Соучастники. Почему российская элита выбрала войну

Тучи сгущаются

Вторая половина ноября 2021 года. Президент России Владимир Путин впервые после начала пандемии лично выступает[13] на расширенной коллегии министерства иностранных дел.

Унылая пора и унылое выступление: Путин по бумажке перечисляет сферы, в которые вовлечена российская дипломатия, и отмечает, на что следует обратить внимание в будущей работе. С трибуны несутся слова «верность отчизне», «сплачивание народа», «миролюбивое российское государство» и так далее.

Аудитория явно скучает. Ковидные ограничения еще действуют: дипломаты и приглашенные в МИД высокопоставленные бюрократы сидят через одного, в масках, на изрядном удалении от сцены, с которой вещает президент. Маски явно спасают: иначе бы не удержались от зевков на камеру.

Путин переходит к теме Украины, но и здесь следует замыслу спичрайтеров. Он привычно подчеркивает, что внутриукраинский кризис далек от разрешения, что украинские власти при потворстве стран Запада не выполняют Нормандские договоренности[14]. А те поставляют Киеву летальное оружие и проводят военные маневры у российских границ. Путин перечисляет претензии, не меняя ровной тональности опытного докладчика.

К одержимости президента украинским вопросом российский правящий слой уже давно привык. Бюрократы и бизнесмены не питали иллюзий относительно того, что именно администрация президента и Федеральная служба безопасности стояли за сепаратистами в Донбассе, но, так как Кремль не требовал персонального вовлечения, проблемы Восточной Украины можно было не замечать.

На самом деле украинские «красные линии» Владимира Путина в 2021 году сдвинулись. Он долго с возрастающей тревогой и раздражением наблюдал, как Киев все теснее и теснее сближается с НАТО. За годы конфликта в Донбассе Украина, минуя формальный План действий по членству в НАТО, продолжала укреплять связи с США и другими странами альянса через военную помощь и поставки оружия, создание учебных центров (потенциальных баз в глазах российского президента), сотрудничество в разведывательной сфере, совместные учения и другие формы обеспечения безопасности. По мнению Путина, Украина превращалась в «авианосец НАТО» у российских границ даже без официального членства в альянсе.

Это делало конфликт в Донбассе, одной из целей которого было как раз предотвращение вступления Украины в НАТО, все менее значимым с геополитической точки зрения. Более того, даже гипотетическая реализация Минских соглашений вряд ли могла обеспечить России значительное влияние на политику безопасности Киева и его военные связи с НАТО. Путин то и дело напоминал о Минских соглашениях, но, похоже, они теряли свою ценность в его глазах.

Украинским вопросом занимались к тому моменту в России три разных ведомства, практически не пересекаясь друг с другом. Администрация президента отвечала за политическое руководство «ЛНР» и «ДНР». Вооруженными силами «рулили» военные через специальные подразделения и Главное разведывательное управление. Определенные задачи решала Федеральная служба безопасности. Они не просто не координировали свои действия друг с другом, но и подчас конкурировали за бюджеты, влияние в Москве и на местах. Федеральная и региональная бюрократия и бизнес предпочитали с «ЛНР» и «ДНР» никаких дел не иметь.

Сонная атмосфера коллегии МИД вдруг изменилась. «Партнеры наши очень своеобразные и так, как бы сказать помягче, поверхностно очень относятся ко всем нашим предостережениям и к разговорам о “красных линиях”, — Путин поднял глаза от листочков с текстом выступления, тон его голоса изменился и стал звучать напряженнее, живее и жестче: Мы хорошо помним, как происходило расширение НАТО на Восток… А в Румынии и Польше развернуты уже системы противоракетной обороны, которые легко могут быть использованы как ударные комплексы. Это вопрос нескольких минут, чтобы поменять программное обеспечение».

Присутствующие в зале навострили уши. Это был уже не рядовой доклад. Это уже явно выходило за рамки дежурного мероприятия. Путин начал говорить то, что явно задевало его за живое — без всякой бумажки.

Российский лидер театрально выдержал небольшую паузу, скривил губы в усмешке и не без удовольствия сообщил: «Тем не менее наши предупреждения последнего времени все-таки дают о себе знать и производят определенный эффект: известное напряжение там все-таки возникло. В этой связи два момента здесь вижу. Во-первых, нужно, чтобы это состояние у них сохранялось как можно дольше, чтобы им в голову не пришло устроить нам на наших западных рубежах какой-нибудь не нужный нам конфликт».

А во-вторых, продолжил президент, обращаясь уже к своему министру иностранных дел Сергею Лаврову, надо «добиваться предоставления России серьезных долгосрочных гарантий обеспечения нашей безопасности, <…> потому что так существовать и постоянно думать о том, что там завтра может произойти, Россия не может».

Лавров, кадровый дипломат, работающий главой МИД у Путина уже почти 20 лет, воспринял поручение начальника крайне серьезно. Ведь по сути Путин говорил о том, что текущее положение дел стало неприемлемым для России. Если раньше Москва сосредотачивалась на том, что ей следует делать, чтобы защитить себя, то теперь она сама будет нацеливаться на НАТО и пытаться активно влиять на поведение Запада — вот в чем был смысл речи главы государства.

Глаза президента погасли. Путин вернулся к дочитыванию речи, которую ему написали спичрайтеры, аудитория вернулась в анабиоз. Но ненадолго.

Спустя три дня после коллегии международное агентство Bloomberg со ссылкой на американскую разведку ошарашило российскую элиту (да и не только ее) сообщением о том, что Россия планирует полномасштабное вторжение в Украину[15]. Материал агентства пугал деталями: около 100 тактических батальонных групп, то есть почти 100 тысяч человек, половина из них уже на позициях, могут зайти в Украину с территории РФ, а также со стороны Крыма и союзной России Белоруссии.

Американские разведчики поделились этой информацией с партнерами по НАТО и с Украиной. Сам факт публикации планов в преддверии общения лидеров России и США был сигналом Путину: «Мы знаем, что ты замыслил, остановись!»

Это поначалу вызвало серьезное напряжение. Впрочем, гражданская часть элиты довольно быстро успокоилась, убедив себя, что данные американской разведки плюс-минус всего лишь подготовка общественного мнения перед встречей Путина и Байдена. «Воевать?! С Украиной? Ну если только вместе и против Запада», — шутил сотрудник аппарата правительства.

Да и виртуальная встреча[16] Путина и президента США Джо Байдена, которая состоялась 7 декабря, дала некоторый повод для оптимизма[17]. Путин открыто демонстрировал желание передать исполнение Минских соглашений от европейцев и украинцев к, по его мнению, старшему в комнате — американцам. Судя по ответам Байдена, США были отнюдь не против.

У Вашингтона имелись свои резоны: там стремились избежать войны в Европе — регионе, который стал зоной их ответственности и стратегических интересов после двух мировых и одной холодной войны. Новый вооруженный конфликт мог бы обернуться поражением их украинского партнера и вынудить США принять решительные меры против России. При этом ограниченные возможности военного ответа и недостаточная эффективность санкций вторично продемонстрировали бы слабость США за очень короткий срок: после вывода американских войск из Афганистана прошло всего лишь несколько месяцев. В такой ситуации для Вашингтона предпочтительнее было бы сосредоточиться на реализации Минских соглашений или разработке иных дипломатических механизмов.

Стало быть, полагали в Москве, общая точка по Украине найдена, еще не все потеряно и можно выдохнуть.

И впрямь: после видеоконференции Байден начал реализацию новой политики, которая фактически стала ответом на российские требования о предоставлении гарантий безопасности в условиях угрозы военного конфликта с Украиной. Байден договорился с Великобританией, Францией, Германией и Италией обсудить гарантии безопасности России в формате «5+1». В текущем контексте это можно было считать почти прорывом: впервые за 30 лет американцы согласились всерьез обсуждать гарантии безопасности для России.

Увы, энтузиазм вскоре угас. Реальные шансы на успех этой инициативы стали восприниматься как почти нулевые. И произошло это, прежде всего, из-за позиции Кремля.

В Москве преисполнились уверенности в том, что Байден не стремится к диалогу, направленному на разрешение озабоченностей России, а пытается умиротворить ее. В этой логике каждый шаг американской стороны казался Кремлю уходом от полноценного обсуждения: вместо поиска долгосрочных решений фокус смещался на ситуативные уступки, пусть даже на такие, которые еще недавно казались невозможными.

Тем более что, согласившись на диалог, США предъявили Кремлю набор «пряников и кнутов». К «пряникам», например, относились обязательства отказаться от военной помощи Киеву. Кроме того, членство Украины в НАТО должно было исчезнуть из повестки на ближайшие 10 лет; фокус требований смещался c ухода России из Донбасса на обязательства Киева по предоставлению «ЛНР» и «ДНР» особого статуса[18].

В качестве «кнута» США в случае срыва договоренностей грозились прекратить любые переговоры о гарантиях безопасности, увеличить военный контингент НАТО в Восточной Европе и ввести серьезные экономические санкции, включающие остановку газопровода Nord stream 2 и отключение крупнейших российских банков от международной системы обмена финансовыми сообщениями SWIFT[19]. Исключение из SWIFT фактически означает «бан» в глобальной финансовой системе. И чиновники, и банкиры, хоть и готовились к этому сценарию, в один голос считали его катастрофой, однако правящий слой оптимистично рассчитывал, что до этого не дойдет. Логика здесь была такая: миру нужны российские энергоносители, а значит, изолировать Москву не получится.

Кроме того, никто не верил в полномасштабную войну. В глазах российской элиты Москва и Вашингтон просто-напросто торговались на повышенных тонах.

Подход «кнута и пряника» с угрозами санкций и выборочным определением допустимых тем для обсуждения для Путина был неприемлемым, хотя в Кремле и радовались, что «принуждение к переговорам» сработало.

Главное отличие от предыдущих лет заключалось в изменении позиции Москвы. Если раньше ее действия объяснялись геополитической уязвимостью, то теперь Путин говорил с миром с ощущением уверенности, морального и исторического превосходства, демонстрировал готовность игнорировать нормы международного права. Российский президент все чаще упоминал, что мир изменился, а прежний статус-кво утратил легитимность.

«Международные институты и правила разрушены, традиционная дипломатия больше не работает, каждый действует по-своему, а публичные заявления и позиции потеряли свою ценность, поэтому Путин радикализовался и не готов на компромиссы», — говорил один из моих собеседников.

17 декабря 2021 года министерство иностранных дел России опубликовало два жестких документа с требованиями о предоставлении юридически обязывающих гарантий безопасности: двустороннего договора с США и многостороннего соглашения со странами НАТО. Это сильно смахивало на ультиматум. Так Москва демонстрировала разочарование ходом диалога с Вашингтоном: либо будут достигнуты значительные подвижки в вопросе гарантий безопасности, либо неизбежен военный конфликт.

Такой подход существенно сужал возможности для дипломатических маневров. Более того, сам факт, что Москва громко и публично заявляла о своем намерении обсуждать эти вопросы прежде всего с США, без Европы, делал их нереалистичными. Даже если бы односторонние переговоры между США и Россией по вопросам гарантий безопасности и произошли, их результаты бы никогда не приняли в европейских столицах.

Важно отметить, что никто в российском руководстве до конца не был осведомлен о намерениях и желаниях Путина: президент предпочитал держать свои планы при себе. Это создало проблему для вовлеченных в вопрос чиновников и дипломатов — они действовали без четкого тактического направления. Мерилом успеха была бы организация еще одной личной встречи двух президентов[20]: Путину ее очень хотелось.

В США же к российскому ультиматуму испытывали амбивалентное отношение, полагая, что частично требования Москвы можно и нужно обсуждать. С другой стороны, многочисленные российские войска на границе с Украиной и данные разведки указывали, что в Кремле уже всё решили, а дипломатические танцы нужны для отвода глаз. В результате ответ Вашингтона можно было свести к следующему: США готовы обсудить с Россией весь спектр вопросов, включая столь важные для Кремля неделимость безопасности (безопасность одного государства не должна обеспечиваться за счет безопасности другого), ракеты средней и малой дальности, в том числе пусковые установки, отказ от существенного размещения боевых сил НАТО в Восточной Европе и так далее[21].

Перед январской встречей представителей России и США в Женеве по гарантиям безопасности (туда поехали замглавы МИД Сергей Рябков и заместитель госсекретаря Уэнди Шерман) в здании МИД на Смоленской площади царило воодушевление: «Босс большой молодец… под дулом пистолета Босс заставил американцев положить на стол реально серьезные предложения. Это то, о чем мы просили американцев с последних лет Обамы». Однако довольно быстро все предложения США оказались в мусорной корзине. Лавров с подачи Кремля назвал их отпиской и потребовал железобетонных гарантий, что Украина и Грузия не вступят в НАТО, а от западных столиц — еще и письменных пояснений их понимания принципа неделимости безопасности.

В итоге диалога не получилось. Переговоры зашли в тупик. Прогресс казался возможным только в одном из двух случаев: либо Россия отказывается от максималистских требований, либо США удовлетворяют некоторые из них в той или иной форме. Дипломаты и чиновники внешнеполитического блока администрации президента намекали, что в случае неудачи Москва может пойти на некие военно-технические или даже военные меры.

Однако никаких приготовлений ни к войне, ни к специальной военной операции не ощущалось. Странно сейчас, после нескольких лет войны, вспоминать, что, несмотря на напряженную внешнюю повестку, повседневность выглядела обыденной.

Самое интересное, что, похоже, никто в Кремле действительно не хотел войны, даже Путин: планировался формат именно «специальной военной операции», ограниченной по времени и задействованным ресурсам. Недаром слово «война» употреблять официально запретили — только «СВО». Легалист Путин также прекрасно понимал юридические последствия настоящей войны — например, задействования конвенций по обращению с пленными, введение военного положения и так далее.

Это нежелание ярко показало знаменитое заседание Совбеза, предшествовавшее признанию «ДНР» и «ЛНР» и полномасштабному вторжению.

Не желал войны на самом деле ни секретарь Совета безопасности Николай Патрушев, записной антизападник, любивший клеймить заокеанского противника со страниц газеты «Аргументы и факты». Ни руководитель Службы внешней разведки Сергей Нарышкин. Ни третье лицо в государстве — спикер Совета Федерации Валентина Матвиенко.

Так называемые «кремлевские ястребы», заставшие в молодости период холодной войны, хорошо понимали, какое огромное окно возможностей открывают дипломатические меры, особенно если умело сочетать их с гибридными методами работы. В самом деле, зачем нужны старые разведчики и дипломаты, если все вопросы можно решить боевой авиацией и точными артиллерийскими ударами?

Да, они не любили Америку. Но они признавали в ней сильного и достойного противника. «Кремлевские ястребы» располагали своими каналами связи с американскими партнерами, по которым они транслировали, что пространство для дипломатии еще совсем не исчерпано.

Заместитель главы администрации президента Дмитрий Козак, рожденный в Украине и ответственный за нее в АП, в страшном сне не мог представить горячую войну. Козак — давний и опытный соратник Путина, работавший еще в его избирательном штабе в 2000-е. Президент часто бросал его на различные участки, где требовались терпение, авторитет и бюрократическая смекалка. В разные годы Козак отвечал за Южный федеральный округ после двух чеченских войн, приводил в порядок коррумпированный строительный сектор, проводил административную реформу и реформу местного самоуправления. Из правительства он перешел в 2020 году в администрацию президента, где каждый день занимался сложной работой, которую сам описывал как «разгребание конюшен за своим предшественником», бывшим куратором Донбасса Владиславом Сурковым. Он имел и богатый опыт работы в постсоветских странах. Так, например, в июне 2019 года благодаря личному вмешательству Козака, которое было санкционировано Путиным, в Молдавии был быстро и бескровно отстранен от власти одиозный олигарх Владимир Плахотнюк[22].

На новом посту Козак пытался найти способ сделать так, чтобы интеграция «ЛНР» и «ДНР» в экономику РФ не походила на фактическое признание независимости двух территорий и отвечала букве и духу Минских соглашений. Его сверхзадачей было добиться существенного смягчения санкций, наложенных на Россию после 2014 года. Война же подразумевала их ужесточение, о чем открыто предупреждали Вашингтон, Лондон, Брюссель, Париж и Берлин.

Запрос на боевые действия мог бы возникнуть у представителей военно-промышленного комплекса (ВПК), которому война обеспечивает высокий спрос на продукцию, например у генерального директора, бессменного руководителя госкорпорации «Ростех» Сергея Чемезова и занимавшего тогда пост главы Минпромторга Дениса Мантурова — главных кураторов ВПК. Но и у них были свои мотивы ее не желать.

С момента создания «Ростеха» в 2007-м под этим брендом стали объединяться российские предприятия, производители вооружений и военной техники для внешнего и внутреннего рынка[23]. К 2022 году госкорпорация насчитывала более 800 научных и производственных объединений в 60 регионах страны. Предприятия «Ростеха» находились в разном состоянии — от процветающих до банкротов. С выполнением заказа Минобороны они справлялись, однако каждые три года требовалось списание долгов. Высокий спрос на продукцию ВПК гарантировал финансовое благополучие «Ростеха», так что у этой структуры мог бы возникнуть прямой интерес к войне.

Чемезов входил в ближний круг Путина еще с 1980-х, когда они вместе служили в резидентуре в ГДР. В следующем десятилетии он работал под руководством Путина в Управделами президента, занимая там пост главы отдела внешних экономических связей. С начала нулевых карьера Чемезова была связана с вопросами военно-технического сотрудничества и экспортом оружия. Среди бюрократов за ним закрепилась слава «смотрящего от Путина за военно-промышленным комплексом». По факту это означало, что Чемезов обладал рядом неформальных полномочий, связанных с работой ВПК, и возможностью напрямую общаться по этим вопросам с президентом.

Чемезов, конечно, желал бы увеличить спрос на продукцию предприятий ВПК, чему война бы способствовала. Но он понимал, что война неизбежно ухудшит ситуацию в экономике, что подорвет два ключевых направления работы «Ростеха», приносящие твердую валютную выручку: экспорт оружия и выпуск гражданской продукции.

Интересы «Ростеха» и, шире, всей российской промышленности в правительстве представлял министр Денис Мантуров, которому тоже война была ни к чему. Обладатель одного из самых больших состояний в российском кабмине[24] (в 2021 году он заработал более 700 миллионов рублей), Мантуров продвигался по карьерной лестнице благодаря двум качествам: близости к Чемезову и умению бодро и позитивно доложить Путину своим хриплым голосом об успехах даже там, где их, в общем-то, нет. Он не врал, но умел выделить именно те детали, которые нравились президенту и создавали благоприятную картину. «Совсем не Орджоникидзе», — говорили коллеги, иронично сравнивая отсутствие реальных успехов Мантурова с отцом советской военной промышленности и одним из главных руководителей индустриализации Григорием «Серго» Орджоникидзе. Гражданский человек, Мантуров совсем не хотел войны.

Смерть элиты

За неделю до полномасштабного вторжения России в Украину в одном фешенебельном московском ресторане встретились консультант международной фирмы, CEO госкомпании и сотрудник Центрального банка России. Компания обсуждала новости.

Консультант только что вернулся из командировки в США и Европу. По итогам своих контактов с тамошними чиновниками он убедился, что все очень серьезно. Теперь он пытался убедить в этом собеседников. Он утверждал, что война в ближайшее время более чем вероятна, что скопление войск и воинственная риторика на этот раз — не притворство, не ширма и не учебная тревога. «Да посмотрите же, почитайте, в конце концов, прессу!» — восклицал он.

И впрямь: уже который месяц западные разведки через утечки в средствах массовой информации предупреждали о грядущем вооруженном конфликте, а западные лидеры наперебой грозили Путину суровыми санкциями, которые последуют за вводом войск в Украину.

Но госменеджер и центробанкир не просто сомневались, а даже позволяли себе ерничать над консультантом: «Тебе там знатно мозги промыли. Если бы затевалась война, мы бы точно знали. Шила в мешке не утаишь, прошли бы команды готовиться».

Менеджер с банкиром выражали точку зрения большинства. Удивительным образом стоящая на пороге война совершенно не просматривалась изнутри России, особенно изнутри бюрократии. Буквально никто из инсайдеров системы не верил в большой конфликт.

Возможно, дело в том, что с 2014 года российская элита уже не раз становилась свидетелем и воинственной риторики со стороны Кремля, Киева и Запада, и скоплений войск на границе. Но ведь до большого столкновения за восемь лет не доходило, если не считать Донбасс — и там конфликт, при всей своей кровавости, все-таки не приобрел глобальный размах. Превалировало ощущение, что этого не произойдет и в этот раз: «Дед, конечно, псих, но не идиот. Это всё их геополитические игрушки».

Украинские коллеги российских чиновников и бизнесменов также не посылали сигналов о подготовке Киева к полномасштабным боевым действиям. Более того, они крайне негативно отзывались о предупреждениях западных партнеров: «Все эти “Россия нападет завтра” сильно отражаются на курсе гривны, у меня затраты растут, и партнеры не торопятся подписывать контракт».

Снижению тревожности способствовали и утечки с переговоров Путина на зимней Олимпиаде в Пекине, которая проходила в это время. Российский лидер якобы заверил китайского, что не планирует нападать на Украину. Эту информацию пересказывали друг другу бюрократы и бизнесмены, убеждая, прежде всего себя, что войны не будет.

Нельзя сказать, что чиновники сидели сложа руки, тратя время лишь на споры за стейками. Сначала в правительстве, а потом в Кремле прошла серия совещаний о готовности экономики к резкому изменению внешних условий и усилению санкций. Правительство и Центральный банк спустили бизнесу сценарии предполагаемых стресс-тестов[25]; в одном из них говорилось о торговом эмбарго после введения российских войск по просьбе властей непризнанных республик.

Результаты стресс-тестов обсуждались сначала у первого вице-премьера Андрея Белоусова, а потом на серии совещаний у президента. Совещались по отраслям: финансовый рынок, IT и связь, нефтегазовый сектор, металлурги и производители удобрений, промышленность и стройка.

Путин на этих встречах «старался быть конструктивным и умиротворяющим», рассказывают участники. Говоря о внешней ситуации, президент использовал слова «турбулентность, которая продлится несколько месяцев, максимум — полгода».

На одном из таких совещаний участвующий в нем госбизнесмен из крупной энергетической компании заявил, что прочности и стратегических запасов хватит примерно на пять месяцев торговой блокады, «потом нам придется остановить работу, если мы не найдем нормальный канал поставок запчастей и не наладим сервисный ремонт агрегатов». Прежде всего, он имел в виду свою собственную компанию, но выразил опасения практически всех собравшихся. «Да какие пять месяцев, — разозлился на него Путин. — Вам нужно продержаться пять недель максимум».

Однако, несмотря на эту вспышку, президент слушал внимательно и записывал потребности и пожелания бизнеса. Он даже обещал дать все необходимые поручения, чтобы самые острые санкции — технологические — оказались менее чувствительными. Речь в первую очередь шла об ускоренных поставках в Россию оборудования для масштабной цифровизации: серверы, контроллеры, накопители, ускорители, оборудование для центров обработки данных и многое другое. Самым болезненным и для финансового сектора, и для производств виделось технологическое эмбарго.

Слова Путина и его поручения убеждали людей в том, что он не будет начинать полномасштабную войну хотя бы из опасений технологического отставания: «Он же не враг своей стране».

Наиболее рисковым в конце января рассматривался сценарий признания независимости «ЛНР» и «ДНР». Возможное присоединение по крымскому сценарию публично нигде не озвучивалось. «Даже бюрократы с самой буйной фантазией не могли представить, к каким последствиям это приведет», — говорит участник президентских совещаний.

Отключение банков от системы SWIFT теперь считалось болезненным, но не смертельным. Поскольку западные политики угрожали этой мерой с 2014 года, российские власти располагали временем для подготовки. Банк России создал внутреннюю систему обмена финансовыми сообщениями и обязал проводить все транзакции внутри страны на домашней инфраструктуре. В случае потери доступа к SWIFT, по крайней мере внутри страны, платежи продолжили бы ходить. А отключение Западом «дочек» собственных банков полагали маловероятным.

«Эти люди [окружение президента] — прагматики, они очень хорошо умеют считать деньги. Прежде всего они думают о своей выгоде, которую пропагандоны назовут национальными интересами. Войну не потянет экономика, потери выше выигрышей. В общем, война никому не выгодна, поэтому ее не будет», — втолковывал консультанту госменеджер на встрече в московском ресторане в середине февраля.

«Ну и даже если представить какие-то завоеванные территории, где взять столько менеджеров и управленцев, чтобы там работали бюрократия, финансовая система, система ЖКХ?» — вторил приятелю банкир.

Внутри российской элиты не было иллюзий: ближний круг президента — деидеологизированные практичные люди, сосредоточенные на прибыли и статусах. «Политику не хаваем», — любил приговаривать один из чиновников аппарата правительства, цитируя героя повести «Зона» писателя Сергея Довлатова. Коммерческие интересы правящего слоя всегда ставились выше политических. Старательно деполитизированный Путиным правящий слой верил в то, что президент один из них, и, следовательно, логика материальных потерь и выигрышей остановит его от радикальных шагов.

Была и еще одна причина, по которой война оказалась абсолютной неожиданностью. Дело в том, что, как это ни странно, до войны в целом считалось, что большие для страны решения принимаются коллективно. Да, авторитарность президента росла, но все-таки, когда речь шла об экономике, Путин выслушивал экономистов. Если разговор шел о безопасности, в дело вступали Совбез и силовые ведомства.

Но война существовала только у Путина в голове. Он не спешил делиться планами ни со своим окружением, ни с правительством. Поэтому у всех имелись разрозненные сведения, кое-какие инсайды, но ответа на главный вопрос: перейдут ли военные границу, ни у кого не было.

Незадолго до начала вторжения состоялась интересная встреча[26]. На беседу с Путиным пришли тяжеловесы российской политики и архитекторы финансовой системы — председатель Центрального банка Эльвира Набиуллина, министр финансов Антон Силуанов, главы трех крупнейших банков страны — Герман Греф из Сбера, Андрей Акимов из «Газпромбанка» и Андрей Костин из ВТБ.

Главным мотором этой встречи был именно Костин (хотя пресса утверждала, что ее придумал Герман Греф). Госбанкиры, конкурирующие на рынке, обычно встречаются с президентом по отдельности, однако сейчас они принесли в Кремль совместную презентацию, в которой говорилось о тяжелых последствиях от длительных санкций для российской экономики.

Докладывал один из подчиненных Грефа Михаил Матовников, но сухой анализ не очень впечатлил президента. Путин поблагодарил банкиров за информацию, отметил, что все, что они делают, крайне важно и полезно, однако никаких поручений или решений не последовало.

Вот примерно тогда на верхних этажах власти и поняли, что потенциальные экономические трудности Путина не пугают. Тем не менее сохранялась уверенность в том, что российский лидер действует рационально и не готов «бросить экономику под автобус» ради неясных геополитических достижений.

А затем наступил день, который можно назвать «днем начала конца элит». В политике редко когда удается локализовать подобное событие с точностью до даты.

Это 21 февраля 2022 года, когда прошло печально знаменитое расширенное заседание Совбеза: этапный момент, а с точки зрения поведения участников мероприятия — вовсе уникальный.

В заседании принимала участие элита элит: секретарь Совета безопасности Николай Патрушев, руководитель Службы внешней разведки Сергей Нарышкин, директор ФСБ Александр Бортников, министр обороны Сергей Шойгу, премьер-министр Михаил Мишустин, генеральный прокурор Игорь Краснов, председатель Совета Федерации Валентина Матвиенко, председатель Госдумы Вячеслав Володин, заместитель главы администрации президента Дмитрий Козак, министр иностранных дел Сергей Лавров, заместитель председателя Совбеза Дмитрий Медведев, глава Росгвардии Виктор Золотов, министр внутренних дел Владимир Колокольцев, министр финансов Антон Силуанов, министр юстиции Константин Чуйченко, полпреды президента в федеральных округах.

Участники заседания все еще считались самыми влиятельными людьми в стране, и поэтому ответственный за переговоры с Украиной Дмитрий Козак, руководитель Службы внешней разведки Сергей Нарышкин и секретарь Совбеза Николай Патрушев позволяли себе просить не торопиться с признанием «ДНР» и «ЛНР».

Патрушев и вовсе решился предположить, что перед признанием самопровозглашенных республик нужно провести переговоры с США. Его поддержал глава Службы внешней разведки Сергей Нарышкин — и этого Путин уже не стерпел. Он публично унизил Нарышкина, требуя конкретизировать позицию. В итоге перепуганный глава спецслужбы поддержал признание «ЛНР» и «ДНР», перепутав при этом «признание» с «присоединением»[27].

Это тот случай, когда стенограмма говорит лучше любых эпитетов.

Нарышкин: …Вспоминая о том, как Россия поступила вот уже семь-восемь лет назад, когда просто откликнулась на стремление населения Крыма, Севастополя жить в составе России, причем это решительное мнение было высказано жителями Крыма и Севастополя в ходе самой демократичной процедуры — в ходе общенародного референдума, я считаю, что мы и в нынешней ситуации просто обязаны поступить таким образом. Согласился бы с предложением Николая Платоновича о том, что нашим, так сказать, западным партнерам можно дать последний шанс, с тем чтобы предложить им в кратчайшие сроки заставить Киев пойти на мир и выполнить Минские соглашения. В противном случае мы должны принять решение, о котором сегодня говорится.

Путин: Что значит «в противном случае»? Вы предлагаете начать переговорный процесс или признавать суверенитет республик? Говорите прямо.

Нарышкин: Я поддержу предложение о признании…

Путин: Поддержу или поддерживаю? Говорите прямо, Сергей Евгеньевич.

Нарышкин: Поддерживаю предложение…

Путин: Так и скажите: да или нет.

Нарышкин: Так и говорю: поддерживаю предложение о вхождении Донецкой и Луганской народных республик в состав Российской Федерации.

Путин (посмеиваясь): Мы об этом не говорим, мы этого не обсуждаем. Мы говорим о признании их независимости или нет.

Нарышкин: Да. Я поддерживаю предложение о признании независимости.

Путин: Хорошо. Пожалуйста, садитесь. Спасибо.

Никогда еще высших чиновников России не видели в столь растерянном и жалком виде.

Другие члены Совета, поймав волну, выступали увереннее. Глава ФСБ Александр Бортников рассказал о «двух диверсионных группах» на границе России и Украины и захваченном в плен украинском военном, а также о 68,5 тысячи беженцев, прибывших в РФ из Донбасса.

Министр обороны Сергей Шойгу сообщил о более чем 40 обстрелах Донбасса за прошедшую ночь, пострадавших

объектах инфраструктуры и жителях Донецка, оставшихся без воды. Шойгу утверждал, что рядом с Донбассом находятся 59,3 тысячи украинских военнослужащих, 345 танков, 2160 боевых бронированных машин, установки «Смерч», ракетные комплексы «Точка-У» и другая техника. По словам главы военного ведомства, Украина также заявила о готовности вернуть себе статус ядерной страны.

После таких речей Путин повторил, что необходимо решить вопрос о признании независимости Донецкой и Луганской народных республик, и передал слово Дмитрию Медведеву — заместителю председателя Совета безопасности.

Медведев патетически восклицал, что жители Луганской и Донецкой областей давно не получают «никакой поддержки» от Украины, а лишь «подвергаются репрессиям». Он вспомнил 2008 год, когда на посту президента признавал независимость Южной Осетии и Абхазии. Медведев заверил собравшихся, сославшись на предыдущий опыт, что ситуация, связанная с признанием «ЛНР» и «ДНР», будет «охлаждаться».

Далее выступили спикер Госдумы Вячеслав Володин и спикер Совета Федерации Валентина Матвиенко, которые уже, не мудрствуя лукаво, прямо попросили Путина признать независимость «ЛНР» и «ДНР». После них вновь заговорил несколько пришедший в себя Патрушев. Он тоже уже понял, как надо: «Признание ЛНР и ДНР — единственное решение». Глава правительства Михаил Мишустин добавил свои «пять копеек», сообщив, что Россия уже несколько месяцев готовится к санкциям.

В конце заседания Путин подвел итоги. Он сказал, что услышал «мнение коллег», и пообещал, что «решение будет принято сегодня».

Теперь ясно, что на самом деле к 21 февраля все уже было решено. Мероприятие понадобилось затем, чтобы оформить уже принятое решение как коллективное.

Зрителям заседание показали якобы в прямой трансляции, но позже выяснилось, что это все-таки запись, которую фейкоделы с государственных телеканалов снабдили плашкой «прямой эфир». Все секреты этой истории, вероятно, не будут раскрыты никогда. Об этом позаботились неизвестные сотрудники безопасности Кремля: они замотали камеру видеонаблюдения, установленную в зале, в черный полиэтиленовый пакет — то есть технической видеозаписи просто не существует[28]. Какие камеры снимали заседание, как редактировался материал, было ли указание операторам покинуть помещение, когда обсуждались какие-то уж совсем чувствительные или технические вопросы, неизвестно. Мы также до сих пор не знаем полный состав участников. Кремль его не публиковал. Выше перечислены те, кого можно увидеть на кремлевском видео.

Зато известно, что заседание Совбеза напугало и его участников, и наблюдателей. И именно оно ярко и четко продемонстрировало, что элита в привычном смысле перестала существовать.

Классические признаки элиты, сформулированные итальянскими основателями элитаризма Гаэтано Моской и Вильфредо Парето, — это личная заинтересованность в управлении и обладание властью в ключевых экономических и политических институтах. Элита изобретательна. Элита стремится заставить бюрократическое правительство работать, поскольку в несостоявшемся государстве она теряет больше всего.

Считалось, что на мнение и экспертизу собственной элиты Путин опирается при принятии ключевых решений. Предполагалось, что эти люди способны изменить ход истории, убедив Путина действовать иначе. Иными словами, что форма управления по-прежнему коллективная.

Но поворотное для судьбы страны решение о признании независимости и последующей аннексии украинских территорий Путин принял единолично. Самым влиятельным людям в стране досталась роль сначала декораций, а потом исполнителей. Своим присутствием они легитимировали решение о признании независимости и последующем вводе войск по просьбе лидеров территорий, создавая иллюзию коллективности.

«Если он “соседей” (так иногда называют ближний круг Путина, который вышел из дачного кооператива “Озеро” под Петербургом. — Прим. авт.) не оповестил, что все серьезно и война будет, то куда уж всех остальных». Эти слова высокопоставленного чиновника, произнесенные после начала вторжения, — фактическая констатация «смерти элиты». Состоявшееся заседание Совбеза и последовавшие за ним события стали своего рода отправной точкой для разэлитизации, превращения элиты в обслугу. Обслугу, которая может быть полезна президенту и может выполнять его поручения. Может бороться за его внимание и расположение. Может приукрашивать действительность или оформлять ее так, как нравится президенту.

Люди, представлявшие прежнюю элиту, никуда не исчезли. Они по-прежнему при власти и ее атрибутах: автомобилях с мигалками, с кабинетами в Кремле, на Старой площади и в Доме Правительства на Краснопресненской набережной, со штатом помощников и телефонами спецсвязи. Они остались правящим слоем. Но они потеряли возможность влиять на процесс принятия ключевых решений.

После Совбеза верхушка все еще надеялась, что обойдется. Последующее за Совбезом подписание документов о признании независимости «ДНР» и «ЛНР» даже вызвало облегчение: значит, будет не война, а развитие событий по сценарию Абхазии и Южной Осетии — то есть референдумы, какая-то политическая канитель, создание квазигосударственных образований и так далее. Бизнес по традиции попросят скинуться на строительство каких-нибудь объектов, под которые можно будет получить субсидии из федерального бюджета.

Так что День защитника Отечества, 23 февраля, праздновали практически в приподнятом настроении: появилась ясность. «Ситуация, конечно, говно, но по крайней мере понятно, куда плыть», — тостовал в московском ресторане госбизнесмен.

Not As Usual

Шок и опустошение — главная и, пожалуй, единственная реакция элиты в первые часы войны.

Накануне вторжения Путин в Кремле или в своей резиденции Ново-Огарево никого не собирал. Никаких красных папок членам правительства и председателю Центрального банка не приносили. Экстренных заседаний Совета безопасности не проводили. Высокопоставленные чиновники и госбизнесмены узнали о том, что началась война, из телевизионного обращения президента. Руководитель администрации президента Антон Вайно в этот период крайне удачно заболел ковидом, президентские службы безопасности и протокола на попытки прорваться к Путину с каменными лицами предлагали сесть в карантин минимум на неделю.

Военного положения, которое предполагает регламенты и определенный порядок действий, никто не объявлял, и получилась идиотская ситуация: по факту война, а де-юре — бизнес as usual. Антикризисного плана на случай войны не существовало. Вот когда пригодились заготовки стресс-тестов!

По коридорам министерств и ведомств шептались: «Мы разрушаем всё, что строили последние 10 лет» — имелись в виду система финансовых отношений, контроль за потоками капитала, от которого с таким трудом отказывались в последнее десятилетие, финансовый рынок, регулирование. «Тысячи людей строили много лет то, что приносит пользу людям, прибыль, дает рабочие места и надежду на технологическое будущее, а Путин всего за несколько месяцев разрушил это до основания».

В результате шокированный правящий слой пришел к неожиданному консенсусу: Путин принял нерациональное решение, находился на эмоциях и вообще расстроился из-за того, что его кума Виктора Медведчука задержали в Украине по делу о госизмене и отправили под домашний арест.

Крайне распространенной версией было и то, что Путин поддался влиянию Юрия и Михаила Ковальчуков. Эти люди и впрямь занимают особое положение в кругу президента. Первый считается его консильери[29]: он владеет рядом крупных активов, которые расследователи связывают с Владимиром Путиным, а также, по некоторым данным, выполняет личные поручения начальника, связанные с его семьей и близкими людьми. Его брат Михаил, возглавляющий Курчатовский институт, обладает весьма специфическими взглядами на науку и развитие страны. Он является сторонником идеи, что Россия — это государство-цивилизация, которое нуждается в дополнительных ресурсах.

Юрий Ковальчук и Путин связаны многолетней дружбой, уходящей корнями в петербургское прошлое российского президента. Несмотря на отсутствие официальных государственных должностей, Ковальчук оказывает воздействие на решения в ключевых сферах, таких как политика, экономика и медиа. Через структуры принадлежащего ему банка «Россия» Ковальчук имеет влияние на значительные финансовые ресурсы. Кроме того, он контролирует «Национальную медиагруппу» — один из крупнейших медиахолдингов, включающий информационные и развлекательные медиа. «Находясь все время в компании охранников и Ковальчуков, президент совсем растерял остатки разума».

Чиновники и бизнесмены обменивались сообщениями, состоящими исключительно из трехэтажных непечатных конструкций. Все осознавали, что происходит катастрофа и вторжение неминуемо повлечет за собой последствия, как и предупреждали западные страны.

Стресс-тесты, которые проводили месяцем ранее, показывали, что разрыв с Западом будет иметь тяжелейшие экономические последствия. Валовой внутренний продукт мог бы сократиться более чем на 10 % — крупнейшая рецессия за последние десятилетия. Уровень безработицы при таком сценарии взлетел бы с обычных 4 % до 12 %, а доходы населения стремительно снизились[30].

Финансовая система также оказалась бы под угрозой. Специалисты рассчитали, что для поддержки банков потребуется срочная докапитализация в объеме пяти-шести триллионов рублей. Ключевая ставка Центрального банка могла бы взлететь до 20–30 %, делая кредиты практически недоступными для бизнеса и граждан. Прогнозировалась паника на валютном рынке с падением курса рубля до 150–200 рублей за доллар.

Параллельно стране угрожало технологическое эмбарго, что отбросило бы ее развитие на годы назад, лишив доступа к важнейшим технологиям и инвестициям. Впрочем, какие именно санкции будут введены и каким будет ответ из Кремля, 24 февраля еще никто не понимал.

До начала вторжения собраний не было, однако спустя несколько часов сотрудники администрации президента уже обзванивали несколько десятков крупных бизнесменов и приглашали их на встречу в Кремль. В их числе оказались: Петр Авен (Альфа-Банк), Вагит Алекперов («Лукойл»), Андрей Мельниченко (СУЭК, «Еврохим»), Леонид Михельсон («Новатэк»), а также руководители «Яндекса», Ozon и VK — crème de la crème российского промышленного и технологического бизнеса. От госкомпаний присутствовали, например, Герман Греф, Андрей Костин, глава «Роснефти» Игорь Сечин и CEO «Газпрома» Алексей Миллер. Людей доставали из отпусков, требуя срочно прибыть в Москву. Встреча готовилась впопыхах, поэтому несколько руководителей на нее не попали.

Смысл разговора сводился к следующей формуле: бизнес должен проявить патриотизм и лояльность, а за это его поддержат из бюджета и регулированием[31]. В открытой для прессы части встречи Путин кратко повторил то, о чем он говорил в телеобращении утром: «То, что происходит, — вынужденная мера: просто не оставили никаких шансов поступить иначе».

«То же самое он говорил, когда аннексировал Крым, а Запад врубил санкции в 2014 году, — вспоминает крупный бизнесмен. — Он встречался с нами раз пять, выслушивал мнение о проблемах, но всякий раз повторял, что не оставили выбора, некуда было деваться и прочую ерунду».

Восемь лет спустя Путин призвал бизнесменов «солидарно работать с правительством в поисках тех инструментов, которые поддерживали бы производство, экономику, рабочие места, но исходили из тех реалий, которые складываются». Иными словами, предпринимателям запретили увольнять людей из-за того, что у них падает прибыль и меняются условия для ведения бизнеса.

Президент также намекнул, что сворачивать дела с теми компаниями и банками, которые подпали под санкции, из-за собственных рисков как минимум непатриотично и, соответственно, чревато проверками и ответственностью перед российскими прокурорами.

Но все это цветочки. Настоящей целью мероприятия было отрезать его участникам пути к бегству.

Список участников встречи довольно оперативно появился на сайте Кремля и висит там и сейчас. Все упомянутые в нем бизнесмены подпали под персональные санкции Евросоюза. Характерно, что в числе приглашенных оказались не только крупнейшие бизнесмены, но и руководители технологических компаний — «Яндекса» и Ozon, которых обычно на такие мероприятия не звали. Оба в итоге поплатились за участие в мероприятии попаданием под санкции. А вот руководитель «Тинькофф-банка» Оливер Хьюз, который на встречу не пришел, их избежал.

Длинный стол, черное платье

Великое оцепенение элит продолжалось первые дни войны. В это время повседневность высокопоставленных чиновников и госбизнеса выглядела примерно одинаково: бесконечный думскроллинг новостей из телеграм-каналов перемежался с поездками в банки, где люди спешно забирали валюту со счетов.

Уже с утра 24 февраля клиенты российских банков могли заказать наличные доллары и евро с доставкой в отделение только через неделю. Рубль стремительно обесценивался: биржевой курс легко пробил 100 рублей и устремился к новым горизонтам — 120, 130, 145 рублей за евро; доллар стоил немного дешевле.

25 февраля, на второй день войны, случилось то, чего ждали с таким ужасом: коалиция западных стран объявила о введении санкций против России. В первую неделю вторжения Запад зашел сразу с козырей — золотовалютные резервы России в размере около 300 миллиардов долларов оказались заморожены; российскому Центральному банку запретили проводить операции с долларом и евро.

Заморозка или арест международных резервов Центрального банка — крайняя мера, на которую в многолетней истории санкций решались всего несколько раз. Так, после исламской революции в Иране и захвата американского посольства в Тегеране США заморозили около 12 миллиардов долларов иранских активов, включая золотовалютные резервы. Аналогичным образом Вашингтон поступил с золотовалютными резервами Ирака после вторжения последнего в Кувейт. В 2019 году после политического кризиса в Венесуэле США заморозили активы страны в американских банках, а Великобритания отказалась отдавать режиму Николаса Мадуро 1,2 миллиарда долларов золота, хранящегося в Банке Англии. Заморозка резервов Ливии стала частью экономических санкций, введенных против режима Муаммара Каддафи, с целью ослабить его финансовую основу и оказать давление на его правительство. Западные страны заблокировали ливийские активы на 67 миллиардов долларов за рубежом (важным отличием от других подобных историй здесь было решение Совета Безопасности ООН).

В случае с Россией заморозка активов была крайне сильным политическим шагом, подчеркивающим единство западной коалиции и ее безоговорочную поддержку Украины, однако не очень эффективным с экономической точки зрения. Российские власти быстро ввели ограничения на движение капитала, заперев в ответ деньги иностранных фондов внутри страны. Остававшихся резервов вполне хватало при необходимости на текущую поддержку экономики, а сам арест активов чудовищно разозлил Путина.

Спустя четыре дня после начала войны глава государства встретился с экономическим блоком правительства и руководством Центрального банка[32]. Эльвира Набиуллина пришла на совещание в черном платье[33] (траурный наряд главы ЦБ отметили все наблюдатели); помощник президента по экономическим вопросам Максим Орешкин выглядел так, словно несколько суток не спал; и без того сухой и поджарый министр финансов Антон Силуанов будто бы еще на несколько килограммов похудел. Участники совещания сидели на конце десятиметрового стола; на другом конце расположился президент. Находящиеся в комнате сотрудники охраны не расставались с медицинскими масками.

Это не просто живописная деталь. Маски и расстояния говорят о том, что и эта встреча была спонтанной: ее участники не проходили недельного карантина.

Похоронное настроение не смогла развеять попытка Путина позубоскалить про Запад как «империю лжи». Путин выглядел уверенным, даже довольным, чего нельзя сказать об остальных.

Несмотря на мрачный фон, само совещание прошло, можно сказать, конструктивно. Президент вновь деловито объяснил бюрократам, что западные страны не оставили России выбора, поэтому он принял такое решение; что против российской экономики введены беспрецедентные санкции, и он хотел бы понять, что правительство планирует с этим делать и как пресечь алармистские настроения.

Никакой рефлексии. Никакого обсуждения. Никаких эмоций.

Это было похоже на хлесткие пощечины, которыми выводят людей из бессознательного состояния. Раз! Два! Три! Этими ударами бюрократов буквально за шкирку вытащили из анабиоза, поставили в строй и заставили делать то, что они, как оказалось, умеют лучше всего: бороться с кризисом. А так как ситуация развивалась со скоростью лесного пожара, на обдумывание того, как страна в этот кризис угодила, буквально не оставалось времени.

На этом совещании Путин четко дал понять тем, кто еще недавно был российской элитой: теперь они прежде всего исполнители его воли, а их собственные решения ограничиваются мандатом и приобретенными компетенциями. В рамках поставленной задачи они могут пользоваться любым инструментарием, включая неформальный. Но стратегический вектор задавать не могут.

По итогам совещания оформились и первые поручения: обеспечить товарное разнообразие и буквально не дать россиянам почувствовать, что Кремль испортил отношения с половиной мира. Бюрократы взяли под козырек и покорно отправились исполнять.