Соучастники. Почему российская элита выбрала войну

Язык неформальных правил

Частые кризисы, с которыми путинская команда сталкивалась на протяжении последних 25 лет, сформировали к началу войны у правящего слоя устойчивое ощущение внешней угрозы. Бесконечное противостояние этой угрозе сплачивало бюрократию и подталкивало ее к поиску быстрых, действенных решений, даже если они шли вразрез с установленными регламентами и нормами государственной службы. Это привело к тому, что многие вопросы решались в неформальном порядке, «по ситуации», а уже затем легализовывались задним числом.

Постепенно эти неформальные практики стали устойчивыми и встроились в систему принятия решений, что очень облегчило бюрократии жизнь весной 2022 года и в значительной степени помогло справиться с первыми шоками. Примечательно, что практиками этими занимается сравнительно небольшой (относительно общего числа госслужащих) круг, но их влияние на всю архитектуру власти несоразмерно велико. Ими пронизана система государственного управления в России.

Сотрудники аппарата заместителя председателя правительства, отодвигая стулья и тихо переговариваясь, собирались покидать кабинет после совещания. Вице-премьер сидел во главе стола и подписывал документы, которые подал ему помощник. Документов было больше десятка, их аккуратно разложили в отдельные бумажные папки персикового цвета и соединили золотистыми скрепками. Очень удобно: открываешь папку, и слева — пояснительная записка, а справа — проект решения и поручения. Если зампред правительства соглашался с предложенным решением, то подписывал документ, если нет — откладывал в сторону.

Один из сотрудников задержался в кабинете после совещания: «Мы в прошлый раз обсуждали поручения Первого по дорогам. Там затык не только с деньгами, но и с подрядчиками: битума и лома по ценам из прейскуранта Минстроя нет. Вылетим за сроки».

Руководитель поднял голову и тяжело посмотрел на подчиненного. Он молча встал из-за стола, подошел к хайкому, снял трубку и нажал две кнопки: «Антон Германович, там в Тамани проблема одна. Да-да, которую обсуждали на оперативке. Проблемка все же есть, надо помочь. Мой сотрудник с вашими отработает?»

После этого короткого разговора вице-премьер повесил трубку и хмуро кивнул сотруднику. Тому слова не потребовались, он и без того прекрасно все понял.

Спустя некоторое время правительство выделило из резервного фонда дополнительно несколько миллиардов на строительство одной из дорог региона, где так любит бывать Владимир Путин.

Эта сцена — характерный пример неформальной практики. Я уже упоминала про них в первой части. Подобные ситуации случаются в высоких кабинетах практически ежедневно. В этом конкретном случае ответственный за стройку дороги чиновник в силу проблем с финансированием и подрядчиками рисковал не уложиться в оговоренные сроки по ремонту дорожного полотна. Так как дорога находилась в регионе, который часто посещал президент, она считалась более приоритетной, и поэтому деньги удалось найти, минуя времязатратные процедуры выделения дополнительных бюджетных средств. Они нашлись «в тумбочке» — так иногда называют Резервный фонд правительства, — а выделили их практически «по звонку». Вовлеченные в процесс чиновники — вице-премьер, министр финансов и сотрудники аппарата правительства — без дополнительных разъяснений понимали друг друга, исполнителям на уровни ниже были спущены уже готовые решения, которые нужно было оформить процедурно.

На самом деле неформальные практики имеют разный вид, но об этом не рассказывают на управленческих курсах. Так, близкие к Кремлю бизнесмены получают резолюции президента на своих письмах, минуя аппаратные процедуры; вопросы на триллионы рублей «обкашливаются» вне совещаний; президент может дать устное указание министру решить вопрос в пользу конкретного госкапиталиста; свое мнение по экономическому вопросу может быть у ФСБ и так далее.

«Часто при постановке подобных задач вышестоящий хорошо понимает, что в рамках писаных норм и правил задача не решается, а часто и впрямую им противоречит. Подчиненному никогда не будет впрямую велено нарушать правила, иногда, наоборот, даже будет специально сказано их соблюдать. Тем не менее, когда «эффективный» подчиненный приносит результат, его не спросят, как он был достигнут. А с тем, кто будет ссылаться на невыполнимость задачи, расстанутся», — рассказывает госменеджер.

Разумеется, далеко не каждую задачу бюрократы решают в неформальном поле, и не все государственные служащие вовлечены в подобные практики. Более того, неформальный подход далеко не всегда гарантирует, что задача будет выполнена. Однако там, где такие механизмы работают, участие в них не принято обсуждать вслух, оно конфиденциально[174]. Но это своего рода секрет Полишинеля. Парадоксальным образом тайна становится необходимым элементом самой коммуникации: она не озвучивается, но ощущается и соблюдается как рамка взаимодействия[175], как условие. Посвященные, как правило, хранят молчание не только с посторонними, но и внутри своего круга, избегая называть вещи своими именами — не потому, что не понимают, а потому что понимают слишком хорошо[176].

Так внутри бюрократии образуется сообщество, объединенное общей тайной, доступной только определенным людям[177]. Это дает возможность рассматривать государственную бюрократию и порожденные ею «сестринские» госкорпорации как социальную структуру[178], использующую секреты для дифференциации статусов: знающие администраторы vs неинформированные исполнители или граждане. Кроме того, конфиденциальность придает импульс внутренней солидарности — формирования чувства единения между администраторами[179].

Знание неформальных практик и умение «решать вопросы», выражаясь чиновничьим языком, становится своего рода эксклюзивным. Именно с его помощью осуществляется управление. Исполнители с нижних этажей и внешние наблюдатели видят лишь «выход» бюрократической работы (решения, поручения, записки или услуги), но не закулисные процессы. В этом смысле нобили, вовлеченные в процессы принятия решения, напоминают «закрытую корпорацию»[180], говорящую на своем жаргоне и владеющую тайными процедурами.

Попасть внутрь возможно, лишь пройдя такие фильтры, как конкурс на должность, проверку ФСБ и собственно назначение, а также приняв негласные правила игры.

Здесь просматривается четкая аналогия с инициацией в тайном обществе[181]. Поступление на госслужбу или корпоративная карьера по факту не несет в себе секретности, однако новому члену системы часто доверяют определенный объем закрытой информации (например, доступ к служебным базам) и требуют подписать обязательство о неразглашении (служебная присяга, Non-disclosure agreement и т. п.)[182].

Совсем необязательно, что неофит, пройдя первую фазу, окажется участником сообщества, но если проявить внимательность и старание, то руководство в той или иной форме будет привлекать новичка к неформальным практикам.

В этом контексте важны иерархия и контроль. Бюрократия строго иерархична[183], и это служит цели секретности: информация распределяется на уровнях «по необходимости». Принцип «need to know» ограничивает знание нижестоящих рамками их узких функций. А высшие начальники составляют как бы внутренний «совет посвященных», осведомленных о полном положении дел и определяющих, что знать остальным.

Внутренний контроль проявляется и через дисциплинарные меры: разглашение служебной тайны карается увольнением или даже уголовным преследованием.

Особенно существенной роль секретности оказывается в сферах государственного управления, связанных с безопасностью, внешней политикой, разведкой, финансами. Государственная бюрократия оперирует большим количеством секретных документов (от грифов «Для служебного пользования» до «Совершенно секретно»). Такая закрытость оправдывается охраной государственных интересов, но социологи отмечают[184], что она одновременно служит и поддержке власти.

«Скоро будем гриф “Совершенно секретно” на список рассылки новогодних открыток ставить», — приговаривал помощник российского министра в середине 2010-х. Шутка довольно скоро материализовалась — одну из поздравительных телеграмм министру принесли в «красной папке». По неизвестной причине отправитель ее «загрифовал».

Впрочем, еще немецкий социолог Макс Вебер предвидел[185] тенденцию: даже демократические общества декларируют ценности открытости, но на практике все более подчиняются «силе секретности». Подобно членам тайного союза, правящий слой нередко проявляет корпоративную солидарность, противопоставляя себя «посторонним». Имея доступ к знаниям, недоступным простым людям, технократы могут считать себя хранителями особой компетенции. Это ведет к превращению знания в капитал власти: кто им владеет, тот и контролирует ситуацию.

Спустя три года после нападения России на Украину пятая часть федерального документооборота стала проходить[186] под грифом «Для служебного пользования». Чиновники объясняли это необходимостью борьбы с санкциями и чувствительной информацией для фронта. Немаловажной причиной было и то, что, имея необходимый доступ, работать с такой информацией им оказалось проще: сокращалось число тех, с кем нужно согласовывать промежуточные решения.

Такая ситуация крайне обеспокоила бизнес. Отсутствие возможности публичной работы с нормативными актами поставило предпринимателей в уязвимую позицию, так как существенное количество решений принималось бюрократией волюнтаристским образом, а регулирование приобрело непредсказуемый, а местами и вовсе вредный характер. Например, правительство закрыло публикацию всех данных по внешней торговле как с миром, так и внутри ЕАЭС[187] (до войны засекречивали только то, что относилось к продукции военного назначения, ядерной энергетики и частично — продукции двойного назначения), данные по выработке нефти и газа, постатейные расходы бюджета, а позже разрешило бизнесу не публиковать существенную часть корпоративной информации[188]. Засекречивание экономической и бюджетной статистики подрывает возможности для осмысленного анализа, а значит — и рациональных решений. Когда официальные данные становятся недоступными, качество аналитики стремительно падает, а публичное обсуждение заменяется догадками и домыслами. На смену независимым оценкам приходят внутренние расчеты госаппарата, которым, однако, доверяют все меньше. У самих чиновников могут быть причины приукрашивать реальность — от желания избежать наказания до стремления продемонстрировать «успехи» начальству. В результате информационный вакуум заполняется искаженной картиной, что только усугубляет управленческие риски.

Сами чиновники часто общаются через документы, но это не мешает им сохранять секреты[189]. Письменное общение не убирает секреты, а просто делает их другими. С помощью документов личный опыт, мысли и даже неформальные практики превращаются в «официальные знания» — предмет работы бюрократии[190].

«Официальное знание» может быть скрыто в служебной переписке за счет использования специальных формулировок, которые понятны лишь ограниченному кругу лиц, а также благодаря тому, что доступ к некоторым документам изначально ограничен внутренними правилами.

Так, чиновники могут специально использовать сложные термины, чтобы документ поняли исключительно сотрудники определенного ведомства. Еще один пример: документ формально открыт, но размещен в таком архиве, доступ к которому разрешен только высшему руководству или лицам со специальным допуском. Часто намеренно используются громоздкие формулировки, корректные, но предельно абстрактные вроде «механизм реализации плана мероприятий программы развития отрасли судостроения» (восемь существительных подряд!), за которыми, впрочем, могут стоять конкретные просьбы.

Вот совершенно нечитаемая формулировка: «По Вашему поручению №*** проведена работа по ускорению сроков строительства участка автомобильной дороги федерального значения М***. По результатам проделанной работы можно констатировать, что строительство участка дороги N не может быть завершено в срок из-за неурегулированных вопросов прав собственности некоторых земельных участков и ошибочных сведений в Государственном земельном кадастре, что может привести к очередному переносу сроков сдачи всего объекта. Просим вас дать поручение Генеральной прокуратуре в рамках своих полномочий провести проверку законности».

За нагромождением казенных слов, которые посторонний вряд ли поймет, скрыт запрос прислать Генеральную прокуратуру к непокорным частным собственникам земли, которые отказываются пускать на свой участок строителей федеральной трассы.

Полная ассимиляция

Навыки работы с неформальными практиками молодые бюрократы получают по месту службы от старших товарищей, становясь членами социальной группы, которую можно назвать «лица, принимающие решения». Это сильно влияет на их идентичность и представления о себе, поскольку такие чиновники становятся аутсайдерами. В данном контексте этот термин означает не «отстающий», а «посторонний» по отношению к обыкновенным людям.

Главная отличительная черта организованных групп аутсайдеров — чувство отклонения от нормы, создающее у них ощущение пребывания в одной лодке. Социолог Говард Беккер называет[191] это формированием «девиантной» субкультуры: «совокупности рутинных практик, воззрений и представлений о том, что такое мир и как в нем жить».

Технократы-аутсайдеры делают своеобразную моральную карьеру, под которой следует понимать постепенное изменение самооценки и мировоззрения человека по мере того, как он осваивает новую социальную роль.

Бюрократия — формально законная структура — на первый взгляд не ассоциируется с «аутсайдерами». Но государственные и корпоративные бюрократы нередко сталкиваются с этическими дилеммами. Строгая секретность, манипулирование информацией, злоупотребление властью и ритуальное следование инструкциям — такие практики могут противоречить общепринятой морали и официальным целям, превращая чиновника в своеобразного «девианта внутри системы». У моральной карьеры есть несколько ступеней. Этот путь прошли многие технократы призыва десятых годов.

Новичок, поступающий на службу в государственное учреждение или крупную корпорацию, переживает этап инициации. С позиции Беккера, это аналогично первым шагам девианта, вступающего в новую субкультуру. На первом этапе индивид еще придерживается «внешних» моральных ориентиров, но стремится освоить правила игры внутри организации.

Официально бюрократия регламентируется формальными нормативами: должностными инструкциями, процедурами, иерархией подчинения. Вебер подчеркивал, что бюрократическая администрация требует строгой дисциплины и неукоснительного соблюдения правил ради эффективности. Преданность порядку — своего рода этос бюрократии. Новому сотруднику прививают ценности точности, аккуратности и субординации — то, что Вебер называл «impersonal order» (безличностный порядок) организации. Эти формальные требования создают у новичка «служебную» идентичность исполнительного и лояльного агента.

Соответственно, столкнувшись на службе с неформальными практиками, неофиты не отвергают их с ходу и, по мере получения опыта взаимодействия, стараются рационализировать их. Например, они убеждают себя, что люди практикуют куда более ужасные вещи, чем его социальная группа. «Мы так делаем, потому что мы так всегда делали, и важнейшее из искусств — это научиться делать так, как было всегда. Мы не задаем вопрос, почему мы так делаем, для кого, зачем. Он неприличный! В конце концов, мы никого не убиваем, не пытаем, не лишаем жизни или свободы», — объясняет сотрудник аппарата правительства.

Опытные коллеги и начальники становятся для новичка своего рода «агентами социализации». Они демонстрируют образцы поведения: как отвечать шаблонными фразами, как обходить острые вопросы, как относиться к начальству, как выполнять поручения или, наоборот, затягивать их выполнение. И, наконец, самое главное: как научиться понимать, чего на самом деле хочет начальство. Если начальство хвалит и не сердится, значит, подчиненный молодец, даже если формальные критерии, например число закрытых поручений, говорят об обратном.

Социально одобряемые качества внутри системы могут расходиться с общечеловеческими: здесь часто ценятся хитрость, умение держать язык за зубами, безусловная лояльность руководству. Новичку подают эти качества как положительные («выделяется как перспективный, преданный делу сотрудник», говорят в коллективе), хотя вне организации подобное поведение скорее оценивается негативно и говорит о наличии у человека «двойного дна» и других отрицательных черт.

Любые сомнения новичка быстро нейтрализуются. Если он выражает идеализм или излишне прям, это списывается на наивность и неопытность и корректируется. Коллеги могут дружески пожурить, пояснить: «Забудь, как тебя учили в университете — здесь другие правила». Так включается механизм группового давления: стремясь стать «своим», новичок начинает подстраиваться под окружающих.

Постепенно человек перестает испытывать дискомфорт от практик, которые раньше казались ему неправильными. Например, молодой чиновник, поступая на работу, мог искренне стремиться к служению народу. По прошествии времени, набравшись опыта, он уже равнодушно отправляет просителей по инстанциям или отклоняет жалобы по формальным основаниям, не испытывая угрызений совести.

В этом случае уже можно говорить о том, что новичок становится вполне «своим» среди опытных технократов, усвоив их жаргон, манеры, отношение к внешним людям. Его первоначальные индивидуальные нормы сменяются на групповые, однако бюрократ на данном этапе еще может внутренне разделять две морали — служебную и общую.

Избыточная рефлексия в этой системе — скорее минус: она мешает сосредоточиться на результате. Эффективность и лояльность — главные слагаемые успеха. «Слава (Владислав Сурков) был чудовищно крутой, проектируя архитектуру ЛНР и ДНР в 2014 году. Четко, без сантиментов, все работало — как просили, так и сделал», — говорил зимой 2022 года один директор департамента в экономическом министерстве. При этом перевод жителей Донецкой и Луганской областей из украинских систем здравоохранения и социального обеспечения в серую зону схем самопровозглашенных республик он назвал «издержками».

Вторая ступень моральной карьеры: участвовать в неформальных практиках лишь частично, находя это уместным строго в определенное время и месте. «В ожидании совещания у премьера мы как-то обсуждали строительство дороги, и через какой геморрой придется пройти, чтоб аккуратно изъять землю под стройку. Поначалу такие обсуждения мне казались диковатыми, но потом привык. Это же просто работа. И потом, мы же не для себя стараемся, а для людей», — вспоминал заместитель одного из министров.

На второй ступени моральные представления бюрократа расширяются, пока он у себя в офисе, на совещании в министерстве, в командировке. На работе он мыслит в логике системы, где действуют особые правила и критерии. В повседневной жизни он по-прежнему может ориентироваться на общепринятые нормы, но граница между двумя мирами начинает размываться. Поскольку бюрократ уже стал частью сообщества, для него работа перестает ассоциироваться исключительно с конкретными рабочими локациями — Кремлем, Старой площадью, Краснопресненской набережной или госрезиденциями. Она проникает в личное пространство и повседневные роли.

Место проведения досуга руководителя становится важной площадкой для обсуждения различных служебных вопросов в неформальном кругу. «Со мной чуть жена не развелась. И так все время на работе, а после или на выходных еще на стадион приходилось ездить. Вообще плевать, кто играет, но мы договорились с Максимом в перерыве поговорить». Максим — это занимавший тогда пост министра экономического развития Максим Орешкин, болельщик футбольного клуба ЦСКА. Служебные вопросы частично обсуждались в ВИП-ложе стадиона в перерыве футбольного матча.

Это не уникальная для России практика. Правила выживания и успеха в российской системе предполагают, в том числе, умение подстроиться под вкусы начальства и коллег. Это может касаться пристрастий в еде (тогда придется разделять любовь к национальной кухне), способов проведения досуга (баня, охота, рыбалка, спортивные мероприятия), музыкальных коллективов и литературы. «Как-то незаметно в машине появились диски Лепса и разный блатняк. Начальник, когда выпивал, любил петь в караоке». В такой среде демонстративное совпадение вкусов — еще один вид неформальной лояльности.

Со временем такая мимикрия перестает ощущаться как игра и превращается в часть нормы. И именно здесь наступает критический момент: технократ либо делает следующий шаг — вступает в новую фазу моральной карьеры, откуда трудно вернуться, либо пытается сопротивляться, рискуя остаться чужим в системе.

Рационализируя собственное поведение, технократ может использовать различные популярные стратегии. Среди них уже ставшая классической ссылка на долг и правила («отказ от ответственности)»: «Я просто выполняю приказ / следую инструкциям». Таким образом человек снимает с себя личную ответственность, перекладывая ее на систему, — дескать, таков закон или распоряжение начальства, и у него нет выбора.

Здесь же и минимизация вреда («denial of injury»): «Никто не пострадает» или «Мы же не делаем ничего прямо незаконного». Чиновник убеждает себя, что его действия безобидны. Сокрытие информации оправдывается тем, что «людям меньше знать — крепче спать», а затягивание решения «никому особо не вредит».

Еще один прием — обесценивание заявителя («denial of victim»): «Да они сами виноваты». Технократ представляет противоположную сторону как «не заслуживающую» лучшего отношения, и тогда манипулировать ее запросами уже не кажется аморальным.

Осуждение осуждающих («condemnation of condemners»): «Они не на моем месте и вообще не понимают, что говорят». Любые внешние обвинения в свой адрес либо в адрес системы парируются указанием на некомпетентность или злой умысел самих критиков.

Апелляция к высшим целям («appeal to higher loyalties»): «Ради общего блага». Это, пожалуй, одно из самых сильных оправданий — убеждение, что нарушение обычных норм нужно для достижения более важной цели, а соответственно цель оправдывает средства. Например, скрыть правду от населения необходимо, чтобы не вызвать панику и тем самым сохранить стабильность. Обойти процедуру при закупках полезно, чтобы быстрее добиться результата «в интересах государства или своей компании».

Внутригрупповые рационализации действительно могут полностью блокировать чувство вины. Для посторонних такие оправдания звучат как откровенно притворные и эгоистичные попытки узаконить сомнительное поведение, но для внутреннего потребления важна не их объективная истинность, а то, принимаются ли они группой.

На третьем этапе такое представление закрепляется как верное, потому что аналогичным образом видят ситуацию другие члены социальной группы федеральных госслужащих: лиц, принимающих решения. На этой стадии происходит и смена идентичности технократа.

Если поначалу он мог внутренне сомневаться и сопоставлять себя с «обычными людьми» вне учреждения, то теперь все больше отождествляет себя со своим кругом. Беккер отмечал, что продолжительное девиантное поведение нередко ведет к тому, что статус девианта становится основным, определяющим личность[192]. В том числе и поэтому процесс смены профессиональной карьеры становится для них таким мучительным.

Этот процесс называется полной ассимиляцией. Новая идентичность принята: все первоначальные сомнения подавлены или переосмыслены. Человек теперь полностью отождествляет себя с корпоративной субкультурой, в том числе с ее пороками. На этом этапе также происходит принятие языка новой субкультуры. Классический пример — язык советской бюрократии, где вместо «проблемы» говорили «имеются отдельные недостатки», вместо прямого отказа — «в просьбе отказать» и так далее. Этот язык служит одновременно и средством отчуждения от обычных норм речи (символического отделения чиновников от народа), и средством нормализации девиации (проблемы перестают звучать как проблемы). Его прямым наследником станет кремлевский некрояз — язык говорения о войне, взрывах, опасности и жертвах, сложившийся в России.

Так чиновник может на практике превратиться из перспективного идеалиста в циничного технократа, следующего лишь логике эффективности и слепо выполняющего указания начальства. Группа формирует для него сложную идеологию, объясняющую, почему его поведение оправданно и даже правильно, и в конечном счете он начинает требовать такого поведения от других. Технократ становится носителем групповой морали, через которую сам прошел. Он начинает яро защищать секретность, покрывать злоупотребления коллег, карать «слишком честных» подчиненных.

Внутри системы власти и принятия решений такой человек — не аутсайдер, а инсайдер девиантной культуры, достигший своего рода «успеха» в моральной карьере. С позиции широкой общественной морали он, разумеется, нарушитель, просто его собственное мировоззрение больше этого не признает.

Яркий пример таких людей — технократы, осудившие немногочисленных коллег, которые выбрали альтернативный сценарий, уволились и уехали из-за войны. После начала полномасштабного вторжения в Украину внутренние противоречия в системе обострились, и те, кто не выдержал напряжения и «вышел из игры», оказались, по сути, посторонними (аутсайдерами) по отношению к действующим механизмам принятия решений и самому правящему слою.

На этом этапе происходит разворот моральной идентичности: нормы, которые внутри системы воспринимались как естественные и допустимые, начинают казаться девиацией, злоупотреблением, злом. Человек вновь соотносит себя не с логикой группы, а с универсальными ценностями — даже если это требует нарушить лояльность по отношению к организации. Внутренне это почти всегда сопровождается болезненным столкновением: чувство справедливости вступает в конфликт с давлением групповой принадлежности.

Как показывают наблюдения, решиться на оппозицию системе чаще способны те, чья мотивация исходит из моральных установок — заботы о других, ощущения справедливости и недопустимости происходящего. Для них эти принципы перевешивают страх наказания или потребность быть «своим».

Напротив, те, для кого лояльность превыше всего, гораздо реже готовы «выносить сор из избы». Проще говоря, чтобы стать «честным аутсайдером» и выйти за пределы системы, универсальные моральные ценности технократа должны перевесить групповые.

Современные российские технократы — это не только выпускники РАНХиГС и молодые «Лидеры России» (так называется всероссийский конкурс управленцев, придуманный в администрации президента, его финалисты и победители часто начинают успешную государственную карьеру). В 2010-х многие выходцы из бизнеса и консалтинга шли работать на государство с искренним желанием принести пользу людям. Переходя на госслужбу, они понимали, что их ждут различные компромиссы. Но каждый такой компромисс воспринимался как необходимость, чтобы продолжить карьеру, сохранить положение внутри сообщества, приносить пользу — то есть оставаться эффективным.

Привычка быть эффективными во многом объясняет нежелание большой части технократов увольняться и публично заявлять о несогласии с войной. «Платя налоги, мы все так или иначе поддерживаем государственную политику. Тут выбор: либо уезжать, либо продолжать делать свою работу, — рассуждал один из них. — Более интересной работы для экономиста, чем пост, который я занимаю сейчас, я не вижу. Мы находимся в эпицентре грандиозной структурной трансформации экономики»[193].

Потребность в эффективности имеет и другую сторону — она мешает технократам по-настоящему сплачиваться вокруг лидера. Поэтому ситуация с одобрением военной операции в Украине летом 2022 года напоминала скорее навязанный консенсус[194]: война не расколола элиту, но и не объединила ее вокруг Путина и его идей. Правящий слой воспринимал «специальную военную операцию» не в категориях морали, а через призму управляемости и результатов — и здесь все выглядело слабо. «Дуболомы криворукие, могли бы поаккуратнее, поберечь мирняк, смотреть, куда палят, время бомбежек выбирать»[195], «Дурак Дед, что нас в это ввязал. На что рассчитывал, непонятно. Но теперь-то что делать?»

Никто из моих собеседников не поддерживал вторжение в Украину. Но никто и не решился открыто об этом заявить: «Это ничего не изменит и никому не поможет. Да и страшно — вдруг посадят».

Финальный этап моральной карьеры потому и парадоксален, что может привести к противоположным исходам. С одной стороны — полная ассимиляция: человек достигает точки, где девиация стала нормой, а внутренний конфликт растворился под давлением среды. Мораль трансформирована, система принята. С другой стороны — если удается вырваться, уволиться, дистанцироваться, итогом становится аутсайдерство: возвращение к универсальным нормам и личной этике, но за счет утраты социальной встроенности, привычных ролей и «своих» — группы, частью которой являлся долгое время. Каждый случай индивидуален. Ни одна стадия не гарантирует следующую — на траекторию влияют как внешние обстоятельства, так и личная рефлексия. Структура давит, но выбор остается.

Рациональные заложники

После начала войны возвращение к универсальным нормам и этике оказалось почти невозможным, в том числе из-за того, что увольняться с госслужбы стало опасно. Высшие государственные чиновники и госменеджеры относились к такой возможности без иллюзий. Уже в марте пошли разговоры о том, что всех, кто уволится, запишут в предатели, а «век предателя недолог». Оперативно прикомандированные сотрудники Федеральной службы безопасности в госструктурах и компаниях рекомендовали присмотреться к недовольным, но не отпускать. По системе прошел сигнал максимально сохранять людей и убеждать их оставаться.

В каждой государственной структуре и госкомпании к 2022 году служил целый штат из прикомандированных сотрудников ФСБ. В коммерческих компаниях, которые тесно связаны с государством, бывшие эфэсбэшники еще и работали в корпоративных службах безопасности. Их основная обязанность — поддержка отношений с бывшими коллегами и умение «решать вопросики», то есть добиваться результата в обход формальных процедур за счет этих связей. Среди прочего прикомандированные отвечали за соблюдение режима доступа к чувствительной и секретной информации. После 2014 года номенклатура информации, которая считается чувствительной, расширялась с каждым годом. Соответственно, росло и влияние таких прикомандированных.

Где-то с 2015 года эти сотрудники также начали следить за моральным обликом госслужащих: куда те ходят, где отдыхают, с кем общаются, как относятся к президенту, как — к оппозиции, донатят ли Навальному, выходят ли на митинги. Составленные ими справки ложились на стол руководства, их копии отправлялись на Лубянку. Бывали случаи, когда прикомандированный сотрудник останавливал госслужащего в коридоре и как бы в шутку говорил: «Провокационно высказываетесь», намекая на комментарии или лайки в соцсетях. К 2022 году наличие прикомандированных и их деятельность воспринимались госслужащими и сотрудниками госкорпораций как данность и никого уже не удивляли.

«После начала военных действий, особенно когда стало понятно, что люди начинают увольняться, было рекомендовано присмотреться к недовольным, по возможности успокоить их и без веских причин не отпускать», — говорит чиновник, отвечающий за кадры в одном из министерств.

Способы удержания разнились. Заявление об увольнении могли согласовывать по несколько месяцев; руководство и прикомандированные чекисты угрожали проверками и запретом на выезд за рубеж; обладателей доступа к чувствительной или секретной информации просили сдать заграничные паспорта в отделы кадров; увольняющийся должен был пройти обязательную беседу с сотрудником ФСБ и так далее. Тех, кто уже уехал и продолжал работать из-за рубежа, требовали уволить и увольняли.

Руководство просило заместителей, если те приняли решение, уходить тихо — не писать постов в социальных сетях, не высказываться против войны и российского руководства. Но для публичных персон это требование невыполнимо: за ними следят журналисты и телеграм-каналы. Поэтому чем выше была должность у бюрократа или госменеджера, тем чаще планы покинуть должность превращались в целую специальную операцию. Например, увольнялись по болезни: обзаводились медицинскими заключениями, из которых следовало, что пациенту предстоит длительное лечение. Любой уход с должности заместителя директора департамента и выше в период 2022–2024 годов оборачивался тратой нервных клеток и результатом многочисленных договоренностей.

Не отпускали с работы не только россиян, но и иностранцев и лиц с несколькими гражданствами из советов директоров. Иностранцы начали попытки покинуть органы управления вскоре после начала войны, но корпоративные процедуры затягивались под разными предлогами. Окончательно расстаться с российскими компаниями многим директорам удалось только ближе к осени 2022 года. К этому моменту вступили в силу запреты США, ЕС и Великобритании своим гражданам оказывать консультационные и юридические услуги российскому бизнесу. Иностранцы стали угрожать публичными скандалами за затягивание процедур по расставанию.

Примечательно, что показательные кары за нелояльность и антивоенную позицию отсутствовали. Но среди высшей бюрократии доминирующей стала мысль, что увольнение может стать поводом для репрессий в отношении не только тебя, но и других: запретят выезд из страны, навредят близким или друзьям, отберут собственность и деньги, смешают с грязью в СМИ, обнулят все прошлые достижения. Даже мысль об уходе с должности считалась преступной, а сам поступок рассматривался как предательство.

«Да что тут говорить, это же cosa nostra. Каждый уход болезненно очень воспринимается. Никого не отпускают, потому что это демонстрирует распад системы и сплоченных рядов».

Бюрократы в целом осознавали себя заложниками сложившейся системы и, несмотря на моральные тяготы и ощущение ловушки, находили даже определенные плюсы в своем положении: «Пока ты в обойме и при должности, сохраняются все привилегии, а уровень жизни в Москве в целом довоенный».

Система, построенная на страхе и неформальных взаимоотношениях друг с другом, с коллегами, с Кремлем оказалась привычным и даже в определенном смысле комфортным пространством, выход за пределы которого был практически немыслимым.

В российской системе власти роли носят интерперсональный характер[196] — то есть формируются не абстрактно, а в результате устойчивых отношений между конкретными людьми. Эти роли и сама их организация необходимы для функционирования политико-административной системы: без них невозможно выстроить иерархию, обеспечить согласование решений и поддерживать управляемость. Однако такая структура оказывает и психологический эффект на участников. У бюрократов и госменеджеров служебная роль тесно переплетается с личными связями, ожиданиями начальства и нормами поведения внутри узкого круга. В результате соблюдение «роли» становится не только профессиональной обязанностью, но и способом сохранения статуса, доверия и принадлежности к системе.

Карьера и самоуважение чиновников сильно зависят от того, как к ним относятся окружающие. Это объясняет, почему даже желанная свобода после ухода со службы воспринимается негативно — ведь она означает потерю привычного положения среди элиты. Нобилей пугала потеря статуса, выпадение из тусовки влиятельных и уважаемых людей. Уход из системы без выхода на новую должность для них стал равносилен социальному самоубийству.

«Спустя десять дней после указа об освобождении от должности замолкает телефон, и всё. Будто ты остался на станции, а поезд уехал дальше. Довольно грустно», — рассказывал один из бывших министров, не получивших назначения после ухода с госдолжности. Другой собеседник формулировал это так: «Может быть, там, на воле, ты будешь лучше есть, но вся твоя внутренняя система ценностей базируется на том, что ты в системе, в тусовке. Оставить ее — все равно что еврея изгоняют из общины».

Чиновники и управленцы на уровне топ минус один-два, то есть заместители генеральных директоров и министров, а также директора департаментов во многом поладили с войной, потому что их руководители оставались на местах и демонстрировали уверенность. Пример начальства вдохновлял: если шеф не уходит, последние дни еще не настали. А в системе было принято демонстрировать лояльность если не Кремлю, то текущему руководству.

«Он (министр) не побежал, и я не побегу», — говорил один замминистра, который спустя полтора года после начала войны все же покинул госслужбу.

«Нельзя бросать начальницу, особенно в такой ответственный момент, — признавался центробанкир. — Она в буквальном смысле спасает страну и от санкций, и от политики Кремля. Ее нельзя оставлять наедине с этим вызовом».

Бюрократы любили повторять истории о том, что Анатолий Чубайс, топ-менеджеры Аэрофлота, авиакомпании «Победа» и другие руководители фактически бросили свои команды на произвол судьбы и растерзание ФСБ. Стратегия «спасайся сам» рассматривалась как неправильная и некрасивая по отношению к подчиненным.

Сохранение позиций руководства, общая атмосфера страха в сочетании с повышенным спросом на технократические компетенции, а также высокая оценка работы со стороны президента Владимира Путина — основные причины отсутствия массовых увольнений с государственной службы и из госсектора.

Без Netflix

Из лета 2022 года будущее не просматривалось, но настоящее в целом выглядело очень даже неплохим. Самое важное — руководство отметило успехи: экономика выстояла и не сломалась под санкциями, рубль крепок как никогда. Технократы считали себя наиболее востребованными среди российской элиты, и достижения экономического руководства, особенно на фоне провалов со стороны военных, только усиливали внутреннее чувство удовлетворения и гордости.

Понимание эффективности и возможности принести пользу для широких групп общества стало важным способом рационализации войны. «Разумеется, в глобальном смысле я ни на что и тут не влияю, но я нахожусь весьма близко. Может быть, я окажусь в нужный момент в нужном месте, чтобы сделать что-то правильное. Мотивация помочь людям, ну, я об этом думаю, но от аспекта жизни людей моя работа далеко. Сейчас моя роль в этом процессе никакая. Но все может измениться».

Стимулом для многих чиновников призыва 2010-х годов было именно решение нетривиальных задач, с которыми невозможно столкнуться в корпоративном мире, а также желание сделать бюрократическую систему более эффективной и удобной для людей. Забота о людях и уверенность, что государство право в своих действиях, породили необычный гибрид. В качестве примера такого гибрида можно привести действия экономического блока правительства, прежде всего Центробанка: максимально смягчить для обывателей последствия экономического шока, вызванного санкциями за войну с Украиной. Им это удалось.

Поллстеры[197] раз за разом фиксировали ответы, что война к лету 2022 года существенным образом не отразилась на быте россиян. Более того, укрепление национальной валюты до 50 рублей за доллар в общественном сознании стало подтверждением правильности курса Путина, а не симптомом глубокого нездоровья российской экономики. Успех экономистов и технократов в части смягчения последствий санкций во многом стал прологом к объявленной в сентябре мобилизации.

Другой способ рационализации новой реальности — обида на западные страны за санкции. Ресентимент распаляли все новые раунды ограничений, пропаганда, а также случаи дискриминации русских на Западе.

«Не, ну я, конечно, так-то войну как таковую не поддерживаю. И людей жалко, и не забыли мы ничего на этой Украине, и вообще глупо. Дурак Путин, что нас в это ввязал, на что рассчитывал, непонятно. Но теперь-то… Вот чего я этому Западу сделал? Вот меня-то за что чморить, за что у меня отбирать те двадцать тысяч фунтов, что я в Лондоне в 2005-м году заработал, горбатясь в английском банке, и которые с тех пор на английском счете лежали? За что меня «Нетфликса» лишать?»[198].

Примерно в таких формулировках к середине лета свое отношение к происходящему выражали молодые чиновники. Перед приходом на госслужбу они, как правило, трудились в иностранных финансовых или промышленных компаниях, там заработали свой первый капитал и приобрели иностранную недвижимость. С зарубежным опытом и дипломом делать карьеру в России было куда быстрее и сподручнее, чем в западных компаниях, а заработная плата и активы позволяли вести комфортный образ жизни и летать в Европу на выходные.

Большинство из них получили либо уведомление о прямой заморозке текущих счетов в зарубежных банках вследствие санкций, либо уведомления разной степени вежливости, смысл которых можно было свести к следующему: «Забирайте ваши деньги в течение ближайших месяцев и катитесь, куда хотите».

Знаменитое интервью[199] основателя «Альфа-Групп» Михаила Фридмана, запомнившееся массам из-за его жалоб на санкции, из-за которых у него нет возможности расплатиться с уборщицей, из России совсем не казалось смешным. Патриотические телеграм-каналы вовсю смаковали детали беседы. Она стала важным подтверждением тезиса о том, что совершенно неважно, сколько денег русский олигарх вложил на Западе и как он осудил войну. Все равно его санкционируют просто по факту наличия гражданства (отмечу, что Фридман родился в Украине) и связей с Россией.

«Если люди, которые руководят в ЕС, считают, что из-за санкций я могу обратиться к господину Путину и сказать ему, чтобы он прекратил войну, и это сработает, то, боюсь, у нас у всех большие проблемы. Это означает, что те, кто принимает это решение, ничего не понимают в том, как работает Россия. А это опасно для будущего», — говорил Фридман журналистам Bloomberg.

Технократы сочувствовали Фридману и другим подпавшим под санкции первой волны бизнесменам и чиновникам. В отличие от западных полисимейкеров и журналистов российские нобили не сомневались, что Фридман, Авен и другие санкционированные олигархи никак не могли повлиять на Путина и повернуть войну вспять.

«Только идиоты могут думать, что у нас олигархи могут указать Путину, что делать». «Что-то не помню, как осаживали [госсекретаря США] Пауэлла, когда он тряс пробиркой с иракским бактериологическим оружием, и массовых увольнений тогда тоже не было. А тут, видите ли, бросить все и уволиться, потому что Путин диктатор, надо, что ли?»[200]

Для существенной части нобилей выступление Фридмана стало одним из оправданий верности их выбора — оставаться на месте. Позже Фридман будет жить между Израилем и Москвой[201], а «Альфа-Групп» примет активное участие в создании законодательства об экономически значимых отечественных организациях[202]. Именно оно позволило правительству решением российского суда отчуждать российские «дочки» у иностранных холдингов из так называемых «недружественных юрисдикций» и заземлять их в России.

Товарищ Фридмана и сооснователь «Альфа-Групп» Герман Хан жаловался, что из-за блокировок не смог оплатить учебу детям. В итоге он забрал семью и вернулся в Россию[203]. Обеспеченные россияне массово столкнулись с проблемой обслуживания недвижимости, оплаты текущих коммунальных расходов, образования детей и ухода за пожилыми родителями. Это в наибольшей степени способствовало локализации элит внутри России и углублению антизападного ресентимента.

«Так что выхода нет, надо воевать дальше, кузькину мать с нефтью и газом Западу показывать, пока они там не будут готовы договариваться на нормальных условиях. Ну и да, поодиночке всех сотрут, надо теперь консолидироваться. Все эти истории про гуманное общечеловечество — это для мирных времен, а в военные все быстренько по национальным куреням собираются, на своих-чужих делят, причем именно что по паспорту», — цитировал в социальной сети Facebook свои беседы с московскими нобилями эксперт Центра Карнеги Сергей Вакуленко[204].

К концу лета сформировалась примерно следующая картина. Чиновники и госменеджеры продолжили, правда, уже в чуть менее авральном режиме спасать свои компании и экономику в целом. Они обосновались в Москве и Петербурге, одновременно активно работая над вывозом семей и родственников в государства, настроенные дружественно к российским паспортам. Те, у кого была возможность репатриироваться в Израиль, поспешили ею воспользоваться. У кого такой возможности не оказалось, принялись осваивать Объединенные Арабские Эмираты и страны Латинской Америки. Целые коммуны жен, детей и престарелых родственников российских бюрократов и бизнесменов обитают ныне в Дубае.

К тому моменту, когда коалиция западных стран начала угрожать вторичными санкциями финансовому сектору ОАЭ, богатые русские уже обзавелись там недвижимостью и счетами в местных банках. Они вовсю работали над созданием инфраструктуры, чтобы санкциями не накрывало как минимум их лично.

Принуждение к войне

К середине лета 2022 года в Кремле поняли, что текущих военных сил не хватает ни для успеха военных действий, ни для нормального закрепления на оккупированных территориях. Российские войска потеряли инициативу и начали увязать, требовались свежие силы для удерживания участков фронта, а взять их оказалось неоткуда. При всем том Путин запретил отправлять на войну срочников и, несмотря на уговоры военных, не торопился объявлять мобилизацию.

Слухи о мобилизации будоражили российское общество с самого начала войны. Не проходило и недели, чтобы в информационном пространстве не появлялась очередная сплетня о том, что власти таковую готовят. Мобилизации боялись даже больше, чем самой войны, так как она напрямую касалась людей по всей стране.

В марте на слухах о всеобщей мобилизации и закрывающихся границах из России уехали десятки тысяч людей. В публичной плоскости кремлевские обитатели предпочитали не замечать проблемы, однако изнутри обсуждали, что всеобщая мобилизация мужского населения может привести к непредсказуемым политическим последствиям. Их старались избегать, так как по-прежнему не было ясности, сколько Путин хочет воевать и как далеко готов зайти с эскалацией.

Однако фронт требовал своих жертв, и Кремль придумал промежуточное решение: переложить проблему с больной головы на здоровую. На одном из совещаний в политическом блоке администрации президента губернаторам и государственным компаниям — крупнейшим работодателям в России, спустили, как рассказал участник совещания, госзадание стимулировать работников записываться в добровольцы «в количестве до 10 % от списочной численности работникам мужского пола».

К этому моменту на фронте воевали две основные силы: регулярная армия и ЧВК «Вагнер» Евгения Пригожина; обе активно вербовали добровольцев. Российским регионам приказали не отставать, и губернаторы начали создавать собственные добровольческие батальоны для участия в войне в Украине. К августу 2022 года их число перевалило за 40[205].

На самом деле практика создания «именных» региональных подразделений началась задолго до войны. Первопроходцем в этом деле стала Чечня. Наиболее известны чеченские формирования «Ахмат», названные в честь Ахмата Кадырова. Их бойцы подписывали официальные контракты с Минобороны России, получая статус контрактников и солидные выплаты: от 130 до 300 тысяч рублей в месяц[206], а также дополнительные деньги за участие в наступательных действиях.

Вскоре после совещания в администрации президента в Санкт-Петербурге появились отряды «Кронштадт», «Нева», «Павловск», в Чувашии — «Атал», а в Якутии еще раньше — «Боотур». Наполняли их не только желающими, но и простимулированными сотрудниками госкомпаний. Предприятиям предписывалось побуждать работников записываться в добровольцы региональных батальонов всеми доступными способами: сулить всевозможные персональные льготы, корпоративные кредиты на покупку автомобилей и квартир, повышенные премии и выплаты. Корпорации обязали сохранять за добровольцами рабочее место, а в случае травмы или гибели — выплатить родственникам компенсацию.

Вопрос о том, что потом делать с вооруженными и организованными людьми с боевым опытом и психологическими травмами, губернаторов беспокоил куда меньше, чем текущие задачи войны и необходимость закрыть поручение Кремля. «Какое-то людоедство: не просто отправь человека умирать, но и заплати ему за это из прибыли, — кипятился руководитель госкомпании после такого совещания. — Как это вообще выглядеть должно? Иван Иваныч, возьми в руки автомат, а я тебе миллион дам?»

Однако, несмотря на общее раздражение, никто уже не думал перечить. Более того, информация даже не утекла в независимую прессу, как это случалось раньше в случаях недовольства элит. Внутри корпораций были розданы поручения. Ответственные заместители отправились искать людей в кремлевские добровольческие батальоны. У них такое задание если и вызывало негативную реакцию, то где-то глубоко внутри.

Позже российские власти позволили крупным компаниям создавать собственные ЧВК. Так, в феврале 2023 года премьер Мишустин своим распоряжением разрешил «Газпромнефти» создать частную охранную организацию якобы для охраны собственных объектов. На самом деле это форма корпоративного участия в войне — компании закупали оружие и снаряжение, занимались обучением и тренировкой наемников.

«Те люди, которые имеют деньги, считают, что это офигенная тема сейчас — собрать ЧВК. Поэтому они начинают плодиться. Газпромовская ЧВК “Поток“, ЧВК [миллиардера Андрея] Бокарева, ЧВК “Редут“ — каждой твари по паре», — говорил в одном из интервью Пригожин, не скрывая презрения[207].

Наемники из других ЧВК воевали вместе с вагнеровцами под Бахмутом. А весной 2023-го налоговая служба России внесла в реестр юридических лиц Государственное унитарное предприятие (ГУП) «Добровольческий батальон имени П. А. Судоплатова»[208]. Воюющую в Украине компанию признали власти оккупированной части Запорожской области, хотя создавать такие вооруженные формирования российский закон разрешает только министерству обороны. Впервые ЧВК официально зарегистрировали как бизнес.

Официально называя войну в Украине специальной военной операцией, Кремль сам загонял себя в ловушку. Спецоперация в массовом сознании все больше превращалась в что-то локализованное и проводимое отдельными силами. Это значило, что под нее не нужно отвлекать существенные ресурсы. В результате военные и ЧВК стали часто сталкиваться с отказами местных предпринимателей вне очереди ремонтировать подбитую и сломанную технику, передавать и заказывать детали. Без решения этих вопросов было невозможно наладить снабжение фронта.

Тогда депутаты предложили законопроект, обязывающий[209] предприятия участвовать в обеспечении специальных военных операций за рубежом. Законопроекты Госдума умеет рассматривать моментально, если нужно для дела государственного. Бизнес даже пикнуть не успел. Документ за неделю прошел три чтения и две палаты, а еще спустя шесть дней его подписал Путин. Правительство получило возможность устанавливать особые меры в экономике, включая временную расконсервацию мобилизационных мощностей и объектов, а также разбронирование материальных ценностей государственного резерва.

Новый закон сделал возможным обязывать предприятия независимо от формы собственности заключать контракты на поставку товаров, выполнение работ и оказание услуг в рамках государственных оборонных заказов. Кроме того, теперь сотрудников таких предприятий стало возможно привлекать к работе в ночное время, выходные и праздничные дни. Закон также позволил менять трудовые договоры и временно переводить работников на другие должности без их согласия.

«Все для фронта, все для победы. Твои ремонтники уходят в Минобороны, а меня потом еще за невыполнение коммерческого плана выебут», — ругался СЕО госкомпании.

Любопытные изменения наступили даже в сфере лингвистики. Слово «война» фактически исчезло даже из приватных разговоров. Навязываемый Кремлем термин «спецоперация» тоже не прижился. Правящий слой чаще всего употреблял выражения «эти события», «после 24», «после февраля». Самоцензура, с одной стороны, говорила о том, что люди опасаются репрессий и обвинений в «распространении фейков»; с другой — об адаптации. Оказалось, что если исключить из новостного фона боевые действия, убитых и раненых, миллионы мигрантов с украинской и российской сторон, то можно поддерживать иллюзию обычной жизни в неспокойном мире.

Такое использование эвфемизмов социальные антропологи называют «некроязом» — мертвым языком, который не должен вызывать сильных эмоций. Это тип языка, которым разговаривают администрация президента, чиновники из политической элиты, представители власти, силовых структур, журналисты, обязанные писать им в официальных государственных СМИ. И это язык, который мертвый в двух смыслах, объясняет[210] антрополог Александра Архипова: «Во-первых, они пишут фразы, которые не должны вызывать никаких специальных эмоций, то есть Мария Ивановна, которая слушает сообщения РИА “Новости”, ни в коем случае не должна слышать опасных слов, которые ее триггерят. Она слышит не слово “взрыв”, а слышит слово “хлопок”. То есть те слова, которые не вызывают никаких эмоций, ведь эмоции убивают. А во-вторых, это язык говорения о смерти».

К некроязу относится как официальный термин «специальная военная операция», так и распространенные «эти события». Разделение на своих и чужих происходило, в том числе, по использованию этих слов.

Кроме того, язык способствует возведению стены из когнитивных заблуждений: «нас там (за пределами России) все ненавидят»; «меня или моих близких посадят за инакомыслие»; «мы никогда не узнаем, что на самом деле происходило 24 февраля на границе» и тому подобных. Эти заблуждения ускоряют адаптацию к новым условиям, вживанию в контекст.

В итоге спустя полгода после начала полномасштабного вторжения в Украину консолидации элит вокруг Путина так и не произошло ни на высоком, ни на низовом уровне. Желание добиться практических результатов помешало технократам и нобилям объединиться вокруг лидера. С этой позиции решение начать военную операцию оказалось неудачным, так как поставленные цели не были достигнуты быстро и эффективно.

Но принятие новой реальности постепенно наступало на всех этажах вертикали. Чиновники и госменеджеры стали впадать в свойственный русскому человеку фатализм: «Я вот тут вот беженцам помогаю, деньги даю. Но воевать все равно надо, нет у нас другого выхода теперь. Даже если Путина не будет, даже если Навальный президентом станет — никуда эта ситуация не денется».

К осени правящий слой окончательно свыкся с мыслью, что война — это надолго. Привыкли и к связанной с этим неопределенности: поняли, что, вероятно, даже самому Путину неизвестно, сколько еще продлится война.

Стало отчетливо ясно, что, пока Путин у власти, никаких позитивных изменений не предвидится. Главное, чтобы не стало хуже, полагали нобили.

Перспективы санкций все еще пугали, но уже значительно меньше. По крайней мере, все понимали, что западные страны не планируют прекращать их вводить, а российские власти, напротив, прилагают усилия, чтобы своих граждан от них скрывать. Компаниям разрешили не публиковать отчетность, данные о составах советов директоров и правлений; отредактировать всю публичную информацию, если она может привести к риску ограничений. Корпоративная прозрачность, которую в России пытались построить с 2010-х годов, окончательно накрылась западными санкциями и мерами противодействия им.

Уровень жизни как будто бы прекратил ухудшаться. Некоторые товары, исчезнувшие в начале войны, вернулись на полки, а такая подсанкционная продукция, как европейские вина и «тяжелый люкс» — верхняя одежда, обувь, сумки и ювелирные изделия известных брендов, — никуда и не пропадали. Московские элитные бутики перешли на работу под клиента: вместо вечеринок с шампанским примерки за закрытыми дверьми и с пожарного входа, пока на центральной двери висит замок. Баеры разослали клиентам подробные опросники. Вооруженные новыми данными от размеров белья до цветов и типов ткани, которые подойдут состоятельным клиентам, они скупали коллекции в Милане и Париже, а затем привозили их через Казахстан в Россию.

«Конечно, стало дороже, но не ходить же в обносках?!» — риторически вопрошала ведущая государственного телеканала.

Возможности ездить за границу, в том числе в Европу, сохранялись у большинства за исключением тех, кто оказался под персональными санкциями, и высокопоставленных чиновников, которым выезд за границу нужно согласовывать с руководством и ФСБ. Стало сложнее логистически и непросто с визами, но к трудностям тоже относились философски. К тому же в 2022 году у нобилей сохранялись свежие воспоминания о жестких ограничениях времен пандемии: всего два года назад ездить куда-либо вообще не было возможности. А затем изобрели «прививочные туры» — поездки в страны, где прививали иностранцев одобренными на Западе вакцинами, чтобы получить возможность въезжать в ЕС и США.

Изоляция от последствий нападения на Украину по механике схожа с коронавирусной. Оба случая представляли собой стрессовую ситуацию для экономики и системы управления, включающую сложности с передвижениями и рационализируемые ограничения свободы. Технократы уже знали, как вести себя в подобных случаях.

В сентябре 2022 года наиболее рациональным и социально одобряемым поведением чиновников и госменеджеров стало продолжение адаптации регулирования и бизнеса под новые условия. Внешне все выглядело как обычно. Более того, президентский фонд «Росконгресс» с помпой провел во Владивостоке очередной экономический форум.

Дьявол, как всегда, скрывался в деталях: госбанк «Сбер», обладающий крупнейшей филиальной сетью в России, обещал перевести свои банкоматы на Linux; обсуждавшиеся на различных площадках инвестиции касались исключительно импортозамещения и расширения транспортных коридоров на Восток.

Правящий слой научился абстрагироваться от военных новостей. Украинская армия перешла в результативное контрнаступление, российские военные ушли из-под Харькова, но это нобилей не пугало. Это выглядело логичным: ведь Украине помогает весь мир, а российская армия оказалась второй в мире только на бумаге и в роликах Минобороны.

Значительно больше разговоров, чем отступление Вооруженных сил России, среди исполнительной власти вызывала поездка[211] Путина на саммит ШОС[212], где он заранее приходил на встречи с лидерами Турции, Кыргызстана, Азербайджана и Индии. Проведшие множество часов в ожидании Путина нобили не без злорадства пересылали друг другу видео переминающегося с ноги на ногу Путина, ожидавшего турецкого президента Реджепа Тайипа Эрдогана. Поездка породила множество разговоров о том, что «царь сдал» и влияние российского президента тает, однако дальше перешептываний дело не пошло.

Мобилизация

Сложившуюся иллюзию нормальности сломала мобилизация, которую Владимир Путин объявил утром 21 сентября. Это выступление произвело эффект разорвавшейся бомбы. По шоковому воздействию это событие, пожалуй, можно поставить на второе место после самого начала войны, а в некоторых аспектах и на первое. Грозная тень внезапно накрыла все российское общество, которое уже приноровилось воспринимать войну как нечто далекое.

Примечательно, что буквально неделей ранее Кремль отрицал[213] необходимость мобилизации. Но 21 сентября российский парламент одобрил законопроект, ужесточающий наказание за ряд воинских преступлений, включая дезертирство, порчу военного имущества и неподчинение в период мобилизации или в боевой обстановке. Сам указ Путина о мобилизации вышел на следующий день.

Эти шаги представляют собой хрестоматийный пример того, как в Кремле принимают и реализуют серьезнейшие политические решения. К мобилизации оказался не готов никто: ни армия в лице Минобороны и многочисленных военных комиссариатов, ни федеральные и региональные власти, ни бизнес. Все делалось буквально с колес, «шилось на живую нитку».

Подписанный Путиным 21 сентября указ о мобилизации был максимально расплывчатым и, по сути, отдавал на откуп министерству обороны все мобилизационные вопросы. В своем обращении к нации Путин так и сказал, что согласился с предложениями военных, поэтому и на них вся ответственность. Кроме того, в документе оказались скрыты важнейшие данные: так, седьмую статью, в которой, предположительно, называлось требуемое для мобилизации количество людей, засекретили.

Такого хаоса российская система управления не припомнит. Полиция и военные хватали людей на улицах и тащили в военкоматы, на предприятия пришли распоряжения срочно сдать всех военнообязанных мужчин. Повестки получили лица, не подлежащие призыву: пенсионеры, студенты, люди с инвалидностью. А уж про военный опыт даже не заикались, мели всех подряд.

В различных городах России прошли протесты. В Москве и Санкт-Петербурге сотни людей вышли на улицы, выражая несогласие с решением властей. Полиция жестко разгоняла демонстрации, задерживая участников. По данным правозащитной организации «ОВД-Инфо», только 21 сентября были задержаны более 1400 человек. В некоторых случаях задержанным прямо в отделениях полиции вручали повестки в военкомат.

Российские чиновники и законодатели продолжали утверждать[214], что принятый законопроект вовсе не означает неминуемость мобилизации. Это стало очевидным признаком того, что Кремль принял решение без предварительных разъяснений для тех, кто непосредственно отвечает за реализацию законодательства. Закон провели сверху вниз — без обсуждения и без четкого понимания на местах, как именно он должен работать. Разрядить обстановку властям не удалось даже спешной организацией культурно-массовых мероприятий. Так, бюджетников согнали на Манежную площадь в Москве на концерт в поддержку аннексии «ЛНР» и «ДНР». Люди с кислым видом слушали песни Чичериной, хвалу Путину и на камеры радовались мобилизации, хотя присутствующие мужчины не торопились записываться в ряды военнослужащих.

Хаос затронул даже аппарат правительства, где, как оказалось, стол военного учета что-то не так документально оформил и какие-то документы до военных не донес. В итоге чиновникам пришли повестки.

Первые формализованные инструкции от министерства обороны о том, как бюджетный сектор и бизнес должны вести учет военнообязанных, появились только спустя полтора месяца, в ноябре. До них подобный учет велся кое-как или не велся вовсе за полным отсутствием необходимости: последнюю мобилизацию объявляли в 1941 году в Советском Cоюзе.

Чтобы объяснить необходимость мобилизации, Кремлю пришлось перепридумать собственный нарратив о войне. Если в феврале 2022 года речь шла о специальной военной операции — хирургической процедуре по освобождению земли от «украинских нацистов», которую проводили исключительно силами профессиональной армии, — то мобилизация требовала совсем иных обоснований. Теперь они звучали так: во-первых, НАТО угрожает России, и, во-вторых, Россия может столкнуться с ядерной атакой[215].

Фактически мобилизация придала происходящему новое онтологическое основание. Из «СВО» война превратилась в священную борьбу за выживание российского государства или даже шире — «российской цивилизации», как ее понимали кремлевские идеологи. В новом нарративе Россия держала оборону от Запада, который через Украину пытался «стереть с лица земли русскую нацию».

Обсуждать адекватность новых тезисов с президентом желающих не нашлось, но изменение нарратива не встретило понимания среди правящего слоя. Для нобилей это все еще была война Путина, которая зашла слишком далеко, но раз уж ввязались, то хорошо бы не проиграть. Кроме того, они считали логичным, что для возможной победы требуются дополнительные человеческие ресурсы. Однако массовая (хоть Кремль и называл ее упорно «частичной») мобилизация и связанный с ней хаос стали еще одним напоминанием для технократов, что отсидеться в стороне не получится: прямо или косвенно, война должна коснуться всех.

«Даже если ты штампуешь оружие и ремонтируешь танки, то все равно будешь унижаться перед Минобороны, выпрашивая бронь для айтишников. Откуда им, дуболомам, знать про АСУшки [автоматизированные системы управления предприятием] и CRMки [системы управления взаимоотношений с клиентами]». «У нас гребли всех, до кого могли дотянуться. Просто пришла пачка повесток по старому списочному составу сотрудников предприятия».

Нобилей беспокоили и общественные настроения. Напуганные работники и их семьи осаждали отделы кадров в поисках информации и попытках добыть себе бронь. Как обычно бывает в ситуациях, когда никто ничего не знает, любая информация обрастала странными деталями и трансформировалась до неузнаваемости.

«Жена одного сотрудника влетела к кадровикам и чуть не поколотила там людей, потому что якобы ее мужа с рабочей группой инвалидности мобилизовывали. Люди, конечно, его (Путина) никогда не простят. Такие общественные раны не заживают», — говорил госбизнесмен. Разумеется, никаких рекомендаций и методичек о том, как успокаивать людей и разъяснять им текущий момент, из администрации президента не прислали. Это по умолчанию не считалось кремлевской проблемой.

Еще одним поводом для тревоги стал финансовый вопрос. «Объявлена мобилизация, а денег на нее в бюджете, естественно, не запланировано»: их не было ни в федеральном, ни в региональных, ни в корпоративных бюджетах.

В принципе, такая ситуация для бюрократов и госбизнеса не была в новинку. Еще во времена пандемии Владимир Путин взял за привычку объявлять о «нерабочих днях с сохранением заработной платы», не особо советуясь с экономическим блоком правительства и крупнейшими работодателями. «Президент может неожиданно заявить. Жест широкой души, так сказать. А потом начинается лихорадочный поиск [денег на его выполнение] — откуда их выдернуть», — жаловался журналисту «Медузы» высокопоставленный чиновник[216].

Перечить президенту все равно никто не собирался: даже в случае самых неожиданных решений главы государства у бюрократов к 2022 году выработалась устойчивая привычка молчать. Некоторые не делали этого из карьерных соображений — зачем спорить, если можно потом замотать исполнение. Многие боялись: «уже после посадки Улюкаева все стало понятно».

В новом сеттинге повторялась история двухлетней давности с выходными днями. Отсутствие внятных документов и критериев мобилизации заставили и чиновников, и бизнес спешно формировать механизмы взаимодействия «власть — бизнес» по аналогии с теми, которые существовали в пандемию. Прежде всего речь шла о скорости коммуникации. На смену межведомственной переписке пришли оперативные чаты для обмена информацией в мессенджерах с другими бизнесменами и чиновниками, подготовка списков, совместное обсуждение и выработка критериев брони. Мессенджеры, конечно, были зарубежными. Свой, защищенный от врагов, «технологически суверенный» сервис для мгновенного обмена сообщениями в России не создали до сих пор.

Чиновники и бизнесмены потянулись в Кремль, но на этот раз как отраслевые лоббисты. Айтишники, фармкомпании, медиа, промышленность, банки и даже участники «общественно значимых» кинопроектов[217] нуждались в брони или хотя бы отсрочке от мобилизации. Причем действовать надо было быстро — повестки продолжали приходить людям пачками.

Напуганные молодые мужчины покидали Россию всеми возможными способами. В аэропортах и погранпереходах сформировались гигантские очереди. Современная Россия никогда не видела ничего подобного. Помимо прочего, это создавало реальные экономические проблемы — работать стало буквально некому.

Пока весь мир наблюдал за живой пробкой на КПП «Верхний Ларс»[218] на границе с Грузией и читал многочисленные свидетельства уехавших, о паникующем от мобилизации населении наконец-то решились рассказать Путину. Реакция президента была шокирующей. Он высказал утверждение, что недовольных подогревают западные спецслужбы. «Оказалось, именно на их деньги сформирована информационная кампания, а на самом деле русский человек готов на большие жертвы, чтобы выполнить долг перед родиной», — рассказал ошеломленный участник беседы с президентом.

Российский президент считал, что масштабы мобилизации невелики и не станут существенным дестабилизирующим социальным фактором. Кроме того, власти пытались как могли подсластить пилюлю.

Только после объявления о мобилизации стало очевидно: в российском законодательстве множество неясностей, затрагивающих интересы различных социальных групп и секторов экономики. Особенно остро встал вопрос о правах тех, кто имеет ипотеку или рискует потерять работу при призыве. Минобороны официально признало[219]: мобилизованные лишаются трудового статуса, но все равно обязаны продолжать выплаты по кредитам[220]. Председатель комитета Госдумы Андрей Картаполов прямо заявил, что отсрочек не будет — даже для тех, кто отправлен на фронт.

Чтобы смягчить удар, некоторые общественные деятели и чиновники начали продвигать инициативы социальной защиты. Маргарита Симоньян предложила ввести для мобилизованных амнистию по долгам[221], но позже уточнила, что это лишь личная позиция, а не готовое решение. На смену ей пришли более реалистичные предложения: заморозка выплат по займам и гарантии сохранения рабочих мест[222]. Партия «Единая Россия» пообещала[223] закон, защищающий трудовые права мобилизованных, а сенаторы Турчак и Клишас внесли в Госдуму проект о кредитных каникулах для участников войны с Украиной[224]. Правительство, в свою очередь, обязало работодателей сохранять за мобилизованными их позиции, а Минобороны было вынуждено исключить из призыва некоторых дефицитных специалистов.

Политический блок администрации тоже не бездействовал, запустив информационный флешмоб в поддержку мобилизации: популярные блогеры постили ролики следующего содержания: «1 % — без паники»[225]. Это отсылка к словам Сергея Шойгу о том, что в российскую армию призовут «всего 1 %» от 25 миллионов человек, которые составляют «мобилизационный ресурс». Отправлявшихся на фронт сравнивали с одним мармеладным мишкой или картошкой фри (1 % от упаковки мармеладок или порции картофеля), одним зубом из 32 зубов во рту, небольшим квадратом просторной набережной в Хабаровске[226].

Насильственный призыв на войну сотен тысяч россиян стоил президентскому рейтингу 6 %, однако кремлевское начальство это не смущало. «А с нас спрашивают: почему упало, а как повысить?» — жаловался собеседник, работающий с администрацией президента[227].

В регионы ушло указание: план по набору людей — личная ответственность губернаторов. Здесь Кремль вновь прибегнул к проверенной тактике — делегировать ответственность на местах. Как и в период пандемии коронавируса, бремя исполнения непопулярного решения о мобилизации возложили на региональные власти. Губернаторы возглавили призывные комиссии и стали отвечать за темпы и качество мобилизации в своих субъектах. Власти Воронежской, Курской и Липецкой областей вообще запретили военнообязанным покидать регионы. Другие губернаторы старались смягчить удар: вводили дополнительные выплаты мобилизованным[228], подчеркивали поддержку их семей. В отдельных регионах чиновники шли еще дальше — отправляли на фронт заместителей губернаторов, как это произошло на Камчатке[229], или своих родственников, как в случае с сыном[230] главы Крыма Сергея Аксенова, — демонстрируя тем самым: «Мы с вами».

Модус напоминает ковидную модель: центр спускает директиву, регионы отвечают за исполнение, ошибки перекладываются с одного уровня на другой. Губернаторы винят военкоматы, Минобороны — регионы, решения корректируются на ходу, создавая ощущение хаоса.

Уже в первые недели стало ясно: система буксует. Например, нужно было не просто выполнить план по людям, но и найти на него финансы: чтобы хоть как-то снизить градус народного недовольства, регионам рекомендовали поддержать мобилизованных деньгами.

«Мы видим, что часть регионов, например, Кемеровская область дает 200 тысяч рублей на поддержку. Красноярский край — 100 тысяч. Та же Новосибирская область, Омская и Алтайский край такого решения не приняли с учетом определенных проблем с бюджетом. У нас в Омской области дефицит бюджета более 13 миллиардов рублей. Да, понятно, что уровень бюджетной обеспеченности Москвы позволяет выплачивать бойцу по 50 тысяч рублей в месяц. Как вы видите, другие регионы такой возможности не имеют», — говорил губернатор Александр Бурков[231].

Другие губернаторы тоже счастьем не лучились. Порядок воинского учета везде был разный, но бардак царил повсеместно. Военкоматы вели себя нагло и агрессивно, буквально охотясь на людей, населению все это не нравилось. «А кто виноват? Конечно, губернатор».

В этой ситуации многие чиновники вспомнили историю с пенсионной реформой в 2018 году. К тому моменту власти обсуждали повышение пенсионного возраста уже много лет, однако до последнего момента официально не анонсировали предстоящие изменения. Чиновники боялись обвалить рейтинг Путина перед президентскими выборами, которые должны были пройти в марте.

В результате до выборов никто ничего в публичном поле не обсуждал, и лишь в середине апреля, незадолго до переназначения на пост премьера, Дмитрий Медведев заявил, что решения по вопросу изменения пенсионного возраста давно назрели. А уже затем, в начале мая, сообщил, что правительство в самой короткой перспективе подготовит и внесет в Госдуму соответствующий законопроект. При этом Медведев, комментируя вопрос пенсионного возраста, тщательно избегал слова «повышение».

То, что анонсировал непопулярное решение президента куда менее популярный премьер, должно было способствовать сохранению рейтинга Путина. Но попытка переложить ответственность за реформу на правительство в глазах населения провалилась. Одобрение правительства и премьера, парламента и партии власти за один месяц снизилось сразу на 10–12 процентных пунктов, рейтинг президента упал почти на 15 пунктов[232]. Такого масштабного одномоментного провала не случалось за все время путинского правления. На внутренних совещаниях в снижении рейтингов винили именно чиновников. «При слове “рейтинги“ люди [в правительстве] вздрагивают до сих пор»[233].

К 2022 году сформировалась устойчивая практика: Путин принимал решение, минимально советуясь с окружением, а дальше вся система бросалась его выполнять, стараясь минимизировать ущерб имиджу президента. Так вышло и с мобилизацией. «Каждые 48 часов происходит какая-то херня, никто толком ничего не понимает. До исполнителей все доводится в последний момент», — описывал рабочий процесс один из участников событий[234].

Кроме прочего, нобилей тревожило и бегство специалистов. Война России против Украины привела к самой массовой миграционной волне за последние 30 лет и пятой по счету в российской истории. Два главных пика этой волны пришлись на февраль-март (начало полномасштабного вторжения) и собственно мобилизацию. По самым консервативным оценкам, Россию безвозвратно покинули 650 тысяч человек[235]. Уехало значительно больше, но десятки тысяч по разным причинам вернулись домой.

По отношению к рабочей силе кажется, что 650 тысяч небольшое число — всего 0,85 %. Однако уехавшие — это, как правило, молодые люди с высшим образованием и активной жизненной позицией. Они работали в сферах интеллектуального труда: собственный бизнес, информационные технологии, наука и анализ данных, культура и искусство.

В коммерческом секторе руководители проектов и целые команды срывались с мест и уезжали без предупреждения. На требование члена правления госбанка вернуться руководитель цифрового направления послал его к черту и предложил отправить его трудовую книжку в военкомат[236].

Даже в государственном секторе опустели офисы. Наплевав на необходимость согласовывать выезды за границу, молодые люди разъехались в Казахстан, Армению, Турцию — всюду, куда можно было быстро улететь. Госслужба опомнилась достаточно быстро: уехавших под страхом увольнения заставили вернуться. Кроме того, чиновники быстрее всех договорились о бронировании.

Новые эмигранты стали для Кремля серьезной головной болью. Во-первых, очереди на КПП «Верхний Ларс» подрывали нарратив о сплочении и единстве нации. Во-вторых, из-за сильных горизонтальных связей они быстро объединялись в сообщества и противодействовали пропаганде.

Но, несмотря на утечку мозгов, Кремль воздержался от мер по ограничению выезда вроде введения выездных виз, видимо, считая, что аналогичные действия СССР и ГДР во времена социализма принесли больше вреда, чем пользы. В немалой степени в Кремле также рассчитывали, что, в отличие от «третьей волны» эмиграции времен холодной войны, Запад вовсе не готов гостеприимно раскрывать двери для волны пятой.

Мобилизация подстегнула «интерес» россиян к войне. По подсчетам «Левада-центра»[237], 29 сентября внимание к событиям в Украине проявили 66 % респондентов (максимальное значение за все время войны). Наряду с этим выросла текущая обеспокоенность событиями в Украине (56 %). Число тех, кто считает, что необходимо впервые провести мирные переговоры, превысило число тех, кто считает, что военные действия должны продолжаться. Опрос также показал резкий рост негативных настроений: 47 % респондентов заявили, что испытывают «тревогу, страх, ужас», 23 % — шок, 13 % — гнев и 11 % — подавленность и оцепенение. Лишь 23 % опрошенных испытали «гордость за Россию», и всего 6 % почувствовали воодушевление.

Вместе с ростом тревоги социологи подметили и повышение общественного недовольства действиями властей. Однако оно было недостаточно сильным, чтобы побудить людей, преодолевая страх перед репрессивной машиной, выйти массово протестовать. Спустя месяц уровень одобрения работы Путина и властей вернулся к «нормальным» значениям.

О том, что мобилизация якобы закончилась, элиты узнали так же внезапно, как и о ее начале: Шойгу доложил Путину, что власти мобилизовали необходимые 300 тысяч человек, больше пока не требуется[238].

Мобилизация вводилась формальным документом — указом президента, после подписания которого появилось множество связанных с ним нормативных актов. Указ об окончании мобилизации не подписан до сих пор.