Соучастники. Почему российская элита выбрала войну

Волеизъявление под прицелом

Поспешная и донельзя напугавшая и элиты, и обычных людей мобилизация сформировала явный запрос на хоть какой-то образ будущего от Кремля. Вместо этого вслед за Путиным Сергей Кириенко и его политические менеджеры транслировали новый нарратив: это уже не специальная военная операция в Украине, а борьба и финальная схватка со всем западными миром. Война стала преподноситься как событие «общей судьбы», кульминацией которого должен стать триумф «”русской цивилизации” (или как Путин ее видит). И, возможно, новая Ялта либо почетное место за геополитическим столом».

Только вот что это значит на практике, оставалось неясным. Для того, кто привык мыслить в терминах прибылей и убытков, путинские мечты о геополитическом Камелоте звучали максимально неконкретно и, скорее, приводили к мысли, что «начальник сам не знает последствий того, во что ввязался».

Тем более что параллельно с мобилизацией Кремль затеял референдумы о присоединении к России в оккупированных Донецкой, Луганской, Херсонской и Запорожской областях Украины. При этом далеко не все территории, где формально проходило голосование, контролировались российскими войсками. Даже спустя несколько лет полностью занять их не удалось. Однако такие мелочи не казались Путину препятствием.

Подготовки к референдумам толком не проводилось. Региональным властям и избирательным комиссиям требовалось сымитировать выборную процедуру и показывать убедительную картинку, которую можно было бы транслировать по федеральным телеканалам. Координировала процесс Федеральная служба безопасности и лично руководитель Управления по внутренней политике (УВП) Администрации президента Андрей Ярин. Несмотря на то что технически управление относилось к сфере ответственности Сергея Кириенко, Ярин не был его человеком: он считается ставленником ФСБ[239]. Назначить «своего» Кириенко не удалось — ФСБ была против. Впрочем, он придумал, что сделать с влиятельным, но не подконтрольным ему подчиненным. Замглавы администрации передал часть полномочий управления внутренней политики другому департаменту — управлению по делам Госсовета, которым руководит лояльный Александр Харичев[240].

Подготовку к референдумам вела команда Харичева, но в итоге от непосредственно голосования ее во многом отстранили. Из-за контрнаступления Украины референдумы проводились в спешке, а сам процесс плотно контролировали силовики. Гражданские слишком увлекаются «карнавалами и фестивалями», а здесь нужен был гарантированный результат.

Референдумы превратились в очередную специальную операцию, так как задача заключалась не в том, чтобы зафиксировать реальное волеизъявление людей, а в том, чтобы обеспечить необходимые результаты. В ход пошло опробованное во времена коронавируса многодневное голосование. Голосовать жители могли на избирательных участках, которые оборудовали не только в учреждениях, но и буквально «на пеньках». Существенная часть населения аннексированных территорий — пожилые люди, поэтому особой популярностью пользовалось надомное голосование. Представитель избиркома с опечатанной урной в сопровождении людей в масках, форме и с оружием ходил по квартирам, собирая голоса. Разумеется, при таком антураже становилось практически невозможно проголосовать против.

На момент проведения «референдумов» Россия контролировала 99 % Луганской области, 58 % Донецкой области, 72 % Запорожской области и 91 % Херсонской области. Около трети населения было эвакуировано в Россию, существенная часть людей уехала в Украину. 27 сентября Центральная избирательная комиссия России объявила «результаты», заявив, что в «ДНР» за присоединение к России проголосовали 99 % пришедших на участки, в «ЛНР» — 98 %, в Херсонской области — 87 %, в Запорожской области — 93 %.

Бюрократии предлагалось оформить это надлежащим образом и начать процесс интеграции территорий в состав России по крымскому сценарию. При этом в расчет не принималось, что никакого кадрового резерва, который можно было бы высадить в органы управления, на аннексированных территориях нет. В частности, гражданская бюрократия понятия не имела, как в Украине, а теперь уже на аннексированных территориях, организован учет чего угодно и есть ли он вообще.

Немало противоречий «новые регионы» вызывали между внутриполитическим блоком Кремля, прежде всего людьми Сергея Кириенко и ФСБ. Первые все еще отвечали за внутриполитические вопросы, поэтому хотели бы видеть понятных для себя руководителей на местах. Со своей стороны, силовики рассматривали новые территории как милитаризованную зону, где у гражданских не может быть власти, — соответственно, их голос в определении назначенцев должен стать решающим.

Особняком стояли финансовые вопросы. Как быть с пенсионерами? Что делать с социальными пособиями? И самое главное — где взять на это деньги? Расходов на интеграцию территорий в федеральный бюджет никто не закладывал.

Здесь помогли дополнительные нефтегазовые доходы. Профицит счета текущих операций платежного баланса России в 2022 году сложился в размере 238 миллиардов долларов[241], превысив практически в два раза показатель 2021 года. На языке экономистов это называется «позитивный торговый шок»: война с Украиной и риски, связанные с возможным эмбарго на российские энергоресурсы, подстегнули нефтяные цены идти вверх. В мирное время правительство бы накапливало эти дополнительные доходы в Фонде национального благосостояния из-за действия бюджетного правила, но его удобным образом приостановили весной 2022 года, так что все вырученные нефтедоллары хлынули в экономику. В дальнейшем это привело к росту цен и, по сути, отказу от столь ценимой Путиным макроэкономической стабильности[242]. Но тогда нефтяными деньгами залили возникающие проблемы.

Сам Путин финансирование новых территорий считал приоритетом, и, соответственно, любые предложения разумно подходить к тратам называл крохоборством Минфина: «Мы тут не в бухгалтерии какой-то работаем». Чиновники, разумеется, президенту не перечили и деньги выделяли исправно, хотя технократы никакого энтузиазма от присоединения новых территорий не испытывали. Те, кому приходилось заниматься войной по служебным обязанностям, воспринимали это как одну из многих задач. Существенная часть бюрократов их попросту игнорировала. Региональные чиновники присматривались к новым местам как к возможному карьерному лифту. Бизнес печально шутил, что «сейчас заставят скидываться, как в свое время на Крым».

Неуклюжие во всех смыслах референдумы были сигналом и Западу, и своим элитам, что у Кремля нет времени на формальности, а территориальные приобретения также являются частью войны. Присоединение украинских областей накануне дня рождения Путина стало своего рода подарком российскому лидеру. При этом сам он заявил, что удивлен решимостью голосования и высокой поддержкой воссоединения. Это значит, что ожидания президента на самом деле были ниже — соответственно, его похвала псевдореферендумов стала подтверждением правильности курса ФСБ и УВП. «К черту процедуры, когда речь идет о сакральных для Деда вещах. Дедушка должен быть доволен», — сформулировал один GRщик из госкомпании.

Ради комфорта и похвалы Путина его сотрудники все чаще стали в своих докладах опускать важные детали того, как выполняются его решения. Это вовсе не означает, что Путину намеренно лгут или его вводят в заблуждение. Однако он сам выстроил отношения с подчиненными таким образом, что для них имеет смысл доносить только картинку, совпадающую с ожиданиями лидера. А уж если подобная информация приходит со стороны ФСБ или каких-то других официальных служб, то разубедить Путина становится практически невозможно.

В результате зачастую президент получает приукрашенную картину, которая не просто соответствует его самым смелым ожиданиям, но и превосходит их. А сотрудники спокойно вздыхают: «Если Путин хвалит, значит, работа сделана как надо».

Запах поражения

Противоречивые сигналы из Кремля нервировали правящий слой. С одной стороны, Путин, Кириенко и силовики онтологизировали войну, с другой, те же люди говорили и вели образ жизни, словно никакого противостояния с Западом нет и это выдумка пропаганды. Конфликт, таким образом, становился разновидностью нормы.

Конечно, технократам не привыкать жить и работать в режиме противоречивых сигналов из Кремля, однако в этот раз хотелось большей определенности: все же война — это не какой-то экономический кризис. А Кремль не мог сформулировать не только какого-то убедительного образа победы, но даже и ответить на важные вопросы. Закончилась ли мобилизация? Технически нет. Какие планы на фронте? Как пойдет, военные знают. Наконец, почему все чаще стало упоминаться ядерное оружие, а близкие к Кремлю политологи начали призывать к упреждающим ударам. Неужели там все так плохо?

Количество упоминаний «ядерной темы» кратно усилилось после мобилизации и референдумов. Постоянное использование этого аргумента беспокоило нобилей. Во-первых, раз тема появилась в публичном пространстве, которое полностью контролируется администрацией президента, значит она перестала быть полностью табуированной в Кремле. Иными словами, Путин или «ястребы» из его окружения всерьез рассматривают такую возможность, и нужно проверить общественное мнение.

Во-вторых, ядерный вопрос активно муссировался в среде провоенных блогеров, явно недовольных провалами российской армии на фронте, ходом мобилизации и вообще состоянием вооруженных сил. Это создавало ощущение, что партия войны, недовольная скоростью «спецоперации», усиливала риторику, пытаясь таким образом повлиять на Путина.

Правда, уже сам факт наличия дискуссии среди околокремлевских экспертов (от Сергея Караганова[243] и Дмитрия Тренина[244] из Высшей школы экономики до сотрудников Российской академии наук[245]) показал, что по ядерному вопросу нет консенсуса. На фоне относительно спокойно рассуждающих экспертов выделялись истеричные пропагандисты и z-патриоты, призывающие атомные бомбы на головы украинцев и их европейских союзников[246]. Но угрозы «ядерной дубиной» пугали прежде всего не Запад и Украину, а своих же технократов. Воспитанные в постсоветские годы, они от родителей усвоили, что снятие атомной угрозы — это большое облегчение. То, что в Кремле начали задумываться о «крайней мере», наводило ужас. «Я понимаю, что, по Деду, мы все мученики с билетом в рай, а они просто сдохнут, но это уже безумием каким-то отдает», — говорил бывший чиновник, вспоминая высказывания Путина на Валдайском форуме.

Напрягались технократы и из-за растущего недовольства военными: «Было впечатление, что мы вот-вот проиграем и начальник нажмет на кнопку в чемоданчике». Дело в том, что публично ругаться на военных перестали стесняться не только провоенные телеграм-блогеры, но и вполне официальные лица: пропагандисты и депутаты Госдумы. 1 октября Андрей Гурулев, генерал-лейтенант в отставке и депутат Государственной думы от «Единой России», выразил свое возмущение тем, что полтора миллиона комплектов формы для военнослужащих словно растворились в воздухе[247]. Через два дня Маргарита Симоньян публично отчитала армейское командование, призвав его не позорить российский гимн. Она заявила, что, если ответственные за руководство военной операцией не справляются, они должны быть заменены[248].

Технократы и представители бизнеса опасались публично высказываться, но раздражение отсутствием перспектив прорывалось в частных беседах. «Проигрывать он не умеет. Признавать, что проигрывает, — тем более». «Они вообще воевать умеют? Или только на парадах колоннами ездить и на танковом биатлоне горючку жечь?»

К осени 2022 года война прочно въелась в социальную ткань, несмотря на попытки отстраниться от нее. Словно слон в комнате, она присутствовала в повседневности технократов и бизнеса. Беспокойство возникало вокруг двух вопросов: как выиграть войну и потребуется ли для этого ядерная эскалация.

Но и теперь правящий слой, включая телевизионных обозревателей и законодателей, не ставил под сомнение решение Путина вступить в войну. В многочисленных телевизионных ток-шоу они нападали на то, как приказ был выполнен «ненадежными» подчиненными президента. В Кремле пребывали в уверенности, что война должна быть выиграна, а Путин не может подвергаться критике. Соответственно, там казалось, что самое время строить нарратив в популярной логике «царь хороший, бояре плохие». При этом информация[249] о недовольстве элит стала просачиваться в западную прессу, что совсем не радовало Кремль.

Пораженческий дискурс, связанный с отступлением российских войск в Харьковской, Донецкой и Херсонской областях, очередные санкции со стороны Запада и отсутствие внятного образа будущего погружали правящий слой все в больший и больший пессимизм. В Кремле уже давно не хотели ничего слышать о трудностях, помощи извне ждать не приходилось. Запад вел переговоры об эмбарго на российскую нефть[250], что, конечно, подогревало цены в моменте и наполняло бюджет нефтедолларами, но грозило просадкой экспортных доходов, когда эмбарго будет введено.

На горизонте замаячил призрак поражения.

В неопределенности жили и в пандемию, однако тогда имелось ощущение, что по мере нормализации ситуации мир начнет возвращаться к привычным форматам взаимодействия. В случае с войной с Украиной все понимали, что мир-то, может, когда-нибудь к ним и вернется, но уже без России.

Иллюзий, связанных с особыми отношениями с Китаем и другими странами так называемого глобального Юга, осенью 2022 года не существовало. Наоборот, возникало впечатление, что Россия утратила лидерство в отношениях и превращается в младшего брата не только для КНР, но и, например, для Турции.

Атака на Крымский мост 8 октября, которую осуществила СБУ с помощью грузовика со взрывчаткой, добавила тревоги: стало еще очевиднее, что Кремль плохо контролирует ситуацию на украинских территориях. Тогда обрушилось около 250 метров шоссейного полотна, сгорело семь цистерн грузового поезда. Погибли пять человек, движение по мосту было полностью остановлено[251].

А в начале ноября российские войска покинули аннексированный Херсон: с правого на левый берег Днепра вывезли технику и группировку в почти 30 тысяч человек.

Слухи о готовящейся сдаче Херсона обсуждались в телеграм-каналах российских сторонников войны к тому времени несколько недель, но официально власти объявили об этом 9 ноября. Сделано это было следующим образом: по российскому телевидению показали видео отчета командующего объединенной группировкой войск в Украине Сергея Суровикина министру обороны Сергею Шойгу. Суровикин, которого называли «генерал Армагеддон» из-за жесткого и бескомпромиссного применения силы во время командования группировкой войск в Сирии, предложил занять оборону по левому берегу Днепра и заявил, что держать группировку войск на правом берегу бесперспективно. Шойгу согласился.

Политические хардлайнеры вроде депутата Гурулева, телеведущих Симоньян и Соловьева по отмашке из Кремля рассуждали о тактике и даже хвалили военных: мол, не стали жертвовать личным составом. Z-сегмент телеграм-каналов, напротив, вовсю обсуждал отступление и провалы военных; особенно это подогревалось в медиийных сетках, подконтрольных Евгению Пригожину, — тот факт, что Кремль им не запрещал, играл на руку «повару Путина», наращивавшему таким образом общественный вес.

Технократы и госменеджеры нервно посмеивались: военные опять предсказуемо сели в лужу. Значимого сентимента от потери территории, которую российская пропаганда называла «освобожденной» или «исторической», они не испытывали. Херсон никогда не был частью России, и нобили совершенно не понимали, почему он должен таковым считаться. Тем более что правящий слой знал, каким образом на референдумах достигли необходимого результата.

Другое дело, что уход из Херсона еще больше повышал неопределенность в части планов Путина: будет ли он бросать все силы на отвоевывание территории назад? Какие для этого потребуются ресурсы? Последуют ли кадровые выводы, и если да, то какие карьерные перспективы могут открыться?

Тем временем высокопоставленные чиновники потихоньку начали переодеваться в хаки. Губернаторы, включая мэра Москвы Сергея Собянина[252], стали активнее ездить на оккупированные территории. А премьер-министр Михаил Мишустин, который доселе старался даже не произносить слово «спецоперация», возглавил координационный совет по обеспечению вооруженных сил. Крайне быстро смирившись с назначением, он под камеры налаживал снабжение поставок различной продукции в вооруженные силы и буквально вручную переводил гражданскую часть экономики на военные рельсы.

Все больше предприятий из отраслей легкой промышленности, логистики, фармацевтики, пищевой промышленности подключались к поставкам на фронт. То, что военные не могли наладить в первый год войны, гражданские технократы отладили в течение одного квартала. Но это не приносило определенности ни в части возможной победы, ни в части возможного поражения.

Стратегии адаптации

В условиях полнейшего отсутствия образа будущего и полной неопределенности настоящего, санкционного давления и рисков репрессий крупный бизнес стал вырабатывать различные стратегии адаптации разной степени успешности. Причем основным пунктом стали именно санкции, обида на которые становилась все сильнее, и общее отношение Запада к российским предпринимателям.

В этом вопросе у правящего слоя сложился полный консенсус. Ограничения они по-прежнему называли «незаконными» и «несправедливыми», а сам санкционный механизм непрозрачным: «Непонятно, как выходить». «Моим юристам американцы не отвечают месяцами, граждане США из-за санкций не могут иметь со мной дел, никакого варианта амнистии не предусмотрено».

Однако надежды многих на то, что санкции получится снять в индивидуальном порядке, не умирали, особенно после неожиданного исключения из санкционных списков бывшего губернатора Севастополя Дмитрия Овсянникова и певца Григория Лепса в феврале 2023 года. Спустя почти год после начала войны в Украине в суд ЕС поступило больше 60 исков от граждан и компаний России и Белоруссии, связанных с санкциями[253]. Судились член ближнего круга Путина Геннадий Тимченко и миллиардер Григорий Березкин (осенью 2023 года суд вынес решение в его пользу[254]), бывший владелец лондонского «Челси» Роман Абрамович, создатели «Альфа-банка» Михаил Фридман и Петр Авен и многие другие[255].

Один бизнесмен, избежавший персональных санкций, рассказал, что все равно пострадал — из-за того, что задолго до начала войны входил в совет директоров одной из госкомпаний. «Даже кошелек в [популярном онлайн-банке] Revolut открыть теперь не могу. Всем приходится доказывать, что я после начала войны не бывал в России, не зарабатываю в стране и не плачу там налоги». Обида на Запад из-за санкций становилась все сильнее.

Те, кто под санкции не подпал, старались не привлекать к себе внимания ни в Кремле, ни на Западе, занимая выжидательную позицию. Немногим, кто был близок к Путину, по всей видимости, удалось выторговать себе свободу — например, Алишер Усманов вышел из состава Российского союза промышленников и предпринимателей, сославшись на то, что отходит от дел на пенсию. Еще до войны Усманов продал близким к окружению Путина структурам важную для государства интернет-компанию VK, а уже после полномасштабного вторжения начал поиски покупателей на другие свои активы — по крайней мере, в телекоме.

В некоторых случаях санкционную тематику даже получалось использовать для обогащения, чему способствовало и то, что война стала использоваться как предлог для передела собственности.

В этом смысле показательна история миллиардера Владимира Потанина, владельца «Норильского Никеля» и одного из главных бенефициаров приватизации 1990-х. Он быстро сориентировался и приумножил свое состояние, став собственником банковских активов на сумму 4,4 миллиарда долларов[256]. Новости о его интересе к различным активам — от добычи полезных ископаемых до технологического «Яндекса»[257] — появлялись регулярно. Весной 2022 года он менее чем за месяц выкупил «Росбанк» у французской Societe Generale, а у Олега Тинькова — 35,1 % акций технологичного и популярного «Тинькофф-банка».

Показательно, что этой покупке предшествовал скандал: прежний собственник Тиньков резко раскритиковал войну России против Украины и лично президента Путина, назвав ее «безумной». «А откуда армия будет хорошая, если все остальное в стране говно и погрязло в непотизме, холуйстве и чинопочитании? — задавался вопросом банкир в апреле[258]. — Кремлевские чиновники в шоке, что не только они, но и их дети теперь летом не поедут на Средиземное море. Бизнесмены пытаются спасать остатки имущества». После этого Тинькову позвонил глава банка Станислав Близнюк и якобы сообщил о поступающих из администрации президента сигналах о том, что следует избавиться от основателя и даже переименовать банк, а СМИ начали писать о том, что пользователи соцсетей в знак протеста избавляются от карт[259]. Акции эти, конечно, организовали околокремлевские структуры. Никакого патриотического подъема среди клиентов банка не наблюдалось.

Вышло яснее некуда: если ты не согласен с Путиным, то активы отберут, даже если ты не зависишь от бюджетных денег. Так и случилось. «Я не мог торговаться. Это состояние заложника — берешь то, что тебе предлагают, я не мог договориться», — заявил Тиньков, получивший лишь 3 % реальной стоимости доли[260]. Чтобы ничего не напоминало о прежнем владельце, спустя два года кредитная организация получила новое название: «Т-банк». На ребрендинге и новой айдентике настаивали в Кремле, говорит один из моих собеседников.

Другой подсанкционный миллиардер Дмитрий Мазепин, сделавший состояние на минеральных удобрениях, активно инвестировал в образ миротворца и глобального «кормильца». Бизнесмен раздавал многочисленные интервью о том, как руководство «Уралхима» озабочено вопросами глобальной продуктовой безопасности, и даже встречался с представителями ООН.

Главный актив Мазепина в этой истории — «Тольяттиазот». За три недели до начала войны его структуры выиграли конкурс на покупку 38 % акций в этой компании — одном из крупнейших производителей азотных удобрений в России. Это дало Мазепину крупные козыри на руки: ведь основной объем аммиака поставлялся за рубеж через трубопровод Тольятти — Горловка — Одесса, конечной точкой которого является как раз Одесский припортовый завод. 24 февраля 2022 года в связи с вторжением России в Украину «Тольяттиазот» прекратил транзит аммиака по трубопроводу.

Возобновление его работы играло существенную роль в переговорах с Украиной по так называемой «зерновой сделке». Это соглашение, по которому Россия брала на себя обязательство не бомбить порты Одесской области, а Украина под контролем международных наблюдателей экспортировала из этих портов пшеницу и кукурузу. Любопытная деталь: к трубопроводу также были подключены «Минудобрения» — компания, которой владеет старый друг и спарринг-партнер Путина Аркадий Ротенберг, в 2015-м активно претендовавший на покупку «Тольяттиазота»[261]. Украинская инфраструктура аммиакопровода принадлежала[262] известному украинскому олигарху и давнему партнеру Кремля Дмитрию Фирташу[263]. За спиной Мазепина перешептывались, что он представляет интересы друзей Путина, а не ратует за продовольственную безопасность.

На встрече с президентом в ноябре 2022 года Мазепин прямо попросил политической поддержки в вопросе разблокировки трубопровода. Российские удобрения по настоянию ООН не подпадали под санкции, но самый простой способ их транспортировки не работал. Диалог с Путиным был срежиссирован[264] в лучших традициях кремлевской драматургии: Мазепин жаловался, что его компания за свой счет поставляет удобрения африканским странам и вообще стоит на страже глобальной продуктовой безопасности, а ООН их «кинула» со сделкой. Несмотря на то что главным адресатом этой встречи был Запад, который, в логике Путина, должен был надавить на Украину, собственные элиты тоже считали сигналы. «Мазепин пытается показать себя Путину самым патриотичным из всех: мол, пока остальные от санкций отбиваются, он за родину болеет». В итоге среди правящего слоя стали распространяться слухи, что бизнесмен использует ситуацию для консолидации отрасли вокруг себя: «Вопрос только в том, в своих ли он интересах действует или кого-то представляет».

Хлопотал Мазепин впустую. Позже аммиакопровод оказался поврежден то ли в результате диверсии, то ли боевых действий, и Путин последовательно утратил интерес сначала к зерновой сделке, а потом и к ее фасилитатору.

Все эти сюжеты показали предпринимателям, что теперь есть лишь два варианта действий: «Нет никакого вообще business as usual. Забудьте. Задача одна — выжить. И стараться либо как-то выползти отсюда живым (в буквальном смысле), либо [действовать] как Потанин с Мазепиным — максимальная лояльность, потому что сторону ты уже выбрал [за Путина] и рассчитываешь на бенефиты, либо потому что у тебя нет выбора, например, когда долг твоего бизнеса в руках госбанка».

Дальше — больше. Не за горами были новые ограничения.

Локализация элит

В декабре 2022 года один из топ-менеджеров «Газпрома» огорчил родных: запланированный новогодний отдых в теплом и щедром Дубае придется отложить на неопределенный срок. Руководство «национального достояния» решило рекомендовать сотрудникам воздержаться от заграничных поездок в любые страны, включая дружеские. Как оказалось, такие решения приняли не только в «Газпроме», но и «Роснефти», РЖД и некоторых других крупных компаниях с госучастием. Ранее аналогичные рекомендации не покидать страну были распространены только среди госаппарата. Это был серьезный удар: так широко правящий класс в границах России еще не запирали.

В мирные и допандемийные времена гражданские бюрократы и сотрудники госкомпаний, имеющие допуск к секретной информации (в России их три), либо совсем лишались права выезда, либо должны были согласовывать его с руководством. Это касалось всей вертикали: вице-премьеры отпрашивались у премьер-министра, министры — у вице-премьеров, их сотрудники — у руководителя аппарата и так далее. В командировки они чаще всего ездили по так называемым «синим» (служебным) или «зеленым» (дипломатическим) паспортам; в личные поездки — по обычным заграничным документам.

Первые ограничения на выезд распространялись в 2000-е и 2010-е годы на допущенных к гостайне и сотрудников ФСБ. После войны с Грузией в 2008 году госслужащим запретили ездить в Грузию и настоятельно не рекомендовали посещать Соединенные Штаты Америки и Великобританию. Личные поездки в эти страны руководство согласовывало со скрипом, ссылаясь на негласные распоряжения министерства иностранных дел и Федеральной службы безопасности.

В 2014 году в санкционные списки попал директор Федеральной службы охраны Евгений Муров. После этого «невыездными» из России стали все прокуроры и сотрудники ФСО. 108 стран, с которыми у США заключено соглашение о взаимной выдаче, подпали под запрет. Среди них — такие популярные у россиян направления, как Турция, Египет, Таиланд, Индия, Испания. Зато можно было смело ездить во Вьетнам, в Китай, Тунис, Марокко и ОАЭ, на Мальдивские острова, в Камбоджу и Индонезию, а также в Иран, Молдову, Уганду, Эфиопию и Буркина-Фасо.

Позже, опираясь на этот список, поездки стали ограничивать и для обычных госслужащих.

Официально общего запрета среди госслужащих на выезд не вводилось и в 2022 году, однако существовала рекомендация отдыхать внутри страны и минимизировать выезды за границу. Просьбы сдать паспорт на хранение в специальный отдел по месту работы пока еще не стали обычными, однако жалобы на них от менеджеров госкорпораций звучали значительно чаще. За отказ угрожали увольнением и аннулированием выездных документов.

«Ко мне зашел начальник службы безопасности в компании какого-то человека и сказал, что, поскольку когда-то у меня был второй уровень, мне запрещен свободный выезд из страны, и я должен сдать свой “красный” паспорт в СБ. Никогда такого не было. Я начал было протестовать, но начбез вдруг стал агрессивным: ты проблем хочешь, да? Совсем офонарел? Будто совсем не понимаешь, какие времена на дворе», — рассказывает госменеджер.

Кому-то запрещали любой выезд за границу, кому-то — за пределы зоны ЕАЭС или ОДКБ (страны Организации Договора о коллективной безопасности). В целом среди высокопоставленных бюрократов и госменеджеров сформировалось коллективное понимание, что «за границу сейчас не стоит».

Не успели отгреметь десятидневные новогодние праздники, как выяснилось, что часть чиновников не стала отказываться от оплаченных путевок. В республиках Марий Эл, Чувашии и Северной Осетии, а также в Тамбовской, Свердловской, Брянской, Новгородской, Вологодской и Ульяновской областях началась кампания по принуждению к отказам от заграничного отдыха. Губернаторы не просто рекомендовали воздержаться от поездок, но и выпустили формальные запреты до конца «СВО». За счет того, что ограничения на передвижение более чем за 10 лет превратились в неформальную практику, никто не протестовал против ее институционализации.

Правящему слою будто показали коридор: с одной стороны — санкции, с другой — запреты на путешествия, и нобили сами, без репрессий на высшем уровне, сделали выбор в пользу российской территории. Обычно в таких случаях принято говорить о национализации элит. Однако ее важным компонентом является лояльность лидеру, разделение его целей и убеждений. В России впервые в новейшей истории произошла локализация нобилей.

К концу первого года войны в правящем классе, несмотря на внешнее благополучие, царила депрессия, обреченность и покорность судьбе. Но люди стали приспосабливаться к новым условиям, привыкать к ним. Они учились даже в ситуации войны и санкций извлекать выгоду.

В поздравлениях с приближающимся Новым, 2023 годом все чаще звучали обреченность и пожелания наступления скорейшего мира. «Мы люди маленькие. Какой из меня герой?» — приговаривал солидный госбанкир. Нобили ощущали себя под колоссальным давлением, несмотря на отсутствие требований публично проявлять патриотизм и лояльность. «Зиговать пока не заставляют, спасибо на этом, но скоро вольницу прикроют».

Выбирая между неизвестностью (непонятно, снимут ли санкции) и тем, что называется «дьявол, которого мы знаем», правящий слой выбирал дьявола. «По крайней мере, за 20 лет научились хотя бы примерно понимать, чего ждать от Начальника и его камарильи. А куда я уеду под санкциями? Как их снимать, не говорят ни регуляторы, ни адвокаты. Здесь хотя бы понятнее».

За год Кремль не смог или не захотел создать консистентный и убедительный образ будущего. «Кириенко говорил, что многие недовольные остались и что надо внимательно относиться к ним, выявлять и не давать раскачивать изнутри ситуацию. Это всеобщая война, и только вместе сможем победить». В сочетании с отсутствием успехов на фронте это формировало мрачные ожидания репрессий и кампаний по поиску нелояльных и даже «агентов Запада» среди правящего слоя. «Путин ничего не говорит, Орешкин хихикает, Кириенко призывает выявлять шпионов».

Затяжная война и формируемая Кремлем картина противостояния с Западом вгоняла нобилитет в фатализм: «Это битва за ресурсы, в которой мы должны победить, потому что не можем проиграть».

Со стороны Запада также сохранялась неопределенность. Вводились ограничения в части поставок в Европу российской нефти и нефтепродуктов, персональные санкционные списки регулярно пополнялись, но никаких сигналов ни со стороны Европы, ни со стороны США относительно того, что должны сделать российские бизнесмены и чиновники, чтобы выйти из-под санкций, по-прежнему не поступало. Информационный вакуум заставлял правящий класс занимать пассивную позицию, воздерживаться от резких высказываний, проактивных действий и, как следствие, инвестиций в экономику.

Свое влияние оказывало засилье спецслужб и общая атмосфера недоверия. Нобили стали считать, что любое неосторожно брошенное слово может привести к обидам, доносам и прочим плохо поправимым последствиям. Следствием этого стало то, что внутри группы перестали обсуждать войну даже в форме обмена новостями: «Все и так всё понимают», тем более что сводки с военного и санкционного фронтов не добавляли ни оптимизма, ни пищи для ума.

Безопасным даже в частных разговорах о войне считалось обсуждение ЧВК «Вагнер» и странной (прежде всего с точки зрения законодательства) вербовки заключенных в зонах. Допустимо было также поругивать регулярную армию и нейтрально высказываться о Путине.

Консенсусом стало и то, что Россию спасали не генералы, а экономический блок правительства, те самые технократы: «Путин не сумасшедший, именно поэтому Набиуллина и Силуанов по-прежнему на своих местах. Если бы Центробанк возглавлял Глазьев или до экономических рычагов дорвались силовики, то падение ВВП составило бы 10–15 %».

Главным критерием эффективности экономической модели к концу 2022 года стал не рост ВВП или показатели инвестиций и инноваций, а способность экономики выдержать длительную осаду и автаркизацию. Первый год войны показал, что технократы путинского правительства блестяще справились со своей работой. Экономика не просто выстояла под санкционным цунами, но и практически мгновенно перестроила логистику с Запада на Восток. А высокие цены на нефть позволили заработать мешок денег на 2023 год.

Сама война и контекст вокруг нее окончательно рутинизировались и стали использоваться как предлог для «ежедневного каннибализма»: внутривидовой и межклановой борьбы за собственность и ресурсы. Правило российской политической жизни «умри ты сегодня, а я завтра» еще никогда не было таким актуальным.