разработал предвыборную программу Путина в 1999 году, а затем руководил министерством экономического развития и торговли — по сути, штабом экономических успехов двух первых путинских сроков. Далее Греф возглавил крупнейший в России Сбербанк, размеры и масштабы операций которого делали его самостоятельным и важным политическим игроком.

Работая в правительстве Михаила Касьянова в начале 2000-х, Греф встречался с Путиным едва ли не чаще, чем премьер. В связи с этим многие экономические решения до главы правительства доводились уже в виде готовых документов, которые он должен был исполнять. Именно Греф и его команда разработали и отчасти реализовали «Стратегию-2010», план модернизации и либерализации российской экономики. И именно Греф ввел моду на талантливых молодых людей с западным образованием и рыночным мышлением на госслужбе. Эксперты, участвовавшие в создании программы Грефа, впоследствии заняли ключевые посты в государстве.

Преемница Грефа на посту министра, Эльвира Набиуллина, также причастная к разработке «Стратегии-2010», в 2013 году стала руководителем Центробанка. Скромная женщина в блузках с высоким воротником, несмотря на тихий голос, либеральные взгляды и кажущуюся неприметность, и сейчас относится к политическим тяжеловесам и пользуется практически неограниченным доверием со стороны Путина. Другой видный либерал, Алексей Кудрин, создал систему государственных финансов, рассчитался по долгам с Западом и накопил валютные резервы, которые помогли России справиться с кризисом 2008–2009 годов. Они с Путиным были знакомы еще по Санкт-Петербургу. Кудрин считается одним из главных архитекторов российской бюджетной системы.

Именно Кудрину Путин обязан своим переездом в Москву. «Как-то позвонил Леша Кудрин. Он тогда был начальником Главного контрольного управления президента. Приезжай, говорит, посмотрим, что можно сделать, одну должность ликвидировали, но не все же. Я прилетел. Встретился с Кудриным. Он поговорил с Чубайсом, и тот перед отъездом в отпуск предложил мне возглавить Управление по связям с общественностью. Мне это дело было совсем не по душе. А куда деваться? С общественностью так с общественностью. Все-таки администрация президента. В общем, согласился», — рассказывал сам Путин[44], который, впрочем, в итоге занялся в АП совсем другими вещами.

Отставка Кудрина в сентябре 2011 года с поста министра финансов, который он занимал одиннадцать лет, стала ярким политическим событием — то был редкий случай, когда высокопоставленный российский чиновник публично не согласился с курсом руководства. Конфликт спровоцировали резкое выступление Кудрина против увеличения военных расходов и противоречия с Дмитрием Медведевым, который, как тогда выяснилось, должен был вернуться из Кремля в правительство, уступив место президента Путину. После открытого заявления журналистам, которое к тому же прозвучало в ходе его поездки в США, и жесткого публичного обмена репликами с Медведевым Кудрин подал в отставку. Однако, уйдя с госслужбы и даже поучаствовав в оппозиционных митингах, Кудрин сохранил и хорошие отношения с президентом, и значительное политическое влияние. В 2016–2017 годах под его руководством либеральные эксперты написали Путину очередную предвыборную стратегию. В «плане Кудрина» много говорилось об институциональных реформах, предлагались конкретные изменения государственной службы, дипломатии, судебной системы, либерализация экономической жизни[45].

Министр финансов Антон Силуанов провел в Минфине всю жизнь, пройдя все ступени карьеры. Его называют «человек-Минфин». Министром он стал в 2011 году после скандальной отставки Кудрина. Аркадий Дворкович сначала работал заместителем Грефа, а затем возглавил Экспертное управление администрации президента. Олег Вьюгин несколько лет занимал должность заместителя главы Центробанка, а затем возглавил Федеральную службу по развитию финансового рынка, а Алексей Улюкаев сначала работал заместителем Алексея Кудрина в Минфине, затем первым зампредом Центробанка, а потом пересел в кресло министра экономического развития.

Еще один либерал, Игорь Шувалов, на начальном этапе государственной карьеры служил руководителем Российского фонда федерального имущества, где занимался приватизацией. Оттуда он перешел в правительство и наладил работу аппарата, создав из него практически суперведомство: департаменты правительства из ведения вице-премьеров перешли в прямое подчинение премьеру; документооборот цифровизировался. Контроль за департаментами давал возможность тогдашнему премьер-министру Михаилу Касьянову при помощи подчиненных полностью переписывать проекты решений, подготовленные в министерствах. После конфликта с премьером Шувалов перешел в 2003 году на должность помощника Путина, где стал «главным по удвоению ВВП»[46].

Шувалов сыграл важную роль в банкротстве «ЮКОСа». В те годы именно через него шли многие неформальные сигналы и согласования между Кремлем и крупным бизнесом. По свидетельствам участников событий, Шувалов искал компромисс между государством и Ходорковским, но в конечном итоге поддержал силовой сценарий. Его участие в этом процессе иллюстрирует, как даже умеренные технократы в системе власти становились проводниками политических решений, направленных на подчинение бизнеса государству.

«После того как меня избрали главой совета директоров “ЮКОСа” [после ареста Ходорковского], я стал добиваться встречи с Путиным, — вспоминал бывший глава Центробанка Виктор Геращенко[47]. — Мне сказали, что к Путину можно попасть через руководителя администрации Дмитрия Медведева, но связаться с ним я так и не смог. В итоге меня вызвали к помощнику президента Игорю Шувалову. Я сказал ему, что Ходорковский готов отдать 61 % акций “ЮКОСа” как залог на несколько лет, пока “ЮКОС” не погасит все налоговые долги. При этом мы все равно с налоговыми претензиями не согласны и будем их обжаловать в российском и международном судах». По словам Геращенко, Шувалов ответил ему, что в Кремле понимают желание Ходорковского спасти компанию даже ценой собственных акций, но ему не верят. Ходорковский хочет, чтобы ему скостили наказание, объяснял Шувалов Геращенко, но, когда окажется на свободе, тут же объявит, что его вынудили. «Раз уж вы, Виктор Владимирович, туда попали, то сидите и работайте, но на какую-либо сделку мы не пойдем», — подытожил Шувалов. Вскоре Ходорковский через адвокатов попросил Геращенко уйти в отставку.

Позже Шувалов разрабатывал национальные проекты и курировал подготовку саммита «Большой восьмерки» в 2006 году. Спустя два года он вернулся в правительство уже первым заместителем нового премьера — Путина — и проработал на этой должности десять лет, пока не был назначен главой Внешэкономбанка — госкорпорации, имеющей статус института развития и финансирующей крупные социально-экономические проекты.

Читая нынешние посты Дмитрия Медведева, трудно поверить, что его тоже относили к либералам. Медведев проделал долгий и извилистый путь. Из политика, с которым связывали надежды на инновационную и свободную Россию, он превратился в государственного деятеля, который публично называет страны Запада и их руководителей «сатанистами», «дебилами», «чумными блохами» и «пособниками нацистов», а Украину — «свинорейхом».

31 декабря 1999 года Путин стал исполняющим обязанности президента России и в тот же предпраздничный день назначил Медведева, своего бывшего коллегу по петербургской мэрии и профессионального юриста, заместителем руководителя своей администрации[48]. В 2000 году карьера Медведева получила мощный импульс: он руководил избирательной кампанией Путина, а после победы на выборах стремительно поднимался по служебной лестнице. Сначала июньское назначение первым заместителем главы Администрации президента, затем — кресло самого руководителя АП вместо Александра Волошина, представителя ельцинской команды либералов.

Параллельно с государственной службой Медведев получил ключевую позицию в корпоративном секторе — пост председателя совета директоров «Газпрома», который сохранял до собственного избрания президентом в 2008 году.

В коридорах Кремля за Медведевым закрепилось прозвище Визирь — намек на роль первого министра при монархе. Эпоха Визиря в администрации завершилась в ноябре 2005 года, когда Медведева перевели в Белый дом на должность первого вице-премьера — формальное понижение, которое фактически стало подготовкой к более высокой роли.

В 2007 году Медведев выиграл у консерватора Сергея Иванова устроенную Путиным гонку преемников и в следующем году переехал в Кремль. Став президентом, Медведев взял курс на выстраивание конструктивного диалога по ключевым международным вопросам с западными странами.

К основным событиям медведевской «перезагрузки» принято относить нажатие кнопки «Reset» в Женеве министром иностранных дел Лавровым и госсекретарем США Хиллари Клинтон. Здесь произошел небольшой конфуз: слово перевели на русский язык как «перегрузка». Это доставило немало веселых минут и стало мемом, но не отменило символического значения церемонии. Еще более серьезным достижением стало подписание нового Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-III) в 2010 году, который ограничивал ядерные арсеналы двух стран.

Отношения между Россией и Западом тогда действительно стали налаживаться. Москва предоставила поддержку НАТО в Афганистане, включая транзит грузов через ее территорию. Страна стала глубже интегрироваться в глобальную экономику. В 2012 году Россия вступила в ВТО. Внутри России Медведев также позиционировал себя как либеральный политик: он много говорил об инновациях, называл коррупцию «угрозой для государства»[49], всеми силами пытался провести приватизацию государственного имущества и снизить давление силовиков на предпринимателей.

Все вышеперечисленные фигуры — знаковые для российской системы управления. С момента прихода на государственные позиции они продемонстрировали свою силу не только в экономической экспертизе, но и в умении собирать команды. Одна из самых известных — Центр стратегических разработок (его возглавляли в разное время и Греф, и Кудрин). Эта структура разработала Стратегию экономического развития 2000–2010 годов, пожалуй, единственную российскую программу реформ, которую удалось выполнить хотя бы на треть.

Подводя итоги преобразований, Греф отмечал избирательный характер достижений: успехи были заметными, но касались лишь отдельных сфер. Среди главных результатов он выделял принятие Бюджетного кодекса и кардинальную модернизацию налогового законодательства, которая позволила России сравняться с развитыми экономиками по качеству фискальной системы.

Кудрин оценивал произошедшие изменения еще более масштабно: по его словам, Россия превратилась в принципиально иную страну. Получение статуса рыночной экономики и инвестиционного рейтинга стало символическим рубежом, особенно заметным на фоне хаоса 1990-х. Тогда федеральный бюджет помещался на трех страницах, инвестиционные проекты объемом 100–200 миллионов долларов считались редкой удачей, а иностранные инвесторы предпочитали держаться подальше от российского рынка. Контраст между двумя эпохами действительно был разительным: от страны с рудиментарными экономическими институтами до государства с современной финансовой архитектурой и международным признанием.

Удвоив ВВП на душу населения до 15 900 долларов, Россия перешла в категорию стран со средними доходами. «Мы — средняя по уровню жизни, управления, состоянию рынка и институтов страна»[50], — оценивал Кудрин. Эффективными оказались те реформы, в которых присутствовали политическая воля, круг интересантов и лидер; однако «спущенные сверху» благие намерения реформаторов часто просто блокировались исполнителями. «Урок, который я вынес: сначала — кто, потом — что», — отмечал Греф.

Иными словами, тогда удались изменения, касающиеся экономической жизни. Изменения же в вопросах разграничения ответственности и полномочий власти блокировались, и не в последнюю очередь — лично Владимиром Путиным.

Более того, работа либералов над первым планом реформ подсказала ему идею ограничения реформаторов технократическими задачами. Это выглядело очень соблазнительно: с одной стороны, продолжать пользоваться их экспертизой, а с другой — забрать у них властные привилегии, которые остались еще с ельцинских времен. Простая задумка: посадить либералов и экспертов бороться с кризисами и писать стратегические документы.

«Системные либералы сильны не только и не столько тем, что у них есть идеология (определенная, жесткая, и те, кто в нее не вписывается, в финансово-экономическом блоке не выживают). Нет, они еще сильны кадрами. Большое количество людей, десятки тысяч чиновников намагничены на них. Есть интеллектуальные центры, я имею в виду Высшую школу экономики и РАНХиГС [Российская академия народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ], которые готовят новые кадры и формируют определенную идеологию и определенные подходы», — говорил[51] в 2016-м политолог Алексей Чадаев, долгое время проработавший с администрацией президента.

Однако Аналитический центр при правительстве, институты ВШЭ и РАНХиГС, Центр стратегических разработок, которые как раз и могли стать аналогами западной модели «институтов вращающихся дверей» — практики, позволяющей чиновникам переходить на работу в корпорации, лоббистские структуры или консалтинговые компании, а представителям бизнеса занимать должности в госорганах, — в конечном счете превратились в «отстойники» для государственных пенсионеров, госслужащих, зависших между назначениями, и просто кормушки для разных близких к власти людей. Реально влиять на государственную политику они прекратили где-то к 2020 году, но наличие таких удобных «карманных» экспертов позволяло Кремлю объяснить практически любые инициативы.

Большинство достижений либералов в политике и экономике Путин обнулил, вернувшись в Кремль в 2012 году.

Поколение технократов

Так называемая рокировка в 2011 году обозначила возвращение Путина на пост президента после четырехлетнего перерыва. Дмитрий Медведев, занимавший этот пост с 2008 года, публично отказался от участия в выборах и впоследствии стал премьер-министром. Решение, объявленное как заранее согласованное, вызвало волну общественного недовольства и стало одним из поводов для массовых протестов зимы 2011–2012 годов. Эти события убедили Путина в правильности деполитизации системы управления и ставки на технократов, что привело к обновлению состава элит.

«К кризису и высокой инфляции мир подтолкнули ошибки западных стран, прежде всего США, которые напечатали слишком много денег, и ЕС, сделавших ставку на возобновляемые источники энергии и краткосрочные газовые контракты»[52] — это говорят не записные пропагандисты с государственных каналов. Это высказывание помощника Путина по экономике Максима Орешкина. Летом 2022 года ему исполнилось 40 лет, его карьера в самом разгаре. Он окончил Высшую школу экономики, свободно говорит на английском, а в молодости увлекался бейсболом[53].

Из-за спин стареющего руководства России выглядывают молодые профессионалы из администрации президента, аппарата правительства и министерств. Они образованны, умны, свободно говорят на иностранных языках, знают современные методики управления и в ежедневном режиме работают над важными для экономики решениями. Как и их старшие товарищи, после начала войны они приняли новые правила игры и продолжают трудиться. Немногие решились оставить должности и покинуть страну.

Существенная часть новых госслужащих, за которыми позже закрепится название «молодые технократы», попала в федеральные органы власти после 2012 года, когда Дмитрий Медведев пересел из президентского в премьерское кресло. Приглашать в высшие чиновники людей из бизнеса стало в то время заметным трендом, тем более что экономика исчерпала посткризисный импульс и перешла к вялотекущему среднему росту примерно на 1 % в год. Привлекать специалистов из частного сектора власти начали потому, что хотели сделать госуправление более эффективным. Нужно было внедрять современные технологии и применять деловые подходы. Люди из бизнеса обычно имели опыт в оптимизации процессов и реализации крупных проектов, что делало их особенно ценными для государства.

Медведеву хотелось сформировать передовое и активное правительство, но это оказалось сложной задачей: госслужба не считалась престижной и перспективной. Переговоры с кандидатами в вице-премьеры и министры растянулись на два месяца и длились до последнего дня отведенного Конституцией срока. Владимиру Путину, который должен был изучить и утвердить всех кандидатов, даже пришлось из-за этого отказаться от визита на саммит «восьмерки» в Кэмп-Дэвиде.

Переговоры с людьми из бизнеса давались аппарату Медведева нелегко. Перейти на позиции вице-премьеров отказались глава «Росатома» Сергей Кириенко и миллиардер Михаил Прохоров (первый не стал вице-премьером по ТЭКу, второй — по промышленности). На начальной стадии отверг предложение стать министром энергетики — «даже резюме не прислал» — гендиректор угольной компании СУЭК Владимир Рашевский, а ректор Высшей школы экономики Ярослав Кузьминов не захотел стать министром образования[54].

Тем не менее общий настрой — победить бюрократию с помощью эффективных менеджеров — был силен, и десятки сотрудников различных компаний решили попробовать себя на чиновничьих должностях, пускай зачастую и более скромных.

В их числе — бизнесмен Михаил Абызов. Он сделал карьеру и состояние в электроэнергетике, а в 2012 году перешел из частного сектора в кабинет министров Медведева менять облик государственной службы при помощи «открытого правительства». Идея этого органа состояла в повышении прозрачности и подотчетности госслужбы обществу, а также в более тесном взаимодействии экспертного сообщества и государства.

В это же время на госслужбу поступили выходцы из «ВТБ Капитала» — замминистра финансов Алексей Моисеев и Максим Орешкин. В новом наборе управленцев оказались люди из самых разных секторов большого бизнеса. Алексей Текслер, работавший на золотодобывающий «Полюс» и энергетический проект «Штокман Девелопмент АГ», быстро сделал карьеру — и в итоге возглавил Челябинскую область. Его коллега Кирилл Молодцов занял кресло заместителя министра энергетики. Чуть позже к ним присоединился Павел Сорокин — выпускник Morgan Stanley, которого в 2022 году The Wall Street Journal назвала «секретным оружием Путина в энергетике».

Из «Роснефти» в Минэнерго перешел Павел Федоров — бывший управляющий директор все той же Morgan Stanley. После ухода в «Норникель» он вернулся в «Роснефть» в 2016 году. В Минфине начал работать Алексей Сазанов, аналитик из Ernst & Young, известный как архитектор новых налогов для нефтяников. А чуть позже на гособоронзаказ в Минобороны назначили Алексея Криворучко — менеджера из группы Трансмашхолдинга, который хорошо знал, как работают крупные промышленные проекты.

Заманивали на госслужбу не деньгами, а интересными задачами: «Ты разбираешься с налогообложением целой отрасли, придумывая практически хирургические решения. Ну как после этого пойти торговать акциями или управлять угольным разрезом?» — объяснял свою мотивацию один из федеральных чиновников той волны[55]. «Дело не только в деньгах, для меня было принципиально важно, чем предстоит заниматься, какое влияние на окружающий мир смогу оказать. Госслужба открывала в этом отношении большие возможности», — признавался Максим Орешкин[56].

Впрочем, людей, способных мыслить масштабно и системно решать проблемы, можно было пересчитать по пальцам: «Это фанатики, рабочий день которых длится с 9 до 22–23 часов, а суббота никакой не выходной. Эти люди на самом деле делают 95 % всей работы». Большинство относилось к госслужбе иначе, гораздо циничнее. В массе отношение к госслужбе выглядело так: я приду на три-четыре года, поработаю, заведу связи, получу опыт и задорого продамся в бизнес.

Разговоры о реформе государственной службы и о том, как сделать ее привлекательной для выходцев из частного сектора, не утихали с середины 2010-х годов. Либералы стремились уйти от унаследованных от СССР моделей управления к более эффективным методам.

Ключевую роль в системе государственного управления до сих пор играет уникальный и характерный метод российской бюрократии — работа по поручениям. Этот подход базируется на индивидуальных указаниях руководителей, инициирующих конкретные действия или решения в обход стандартных процедур. Этот метод уходит корнями в советскую бюрократическую традицию, где централизованное управление было основой функционирования государства.

Все начинается с указания, исходящего от высокопоставленного руководителя: президента, премьера, министра или губернатора. Оно может быть оформлено письменно — в виде указа, распоряжения или официального письма — либо передано устно с последующим закреплением за исполнителями для учета и контроля.

Отдельного внимания заслуживает практика рукописных резолюций, которые руководитель наносит на документ. В регламенте правительства[57] резолюции премьера и его замов несколько раз перечислены через запятую вместе с официальными нормативными актами, которые принимает кабинет министров. При этом шестой пункт регламента позволяет членам правительства и президенту вносить на рассмотрение правительства (а значит, и наносить резолюции, то есть принимать решения) любые документы фактически по любым вопросам. Рукописная резолюция, нанесенная на документ, задает модус последующих действий чиновников — и нередко способна развернуть процесс в обход устоявшихся регламентов и формальных процедур[58]. По сути, она может означать как требование выполнить определенные действия в отношении просителя, так и прямой сигнал воздержаться от них. При этом в российском законодательстве письменные резолюции никак не регулируются: нет ни правил, запрещающих наносить их на те или иные документы, ни норм, обязывающих руководителя что-либо визировать. Это пространство действия — вне формального права, но с мощным практическим эффектом.

На втором шаге происходит передача задачи — поручение направляется нижестоящим инстанциям: министерствам, ведомствам, региональным властям или конкретным чиновникам. Задача четко формулируется, включая цели, сроки и ожидаемые результаты. Например: «Разработать программу по улучшению жилищных условий граждан до 1 марта».

Затем исполнители приступают к работе, привлекая необходимые ресурсы и взаимодействуя с коллегами. Если задача сложная, ее исполнение может быть делегировано еще дальше — в региональные или муниципальные подразделения.

Важнейшая часть работы по поручениям — контроль за их исполнением и отчетность. Существуют специальные органы и подразделения, которые следят за соблюдением сроков и качества реализации. По завершении работы исполнители готовят отчет для инициатора поручения.

Основной минус такого подхода — управление всегда в буквальном смысле ручное. Он позволяет оперативно решать отдельные проблемы, но редко затрагивает системные причины их появления.

Как только на документе появляется резолюция президента, бюрократическая машина обязана отреагировать: независимо от содержания запроса, он попадает в систему и требует формального рассмотрения. Документ может лечь в основу нормативного акта, минуя стадии общественного контроля, экспертных консультаций и согласований с бизнесом. Не факт, что просьба первого лица будет удовлетворена, но в соответствии с регламентами правительства, министерств и ведомств по ней запускается определенный набор процедур. Эта, на первый взгляд, формальная практика может иметь вполне ощутимые последствия. Во время экономического кризиса 2008–2009 годов представители бизнеса, общественных организаций и даже Русская православная церковь буквально завалили правительство и администрацию президента просьбами о финансовой помощи[59]. Через резолюции президента и премьера тогда было перераспределено около 2 % ВВП — в виде субсидий, компенсаций, налоговых послаблений и прямых трансфертов.

Такая практика подчеркивает вертикальную подотчетность: формализованные указания вышестоящих инстанций обязательны, без них никто ничего не будет делать. Это снижает инициативность чиновников на местах, превращая их в исполнителей, а не созидателей.

Существует еще одна, не менее важная проблема такого подхода к управлению. Дело в том, что, несмотря на все усилия либералов, в России так и не сложилась прозрачная система формирования и оценки показателей эффективности госслужащих. Поэтому как главный критерий успеха воспринимается похвала со стороны Владимира Путина или других высших чиновников.

А начальство хвалит, когда чиновники выполняют указания без оглядки на этику. Более того, часто при постановке задачи руководитель хорошо понимает, что в рамках писаных норм вопрос не решается, а порой и впрямую им противоречит.

Формально от подчиненного всегда требуют соблюдения правил — это может быть даже подчеркнуто вслух. Но на деле система устроена иначе: если задача выполнена и результат достигнут, никто не станет интересоваться, какими средствами он был получен. Зато тот, кто начнет ссылаться на ограничения, бюрократические препоны или невозможность исполнения, рискует потерять свое место. В таких условиях молчаливое нарушение — не исключение, а встроенный элемент служебной нормы.

Таким образом, среди госслужащих происходит практически естественное разделение на тех, кто выполняет поручения начальства, в том числе используя неформальные методы работы, и всех остальных.

Одним из главных челленджей российской госслужбы после 2014 года стали постоянные попытки научить чиновников проектным и продуктовым методам менеджмента[60]. Взамен процессному подходу работы по поручениям, на котором строится вся система управления.

Проектный и продуктовый методы — два подхода к управлению, широко используемые в современном бизнесе. Проектный метод строится вокруг конкретной задачи с ограниченными сроками и результатом «на выходе» (например, построить дорогу или школу). Главное — уложиться в дедлайн и сдать результат. Продуктовый подход ориентирован на долгосрочную работу над «живым» продуктом (например, цифровой платформой или сервисом, который развивается, обновляется и подстраивается под запросы пользователей). Такой подход требует постоянной обратной связи и гибкой адаптации.

Предполагалось, что эти практики придут на смену работе по поручениям. Главным идеологом этого проекта стал Герман Греф.

Влияние Грефа на экономику и госслужбу из кресла главы Сбербанка было не меньшим, чем из министерства. Его подходы к цифровизации и оптимизации управления распространялись на госструктуры. Совершив в Сбере управленческую революцию и заставив «слона танцевать»[61], он уже из кресла госбанкира продолжил обучать чиновников. Сбербанк до реформы был крупнейшим, но неэффективным финансовым институтом с устаревшими процессами, плохим обслуживанием и медленной адаптацией к современным реалиям. Он воспринимался как символ советской системы: громоздкий и консервативный. Греф смог модернизировать банк, внедрив современные технологии, улучшив клиентский сервис и оптимизировав внутренние процессы. После реформ Сбербанк стал одним из лидеров на российском рынке и активно расширял международное присутствие, демонстрируя изрядные амбиции в сферах финансовых технологий и искусственного интеллекта. После начала войны и введения санкций с международными планами и заявкой на мировое лидерство пришлось попрощаться.

Греф много жаловался на качество и косность бюрократии, выстроенную систему управления работы по поручениям вышестоящего руководства вместо комплексного проектного подхода, невысокие зарплаты чиновников и, как следствие, низкую мотивацию к работе.

Весной 2015 года Греф доложил Путину о неэффективном госуправлении и предложил создать обособленный от правительства центр реформ при президенте по аналогии с малайзийским Pemandu[62]. В декабре 2015 года в послании Федеральному собранию Путин попросил премьера Дмитрия Медведева создать некий проектный офис — «механизм сопровождения наиболее значимых проектов». Но Путин не пояснил, чем эта новая структура должна заняться.

В итоге бюрократическая система трансформировала предложение Грефа из обособленной структуры в очередную комиссию, которую возглавил президент. Его замом стал премьер-министр[63]. Основной функцией провозгласили повышение эффективности министерств по пяти-семи основным ключевым показателям и координацию небольшого числа приоритетных проектов. Создание комиссии — бюрократическая практика. Комиссия действует по написанным правилам, опираясь на регламенты, и не может реформировать сама себя. Таким бюрократическим образом инициативы Грефа были сведены к нулю.

Проектные методы совершенно никак не укладывались в прокрустово ложе бюрократических процедур, иерархичных по своей природе. Политическая воля «сверху» тоже отсутствовала. «Использование проектного подхода не означает, что надо немедленно и радикально менять существующую систему управления, — предупреждал Путин. — Нам революции в этой сфере не нужны»[64].

Корзинка с колбасой

Чтобы бюрократы оставались послушными и управляемыми, за ними плотно присматривает ФСБ. Без вердикта службы не обходится ни одно трудоустройство или увольнение, включая министров и заместителей премьера. Согласовывается и менеджмент госкорпораций. Случаи, когда кандидаты не проходят проверку безопасности, нередки, и чем выше позиция, тем сложнее согласования.

Все эти процессы идут в серой зоне: никаких реестров не ведется, информация передается устно от чиновника к чиновнику. Но неформальность не отменяет важности таких процедур: есть немало случаев, когда ФСБ заворачивала кандидатов в вице-премьеры и министры, хотя те уже получили одобрение президентской администрации и правительства.

О том, что неприкосновенных нет даже среди высших должностных лиц, бюрократам напоминает дело министра Алексея Улюкаева.

15 ноября 2016 года ровно в 2:33 по московскому времени Следственный комитет России сообщил на своем сайте, что против министра экономического развития Алексея Улюкаева возбуждено уголовное дело о крупной взятке. Новость, без преувеличения, сенсационная: Улюкаев стал первым действующим федеральным министром в современной российской истории, попавшим под статью[65].

Алексей Улюкаев принадлежал еще к первой волне российских либералов. Друг и соратник Анатолия Чубайса, профессиональный экономист, участник гайдаровской команды, он с начала 1990-х годов играл важную роль в экономических реформах. Кроме того, Улюкаев обладал редкой для чиновника чертой: он писал и публиковал стихи. Но ни творчество, ни давняя принадлежность к либеральному лагерю, ни долгий опыт работы в правительстве не смогли его защитить.

Из чиновников такого высокого ранга до Улюкаева под уголовное преследование попадал экс-министр обороны Анатолий Сердюков, которого Путин уволил с этой должности в 2012 году. Ему пытались вменить халатность, однако уже после того, как он покинул свой пост. Да и следствие тогда не затянулось: Сердюков быстро попал под амнистию.

В случае с Улюкаевым особую остроту ситуации придавала личность человека, у которого министр якобы вымогал взятку. Это глава «Роснефти» Игорь Сечин.

Среди всех соратников Путина у Сечина, пожалуй, самая грозная репутация. Его прозвище — «Игорь Иванович настоящий», чтобы не путали с другим Игорем Ивановичем, Шуваловым.

Сечин — уроженец Ленинграда, окончил филологический факультет Ленинградского госуниверситета, где учился в португальской группе, а потом уехал переводчиком в Анголу и Мозамбик в составе группы военных советников. Вернувшись, он устроился на работу секретарем в Ленгорисполком.

Став в 1991 году председателем Комитета по внешним связям мэрии Санкт-Петербурга, Путин взял Сечина к себе в аппарат, который Сечин через некоторое время возглавил. Вместе они переехали в Москву. Сечин работал с Путиным сперва в управделами, потом в администрации президента, потом в правительстве. 31 декабря 1999 года премьер Путин стал исполняющим обязанности президента и в тот же день подписал указ о назначении Сечина замглавы своей администрации.

В администрации Сечин отвечал за график главы государства, то есть фактически контролировал все встречи. Позже его перебросили на другой ответственный участок: руководство канцелярией. На этом месте он отвечал за выпуск указов, распоряжений и других документов, которые подписывает президент.

Именно Сечин стал одним из организаторов преследования совладельцев «ЮКОСа». «После дела “ЮКОСа” всем стало очевидно, что Сечин может любой указ остановить, любой проект решения инициировать», — говорил бывший чиновник правительства[66]. Основные активы «ЮКОСа» после их распродажи достались «Роснефти», и эти покупки сделали ее крупнейшей в России нефтяной компанией. Сечин в середине 2004 года занял должность председателя совета директоров «Роснефти», а после работы заместителем Путина и куратором ТЭК в правительстве он стал бессменной главой компании.

Знакомые Сечина характеризуют его как безжалостного и мстительного человека. Государственные интересы он понимает как укрепление власти Путина. Находясь более 20 лет за спиной у президента, Сечин оброс многочисленными связями и виртуозно научился использовать бюрократические процедуры в своих целях. «Сечин искренне считает, что государственное — это лучше, чем частное, — говорит бывший кремлевский чиновник. — У него есть друзья-бизнесмены, которым он помогает, но в целом он бизнес не любит»[67].

Сечин не терпит, когда ему перечат. К бизнесменам, которые не соглашались на его предложения, Сечин легко мог выслать проверку от силовиков или контролеров.

И в администрации президента, и в правительстве, и в кресле руководителя госкомпании Сечин предпочитал разыгрывать оперативные или аппаратные комбинации, а не договариваться, когда ему что-то нужно, и в этом его отличие от других государственных акторов. Надо сказать, он редко проигрывал и практически всегда получал то, что хочет.

Хочет — убеждает остановить приватизацию и конкурс на освоение крупнейших месторождений, работая вице-премьером в правительстве Путина. Хочет — покупает и продает нефтяные активы, уже будучи главой госкомпании. Хочет — ставит на грань разорения издательские дома («Роснефть» подала иск к РБК на 3 миллиарда рублей[68]). Хочет — просто судится с журналистами. Так, в 2016 году автор этой книги оказалась среди ответчиков по иску главы «Роснефти» Игоря Сечина к газете «Ведомости». Поводом стала статья о строительстве его нового дома в Барвихе, опубликованная в июле того года[69]. Сечин подал иск, обвинив издание в нарушении неприкосновенности личной жизни и потребовав удалить статью, а также уничтожить тираж газеты с этой публикацией[70]. Суд, конечно, удовлетворил его требования. Этот процесс стал для меня личным примером того, как публикации о российской элите, даже основанные на данных из открытых источников, могут привести к серьезным юридическим последствиям. Он также продемонстрировал, насколько ограничены возможности журналистов в России.

Наконец, именно в офисе Сечина арестовали федерального министра. Улюкаева обвинили в том, что он получил взятку за выданное Минэкономразвития положительное заключение, предоставившее «Роснефти» право купить 50,8 % крупной нефтяной компании «Башнефть».

Спустя месяц после закрытия сделки по продаже «Башнефти» Улюкаев лично прибыл на Софийскую набережную в Москве в штаб-квартиру «Роснефти», где Сечин вручил ему кожаный портфель и корзинку, в которой якобы были колбаски из сечинского охотничьего хозяйства и вино. Журнал Forbes в 2015 году писал, что, когда у руководителя «Роснефти» нет аврала на работе, он с удовольствием охотится на крупного зверя (чаще всего это олень или кабан). Чтобы трофеи не пропадали, из дичи готовят колбасу, которую потом Сечин дарит высокопоставленным коллегам.

Следствие утверждало, что в портфеле лежала вовсе не колбаса, а пачки денег. Министра вроде бы взяли с поличным, но никаких визуальных доказательств представлено не было.

Это выглядело странно: аресты коррупционеров-чиновников обычно красочно обставлялись. Задержания губернаторов Кировской области Никиты Белых и Сахалинской области Александра Хорошавина стали крупными медийными событиями — сложно забыть затравленный вид главы Кировской области, белую скатерть, белые конверты на ней и следы реагентов на руках Белых. Золотая ручка Хорошавина, украшенная бриллиантами, тоже впечаталась в память.

О деле же Улюкаева журналисты узнавали исключительно со слов следователей. Даже его начальника, премьера Медведева, судя по его реакции («это за гранью понимания»), поставили в известность в последний момент.

В деле Улюкаева до сих пор много темных пятен. Даже тот факт, что СКР опубликовал свой пресс-релиз глубокой ночью, свидетельствует о том, что дело расследовалось в излюбленном Кремлем режиме спецоперации. И почему федеральный министр поехал в офис руководителя госкомпании, а не наоборот, как того требовал формальный протокол?

Говорят, что на сентябрьском письме Сечина в Кремль с просьбой отдать госдолю «Башнефти» «Роснефти» стояла резолюция президента Путина «Не возражаю»[71]. Оно было расписано первому вице-премьеру Игорю Шувалову, помощнику президента Андрею Белоусову и Улюкаеву. Но ведь после подписи главы государства денег обычно не берут, взятки не требуют. Ходили слухи, что после путинского решения в пользу Сечина Улюкаев как-то намекал на «премию», но доказательств этому нет.

Также доподлинно неизвестно, в какой момент об аресте министра узнал Путин. Со слов его пресс-секретаря[72], главе государства все было известно с самого начала, и он лично санкционировал оперативную разработку. Но и эти слова невозможно проверить.

Сам Путин высказывался[73] об аресте министра предельно лаконично и отстраненно. Если он действительно знал, то как в таком случае президент несколько месяцев встречался с министром на различных совещаниях, давал ему поручения и вообще поддерживал связь? А если нет — выходит, что силовики действовали без прямого указания Путина, которому оставалось только согласиться, чтобы «не потерять лицо». Но это уже нарушение всех мыслимых правил игры.

Ходили и другие версии: будто Сечин на посту главы «Роснефти» терял влияние, накопленное за годы работы чиновником и куратором нефтяной отрасли, а посадка досадившего ему чем-то Улюкаева превращала его во второго человека после Путина по могуществу. Предполагали также, что арест — месть за попытки покинуть пост министра, своеобразный сигнал силовиков: мол, никто никуда не уходит. Кто знает?

Своей вины в суде министр не признал[74], назвав все обвинения «чудовищной провокацией», автор которой не явился в суд в качестве свидетеля. Примечательно, что, по опросам социологов, почти половина россиян считала дело Улюкаева «показательной акцией»[75]. Что тогда говорить о бюрократах?

Влияние дела Улюкаева на российскую элиту можно сравнить разве что с делом «ЮКОСа». Колоссальное потрясение привело к тому, что к осени 2016 года неопределенность для российских чиновников стала «новой нормальностью». Процесс принятия решений в таких условиях превращается в бесконечную цепь консультаций и приводит к потере контакта с реальной жизнью. Путаница возрастает до такой степени, что никто не знает, как делает свой же выбор.

«Все испугались…. Это был арест неприкасаемой фигуры. Ужас. Нельзя трогать тех, кто снимается (на фото) с В. В., докладывает ему на “ты”, на совещаниях сидит. Член правительства, ключевой министр. Такого не может быть. Да еще и от коммерсанта».

И правда, как теперь общаться на совещаниях, во время длительных ожиданий в приемных, в ВИП-ложах, президиумах и на банкетах? Как вести себя друг с другом на публике и приватно? «После дела Улюкаева все в принципе перестали демонстрировать амбиции, несогласие. Было понятно, что нужно сидеть тихо и кланяться в нужные моменты. Все начали подозревать всех в провокациях, перестали что-либо обсуждать. Никто не чувствовал себя в безопасности».

Близился Новый год — время обмена подарками, а Игорь Сечин имел обыкновение посылать избранным под Новый год пресловутую корзиночку с вином и колбасами[76]. Наверное, в первый раз в современной российской политике безвинным продуктам придавалось такое значение. Ни одна колбаса в мире доселе не вызывала такого эффекта.

Из-за дела Улюкаева чиновников охватила настоящая паранойя. «И что мне с этим делать? Отправить обратно? — жаловался федеральный чиновник, получивший в подарок корзинку. — Написать служебную записку на начальство и сдать в управление делами? Но это подарок от Сечина…»

А вот другая история[77]. На заседании совета директоров одной энергетической компании, куда входит федеральный министр, тоже раздавали подарки. Вручал их лично председатель совета. Вспоминает один из участников этого мероприятия: «Министр, когда подошла его очередь, не взял подарок, а поднял руки ладонями вверх. Председатель смутился, очень неловкая ситуация была!»

Ситуативная ли это была месть Улюкаеву или Сечин просто очень верил в собственные силы (спустя несколько недель он встречался с президентом и докладывал о приватизации пакета уже «Роснефти»), дело министра ударило по самой системе государственной власти. Но главное осталось неизвестным: началась ли «большая чистка» почти сталинскими методами или дело министра — единоразовое событие, а правила остались теми же? Формальных руководств для таких ситуаций не предусмотрено, а в мире неформальных практик случился сбой: было непонятно, кто знает новые правила.

Преемником на посту Улюкаева стал 34-летний замминистра финансов Максим Орешкин. Его назначение, по сути, открыло эру молодых технократов на топовых позициях.

Назначения на высокие должности в путинской вертикали — всегда персональное предложение, от которого нельзя отказаться. Конечно, его делает не лично глава государства. Потенциальным будущим губернаторам звонит куратор внутренней политики в администрации президента, министрам — вице-премьер или соответствующий помощник президента. Уже сам факт такого контакта предполагает, что назначаемый априори согласен на любую должность, которую ему предложат. Такая система далека от меритократии, максимально непрозрачна и полностью деполитизирована. «Отказать практически невозможно — вылетишь из обоймы навсегда».

Более старшие и опытные коллеги (а среди возможных кандидатов назывались зампред ЦБ Ксения Юдаева; замминистра финансов Татьяна Нестеренко; представитель команды Сергея Собянина Владимир Якушев; тогда руководивший Тюменской областью; замруководителя аппарата правительства Максим Акимов) приложили максимум усилий, чтобы к ним не пришли с таким предложением.

Орешкин отказываться и не думал. То, что другие сочли кризисом, для него стало карьерной катапультой.

Работая в министерстве, Орешкин запомнился в основном конфликтами с Центральным банком и спикером Госдумы Вячеславом Володиным, а также переездом министерства экономического развития в бизнес-центр в Сити. Но он сумел понравиться Путину, и тот забрал его к себе помощником по экономическим вопросам при перетасовке правительства в 2020 году. Важнейший, хотя и чуть ли не единственный ресурс, который получил Орешкин, — «доступ к телу руководителя». Он хорошо угадывал настроение начальника, писал складные экономические тексты и умел красиво доложить об успехах.

«Ужасно были рады, что классного парня назначили (министром). Но по мере его эволюции как большого чиновника любить стали как-то уже не так сильно», — вспоминал бывший чиновник[78].

Попытки предложенных «старыми» либералами реформ провалились. Ручное управление не удалось заменить на более прогрессивные методы, оно победило любые инициативы.

После введения санкций Орешкин и другие технократы сыграли далеко не последнюю роль в адаптации экономики к новым условиям. Настало их золотое время.