Соучастники. Почему российская элита выбрала войну

Потрясения и репрессии

Чтобы лучше оценить масштабы шока от начала войны, следует вспомнить, каким было экономическое самочувствие России в начале 2022 года.

К 24 февраля государство подошло в хорошей форме: ВВП в первом квартале увеличился на 3,5 % в годовом выражении, зарплаты граждан, кредитование и ипотека росли. Население, уставшее от ковида, активно тратило, восстанавливались туризм и перевозки. Безработица находилась на исторически низком уровне. Главными внешними рисками для России считались ужесточение денежно-кредитной политики развитыми странами, а также возможные новые штаммы коронавируса.

Военные действия против Украины и последовавшие за ними западные санкции в считаные дни изменили эту благоприятную картину. Отток средств из банковской системы за первые две недели войны превысил два триллиона рублей (более 23 миллиардов долларов). И власти, и обычные граждане спасали все нажитое, перекладывая из банков под матрасы: редкий случай слияния верхов и низов в недоверии к финансовой системе. Это типичное поведение людей в кризис. Советские травмы, связанные с национализацией вкладов и обесценением денег, оказались одинаково сильными и у чиновников, и у обычных людей.

Утекающие в прессу прогнозы экономического спада от 8 до 14 % ВВП в год сформировали тревожные ожидания экономического коллапса: казалось, что он буквально стоит на пороге.

Ответные действия Центробанка и правительства были молниеносными[79], и, как потом показало время и многочисленные оценки международных организаций, правильными с точки зрения спасения экономики. Власти отреагировали комбинацией запретов на вывод и физический вывоз валюты из страны для россиян и нерезидентов (иностранных компаний, пенсионных и хедж-фондов), обязательством для экспортеров продавать 80 % валютной выручки в течение трех дней после ее поступления на счета и закрытием биржи. Чиновники действовали буквально вслепую: поступающую в страну валюту и прогноз по выручке пересчитывали вручную, обзванивая экспортеров.

Повышение ключевой ставки сразу до 20 % — это ведро со льдом, которое остановило «набег на банки». Вслед за ЦБ коммерческие банки подняли ставки по депозитам: деньги стало выгоднее оставлять в банке под проценты, чем прятать под матрас. Резкий рывок ставки также послал сигнал рынку, что ЦБ готов к самым радикальным мерам. Ограничения на движение капитала в буквальном смысле заперли валютную ликвидность внутри финансовой системы России, поддерживая ее стабильность. Доступные правительству остатки резервов не пришлось тратить на выплаты убегающим из России нерезидентам. Отсутствие серьезных проблем в банковской системе и «заморозка» нерезидентов не дали экономике завалиться на бок. Это также стабилизировало ожидания внутри России: появилась надежда, что можно выдержать экономический натиск.

Обратная сторона этой краткосрочной победы — ограничения на движение капитала, отказ от которых Эльвира Набиуллина раньше называла своим важным достижением. Ограничители, от которых более десятилетия пытались избавиться, превратились в защитный периметр финансовой системы, сохраняющийся и сейчас, когда я заканчиваю эту книгу. По мере необходимости возможно ужесточение или ослабление, но на их отмену, пока «заморожены» российские резервы, власти вряд ли пойдут. Фактически ЦБ и Минфин ввели экономику в искусственную кому.

Примечательно, что для властей предержащих самыми страшными в тот момент оказались не расширяющиеся санкции США и Европы, а запрет родного Центробанка снимать со счетов валюту. «Телефон разрывался: сенаторы, депутаты, губернаторы просили помочь и отдать деньги со счетов. Я говорил: “Принесите разрешение от Набиуллиной, и тогда все отдам”», — вспоминает госбанкир.

Еще в начале марта была надежда, что боевые действия не продлятся до конца месяца. Артикулировалась уверенность, что можно будет вернуться к прежнему образу жизни, а поставки недостающих товаров восполнятся через Китай и Индию.

За первый месяц военного конфликта не случилось массового исхода не только чиновников и государственных менеджеров, но и крупного бизнеса. Как и представители власти, предприниматели или молчали, или в лучшем случае ограничивались нейтральными фразами, что они за мир. Так, ветеран американских санкционных списков, миллиардер Олег Дерипаска назвал войну «безумием», нефтяной гигант «Лукойл» робко призвал прекратить войну. Вот, пожалуй, и все.

И бюрократы, и бизнесмены избегали даже неформального общения по теме войны. «Все ждали репрессий, и они, в общем-то, наступили».

Показательны в этом смысле истории главы «Аэрофлота» Михаила Полубояринова и основателя лоукостера «Победа» Алексея Калмыкова. Последнего угораздило[80] 22 февраля улететь на праздники в Европу. В день вторжения его в стране не оказалось. Об отсутствии топ-менеджера в России после 24 февраля написали телеграм-каналы, близкие к администрации президента.

В принципе, он был в своем праве: не существует такого нормативного акта, который прямо предписывает СЕО частной компании находиться в России. Но информация об отсутствии топ-менеджера была считана однозначно: это предательство. Спустя девять дней после вторжения Калмыков покинул свой пост[81].

Ненамного дольше продержался в кресле Полубояринов. В ответ на вторжение в Украину Евросоюз закрыл воздушное пространство для российских авиакомпаний (Росавиация в качестве контрмеры немедленно закрыла небо для европейских самолетов). ЕС также запретил поставку и лизинг авиатехники в Россию, ее страхование и обслуживание. Для «Аэрофлота», как и для других российских авиакомпаний, чей авиапарк состоит преимущественно из самолетов европейских и американских производителей Airbus и Boeing, это был мощный удар под дых. Более того, российская авиакомпания не владела самолетами напрямую, они находились в лизинге. Лизингодатели уведомили «Аэрофлот» и другие авиакомпании о прекращении договоров перестрахования и потребовали вернуть самолеты, что авиаторы трактовали как запрет на полеты.

«Я помню, 26 февраля, в субботу, Минтранс собирает совещание, и туда приходят представители всех авиакомпаний — абсолютно растерянные, не понимая, как жить дальше. И я такая же растерянная среди них…» — вспоминала в интервью Forbes Woman акционер S7 Татьяна Филева[82].

В Минтрансе обсуждали вечную тему: что делать. Предлагали в качестве основных вариантов попытаться договориться с лизинговыми компаниями, например, о возможном выкупе самолетов; «заземлить» самолеты в России на время переговоров, учитывая издержки за простой в структуре лизинговых платежей. Прозвучала и блистательная идея сослаться на форс-мажор и оставить самолеты себе, переведя их в российский реестр, то есть, по сути, национализировать. На этом варианте, самом невыгодном для авиакомпаний, но крайне патриотичном в глазах Путина, настаивал министр транспорта Виталий Савельев, в недавнем прошлом глава «Аэрофлота», страшно обиженный на Запад за санкции. Обида перерастет в личную после попадания в санкционные списки ЕС.

А вот Полубояринов, лидер отрасли (тоже, между прочим, потом подпавший под санкции), предлагал договариваться, рассказывал мне участник совещания. Ведь все еще сохранялась надежда, что военный конфликт быстро завершится и санкции, по крайней мере в части авиации, отменят. Часть участников совещания отдавала себе отчет, что эскалация через «заземление» повлечет юридические последствия в британских судах и вряд ли закончится чем-то хорошим для российских авиакомпаний. «Мы не контролируем многие решения, они принимаются на других уровнях», — признавалась Филева.

Совещание переросло в спор и закончилось отставкой СЕО национального перевозчика, а в медиа вскоре слили информацию о якобы отъезде Полубояринова из страны. «Так бывает, что люди не могут в стрессовых условиях просто работать. Есть условия мирного времени, а стрессовые условия требуют принятия решений очень быстрых и здесь промедление невозможно. Он тоже для себя принял решение, что он не сможет сдерживать процесс. Но он будет работать в одной из российских компаний заместителем, он никуда не исчез», — комментировал его отставку Савельев[83].

Фактически Полубояринов именно что исчез. Спустя год он высадился где-то глубоко в контуре «Ростеха»[84], что в российской системе статусов означает сильное понижение.

Эти истории продемонстрировали чиновникам и бизнесменам модель «правильного» патриотического поведения. «Правильность» заключалась в том, чтобы не перечить начальству, изобретая компромиссы с Западом, иначе можно лишиться должности, статуса, привилегий… и даже свободы.

С началом войны практически прекратилось и сотрудничество между университетами и исследовательскими организациями: студенческие и научные обмены, совместные образовательные программы, общие проекты были в лучшем случае приостановлены, но чаще просто закрыты. Московская высшая школа социальных и экономических наук, знаменитая Шанинка, известная не только блестящим образованием и сотнями публикаций в академических журналах, но и своей верностью либеральным ценностям, продемократическим и антивоенным настроем, одной из первых получила письмо от британских партнеров вуза о разрыве сотрудничества.

«У нас были переговоры о запуске совместной магистерской программы, мы ездили к ним, они ездили к нам, с ними уже был опыт сотрудничества по программам Liberal Arts на бакалаврском уровне, но это был скорее обмен опытом. Запуск совместной магистратуры сначала затянулся из-за ковида. Но у нас на весну 2022-го был запланирован методический семинар онлайн, и на него уже был выделен бюджет в Шанинке. В начале марта 2022-го пришло сдержанное письмо, что all UK universities have been asked to review their Russian collaboration и их приоритет теперь — украинские университеты».

Банк международных расчетов — международная структура и исследовательская организация, исполняющая роль своеобразного «банка центральных банков», — прекратил предоставлять России доступ к своим услугам, мероприятиям и библиотекам[85]. Параллельно западные университеты и различные международные организации один за другим сообщали российским партнерам о разрыве сотрудничества: одни выражали сожаление, другие делали это открыто враждебно, многие ограничивались короткими и сухими уведомлениями о приостановке всех контактов.

Личные связи сошли на нет значительно позже. «Это безумие должно скоро закончиться. Встретимся в Петербурге в июле — обсудим. Наши тоже перегибают палку», — говорилось в сообщении европейского чиновника российскому коллеге. «Скорей бы они договорились и настал мир», — писал тот в ответ.

Однако и тут приходилось вести себя аккуратно. Сообщения поддержки от зарубежных друзей внутри России почти не пересылали с помощью мессенджеров, а показывали на экране при личных встречах. Люди боялись, что «всемогущая» ФСБ узнает о контактах, которые им хотелось сохранить в расчете на то, что разрыв с Западом — как минимум не навсегда.

К середине марта о внутрироссийских противниках войны высказался Владимир Путин, назвав их врагами и предателями. «Они [западные страны] будут пытаться делать ставку на так называемую пятую колонну, на национал-предателей, на тех, кто зарабатывает деньги здесь, у нас, а живет там», — заявил президент 16 марта[86]. И чиновники, и бизнесмены прекрасно считали сигнал: не антивоенно настроенное население, не сторонников Алексея Навального имел в виду Путин, а их самих. Он недвусмысленно предложил определиться.

А мощнейшая пропаганда, задействованная буквально с первых часов войны, помогала лидеру создать контекст. Прокремлевский ВЦИОМ опубликовал опрос, согласно которому решение о проведении специальной военной операции России в Украине скорее поддерживают 74 % граждан России — по сравнению с 25 февраля доля поддерживающих выросла на девять процентов[87]. Такие данные формировали иллюзию, будто большинство россиян действительно одобряют пожар войны.

Основной вопрос, который встал перед бизнесом, — как вообще продолжать работать и поможет ли государство, если ситуация в экономике скатится в полномасштабный кризис?

Но если что в Кремле и умели, так это — бороться с кризисами.

Ручку верните!

В прошлые годы, если возникали серьезные проблемы, Кремль помогал крупному бизнесу при помощи бюджетных субсидий, тем самым фактически привязывая его к себе[88].

К середине 2000-х доля так называемого «петербургского землячества» в госструктурах — бывших коллег, однокурсников и сослуживцев Путина по Санкт-Петербургу — достигла 25 %[89]. Далеко не все они были связаны со спецслужбами, однако доля выходцев из силовых ведомств, прежде всего Федеральной службы безопасности, прокуратуры и министерства внутренних дел, за два первых срока Путина составила 42 % (до его прихода во власть их было меньше 15 %).

Это напоминало специальную операцию. Силовики наподобие десанта высаживались не только на госслужбу, но и в частный сектор, где государство становилось все более значимым игроком. Ближайшее окружение президента занимало господствующие высоты: посты в советах директоров «Газпрома», «Аэрофлота», «Роснефти», которая получила активы «ЮКОСа», и других гигантов.

Позже правительство приняло написанное в администрации президента распоряжение о создании перечня стратегических предприятий[90], который охватил три основные отрасли экономики: топливно-энергетический комплекс (включая электроэнергетику и атомную промышленность), военно-промышленный комплекс, инфраструктуру (транспорт и коммуникации). Государство делегировало в органы управления своих представителей и через них участвовало сначала в ключевых решениях, а после и в операционном менеджменте.

В 2007 году были созданы госкорпорации «Ростехнологии» и «Росатом». Под «зонтиком» первой государство начало консолидировать промышленные предприятия, относившиеся к оборонному сектору, машино- и станкостроению. «Росатом», по сути, возродил советское Министерство среднего машиностроения, которое отвечало за атомную отрасль СССР, но в условиях рыночной экономики.

Параллельно появились две финансовые госкорпорации — «Агентство по страхованию вкладов» и «Внешэкономбанк», а также две инфраструктурные — «Олимпстрой» и «Фонд содействия реформированию ЖКХ» и одна инновационная — «Роснано».

Политический костяк команды Путина сформировался к 2004 году. В 2008-м многие переехали с ним в Дом Правительства на Краснопресненскую набережную. На этом этапе главным вызовом стало сохранение устойчивости государственной машины и ее способности поддерживать режим в условиях, когда Путин больше не находился на самой вершине политической пирамиды. Работа по формированию квалифицированной, но при этом лояльной бюрократии, заточенной именно под Путина, продолжилась.

Переход Путина в кресло премьера означал смещение акцентов в управлении. Формальный контроль за силовиками остался в Кремле, но Путин также сохранял свое влияние на них. А благодаря широкому проникновению представителей специальных служб в бюрократию и корпоративный сектор зона контроля государства существенно расширилась.

И тут возникла неожиданная проблема. Приход Путина в правительство совпал с глобальным финансовым кризисом, который требовал скоординированных действий по спасению ключевых секторов экономики. Оказалось, что одной лояльности мало, а в антикризисном управлении силовики выглядели слабовато.

При этом оппортунистическая бюрократия должна была действовать в интересах режима, оставаясь управляемой и подконтрольной. Для этого чиновники получали определенную автономию в экономических вопросах, но любые намеки на политику пресекались. Требовались люди, которые могли бы говорить с бизнесом на одном языке, находить компромиссы и обеспечивать выполнение задач, при этом не сопротивляясь, а расширяя присутствие государства в экономике.

Тем более что бизнес в кризис сам пришел к государству за помощью. Спасение крупных предприятий, буквальный выкуп их долгов у европейских и американских банков и фондов стали важным этапом в приручении капитала.

По сути, государство раздало крупным бизнесменам через различные инструменты, прежде всего через Внешэкономбанк, 50 миллиардов долларов[91], чтобы их компании не забрали за долги западные кредиторы. ВЭБ получил почти эксклюзивные полномочия предоставлять кредиты крупным российским компаниям для погашения их внешних долгов. Эти кредиты обеспечивались государственными средствами из резервов, в основном Фонда национального благосостояния (ФНБ) — одной из «кубышек», созданных либералом Кудриным. Председателем наблюдательного совета ВЭБа в этот период был Владимир Путин.

Одним из крупнейших получателей государственных средств стал Олег Дерипаска, который накануне кризиса выкупил не менее чем за семь миллиардов долларов блокирующий пакет Михаила Прохорова в «Норильском никеле»[92] — одном из самых прибыльных металлургических комбинатов. В 2008 году бизнесмен получил[93] от ВЭБа кредит в четыре с половиной миллиарда долларов на погашение займа, ранее взятого у синдиката западных банков. Впоследствии Дерипаска рефинансировал этот долг в государственном Сбербанке[94].

Вслед за металлургом Дерипаской в правительство постучались нефтяники. «Лукойл» и еще три крупнейшие российские нефтегазовые компании — «Роснефть», ТНК-BP и Газпром — обратились в правительство с просьбой выделить им кредиты на рыночных условиях для рефинансирования внешнего долга. Коллективный долг оценивался в 80 миллиардов долларов[95], и без помощи государства все средства компаний уходили на его погашение, а на выполнение стратегических задач уже не хватало.

В кризис 2008 года особенно остро встала проблема моногородов — населенных пунктов, экономика которых зависит от одного крупного предприятия или отрасли. Чаще всего такие города вырастали вокруг заводов, шахт или комбинатов в советское время. После распада СССР многие из них столкнулись с упадком из-за закрытия или стагнации градообразующих предприятий — и это могло привести к острому социальному кризису.

Именем нарицательным стало доселе малоизвестное Пикалёво — небольшой городок в Ленинградской области, который зависел от трех взаимосвязанных предприятий: БазэлЦемент-Пикалёво (алюминиевая отрасль), Метахим (производство химических удобрений) и Пикалёвский глиноземный завод.

В начале 2009 года глиноземный завод остановил производство. Почти все жители 22-тысячного Пикалёва остались без работы или лишились основного источника дохода. Задолженность по зарплатам выросла, коммунальные услуги стали недоступны. Возмущенные пикалёвцы начали выходить на митинги, требуя выплатить зарплату и восстановить работу предприятий. И тогда случилось нечто, для России удивительное. «Восставшие», а на самом деле просто доведенные до отчаяния жители Пикалёво неожиданно добились успеха: решать вопрос приехал лично Путин, тогда работавший премьер-министром.

Он произнес нарочито жесткую речь[96]. Заставив собственников завода под камеры подписать соглашения о возобновлении работы, Путин силком вытащил Дерипаску со своего места: «Не вижу вашей подписи. Идите сюда, подпишите». После того как тот с обреченным видом исполнил требуемое, премьер, уже отворачиваясь, добил бизнесмена брезгливо-холодным: «Ручку верните».

Этот момент в определенной степени символизировал точку перелома: государство подчинило себе крупный бизнес, показав его зависимость от политической воли Кремля. Фраза про ручку довольно быстро разошлась на мемы.

Хотя кризис был временно разрешен, ситуация в Пикалёво стала ярким примером уязвимости моногородов. Этот случай также продемонстрировал, как социальные протесты влияют на власти, вынуждая их оперативно реагировать. Путину такое ужасно не нравилось: протесты недопустимы, а значит, наказывать за них собственников предприятий надлежит с особой строгостью.

После Пикалёво власти прекрасно понимали: стоит упустить один моногород — начнется цепная реакция. Поэтому к спасению таких предприятий подошли с особым рвением. Одним из самых громких случаев стал АвтоВАЗ — крупнейший автопроизводитель страны, вокруг которого вырос почти миллионный город Тольятти. В 2008 году завод захлестнули долги, производство упало, спрос на отечественные машины рухнул. А тут не 22 тысячи жителей, как в Пикалёво, — в Тольятти жили 720 тысяч человек, и каждый кризисный удар отзывался сразу по всем.

Положение было настолько острым, что спасать АвтоВАЗ пришлось всей государственной машиной: в итоге завод передали под крыло «Ростеха» Сергея Чемезова.

Чемезов проявил себя не просто надежным ставленником государства, но и хорошим лоббистом. В январе 2009 года правительство увеличило пошлины на подержанные иномарки, чтобы российскому автопрому было комфортнее, а модельный ряд АвтоВАЗа включили в программу субсидирования процентных ставок по кредитам. Правда, против роста пошлин восстали жители Дальнего Востока, предпочитавшие отечественному автопрому праворульные японские иномарки, но эту «мелкую неурядицу» решили быстро. Бунт подавили, прислав из Подмосковья во Владивосток в помощь нерешительным местным силовикам спецотряд «Зубр», который просто-напросто измолотил демонстрантов дубинками.

Сбербанк и ВТБ предоставили автоконцерну краткосрочные вспомогательные кредиты на 12 миллиардов рублей, а еще государство выделило «Ростеху» 25 миллиардов беспроцентной ссуды, которая пошла в капитал автопроизводителя.

Главным спасателем АвтоВАЗа от правительства был Игорь Шувалов. Он придумал, как решить важный для Путина вопрос: сократить штат предприятия моногорода, формально не увольняя рабочих. Правительство согласилось вывести за штат и в дочерние общества почти 15 тысяч сотрудников и выделить субсидию на содержание людей[97].

Антикризисные меры обошлись кабмину Путина в 200 миллиардов долларов[98]. Среди них были депозиты Минфина для поддержания ликвидности банковской системы: Сбербанку, ВТБ и Газпромбанку предложили привлечь средства федерального бюджета на депозиты на срок три и более месяцев. Лимит размещения средств в указанных банках был увеличен до более чем триллиона рублей. Параллельно государство напрямую финансировало скупку акций российских компаний, стараясь стабилизировать рынок.

Окончание кризиса и успех правительства в борьбе с ним Путин решил отметить символично: ударить, так сказать, автопробегом по бездорожью[99]. На канареечной Lada Kalina он прокатился в 2010 году по федеральной трассе «Амур» из Хабаровска в Читу. Выбор автомобиля демонстрировал, что с приходом иностранных партнеров, концерна Renault-Nissan, продукция АвтоВАЗа стала намного качественнее. «Очень удобная, комфортная и надежная машина», — нахваливал Путин «Калину». Правда, в президентском кортеже на специальной платформе ехал на всякий случай еще один «удобный, комфортный и надежный» желтый автомобиль.

Как выяснилось благодаря сибирским журналистам, четырехдневный автопробег обеспечивался масштабной операцией ФСО и прочих силовых структур. Журналисты иронично окрестили ее «Операцией «Амур»» в традициях «потемкинских деревень». Спецслужбы несколько перегнули палку: по подсчетам членов джиперского клуба «Диверсант», вставших вдоль пути премьерского кортежа, по крайней мере на некоторых участках трассы безопасность машины с Путиным обеспечивали более сотни автомобилей, не считая охраны вдоль дороги, ее подготовки и уборки.

Финансовый кризис выявил важную вещь: стратегические предприятия, ключевые для экономики страны, оказались в буквальном смысле заложниками иностранных кредиторов. В глазах бывшего разведчика Путина это колоссальный просчет: ведь «злая воля» иностранцев могла легко привести к банкротствам и стать причиной социальных волнений. Этот риск требовалось минимизировать.

Из-за кризиса и без того немаленькая доля государства в экономике выросла, а по его окончании экспансия продолжилась. Обеспечивали ее закаленная кризисом оппортунистическая бюрократия призыва начала 2000-х и дети людей из ближнего круга Путина.

Появление «принцев» должно было обеспечить преемственность элит и гарантировать их лояльность системе. Вот некоторые примеры: сын главы «Роснефти» Игоря Сечина, Иван, начал работать в структурах компании, где занимался международными проектами. Сын тогдашнего главы ФСБ Николая Патрушева, Дмитрий, в 29 лет стал вице-президентом ВТБ, где курировал взаимодействие с органами власти, а уже в 2010 году возглавил «Россельхозбанк». Сын главы ФСБ Александра Бортникова, Денис, в 2007 году стал заместителем председателя правления банка «ВТБ Северо-Запад». Петр Фрадков, сын руководителя Службы внешней разведки Михаила Фрадкова, строил карьеру в государственной корпорации Внешэкономбанк и курировал строительство третьего терминала аэропорта Шереметьево. Во Внешэкономбанке также работал Александр Иванов, сын Сергея Иванова (в 2011 году Иванов-отец возглавил администрацию президента).

Другой важный урок кризиса, который усвоили для себя Путин и его команда, — резервы конечны, и их необходимо беречь любой ценой. В 2008 году чистый отток капитала частного сектора из России составил 129,9 миллиарда долларов. С начала августа 2008 года по конец февраля 2009-го валютные резервы Банка России сократились на 215 миллиардов — регулятор тратил их на валютные интервенции для стабилизации курса рубля. Довольно быстро обнаружилось, что такими темпами в топке кризиса можно сжечь всю «подушку безопасности»[100].

В последующие годы Банк России накапливал золотовалютные резервы, а правительство создало и активно пополняло Фонд национального благосостояния. Консервативная политика накопления имела свою цену: посткризисное восстановление российской экономики, поддержанное олимпийской стройкой в Сочи, закончилось к 2013 году. В последующие 10 лет экономический рост топтался вокруг 1 % ВВП из-за хронической проблемы с инвестициями.

Бизнес боялся вкладывать в новые проекты, а государство прижимало расходы и копило на черный день. Такой подход оправдывает себя в момент столкновения с шоком, но в среднесрочном периоде скорее вредит экономике, так как не дает развиваться институтам.

«Черный день» настал в 2022 году.

Экономика вечного кризиса

Экономические кризисы носят циклический характер, с промежутками между ними в среднем в 10–15 лет. Однако, как известно, у России «особый путь», и российская экономика — не исключение: за последние 15 лет страна пережила четыре крупных кризиса. Это мировой финансовый кризис 2008 года, когда Путину пришлось выкупать долги олигархов; падение цен на сырье и санкции 2014–2015 годов, вызванные аннексией Крыма; пандемия коронавируса в 2020 году и экономический кризис, спровоцированный санкциями после вторжения в Украину в феврале 2022 года.

Кроме того, имели место два менее значительных эпизода: введение эмбарго на экспорт зерна в 2010–2011 годах и торговые ограничения с Турцией в 2015–2016 годах. Они тоже стали для экономики шоками, пусть и существенно меньшего масштаба.

Такое число шоков за короткий период указывает на перманентное состояние стресса, в котором находится российская экономика.

Примечательно, что два из четырех крупных кризисов связаны с внешнеполитическими решениями Кремля, то есть фактически рукотворны. Однако особенности российской политической системы исключают возможность контроля за деятельностью президента со стороны ключевых институтов — Госдумы или правительства. Вместо создания устойчивых институтов в условиях постоянных кризисов российская экономика все больше полагается на ручное управление. Антикризисные меры становятся приоритетом для финансового руководства страны.

Стабильность в этих условиях обеспечивалась постоянством ключевых фигур — либералов Эльвиры Набиуллиной, Германа Грефа, Алексея Кудрина и пришедшего ему на смену Антона Силуанова. Они умели отстаивать антикризисные меры в Кремле, покорно разгребали экономический хаос, спровоцированный внешней политикой, и редко возражали против дополнительной поддержки ближнего круга Путина. Постоянная работа в режиме «тушения пожаров» сформировала у экономического руководства специфическую психологию: ожидание «черного лебедя»[101] — непредсказуемого события — стало нормой.

Консервативная политика, накопление резервов, сдерживание госинвестиций и игнорирование структурных реформ превратились в стандартный подход. Да, такая стратегия спасает страну во время потрясений, но она же тормозит развитие в долгосрочной перспективе. В итоге вместо движения вперед Россия в последние 15 лет оставалась надежно запертой в ловушке краткосрочной стабилизации, упуская шанс на институциональное обновление.

Ручное управление и консервативный подход к руководству экономикой окончательно закрепились как государственная политика в кризис 2014–2015 годов. Тогда Россия получила двойной удар: в конце зимы 2014 года Путин решил аннексировать украинский Крым, а после буквально за полгода стоимость барреля марки Brent упала со 115 до 55 долларов, что спровоцировало финансовый кризис. Тогда же на Россию наложили первые санкции.

Эти события стали настоящим стресс-тестом для управленческой команды Путина — однако куда меньшим, чем вторжение в Украину в 2022 году. «Оформив бонды, я перестал следить за тем, что было в Украине. Потом все вытеснила Олимпиада. От новостей, что Совет Федерации планирует разрешить Путину вводить войска, было жутко. Но, поскольку ввода войск не последовало, все расслабились».

В декабре 2013 года на фоне массовых протестов в Украине Россия предоставила[102] Украине кредит в размере 15 миллиардов, из которого Украина получила только первый транш в три миллиарда. Сделка, основной целью которой была поддержка правительства Виктора Януковича, оформлялась через покупку украинских еврооблигаций, выпущенных по английскому праву на Ирландской бирже. Столь щедрый кредит Киев смог получить, приостановив подготовку к заключению соглашения об ассоциации с ЕС, что, собственно, и стало причиной Евромайдана — массовых протестов против политики Януковича.

Средства для Украины Путин велел выделить из Фонда национального благосостояния, который считался не простой «кубышкой» на черный день, а стабилизатором Пенсионного фонда (в случае кризиса социальные обязательства покрывались бы из средств ФНБ, если бы бюджета переставало хватать). Чтобы дать деньги Украине, потребовалось менять консервативные правила использования ФНБ и разрешать правительству покупать суверенный долг других стран с невысоким рейтингом. Суверенный долг с низкими рейтингами воспринимается как более рискованный и потенциально убыточный, то есть правительству официально разрешили покупать облигации иностранных государств с небезупречной репутацией. Дальнейшее предоставление средств Москва увязывала[103] со стабильностью режима Януковича и отказом Киева от евроинтеграции.

21 февраля 2014 года после нескольких дней кровавых столкновений участников Евромайдана и силовиков, в результате которых погибли более ста человек, президент Украины Виктор Янукович и лидеры парламентской оппозиции в присутствии представителей Польши, Германии и Франции подписали «Соглашение об урегулировании кризиса в Украине». Вечером того же дня Янукович покинул Киев и направился сначала в Харьков, а затем в Россию. В итоге Верховная рада признала его неспособным исполнять обязанности президента, де-факто объявив отставку.

Россия сочла смену власти в Украине незаконным переворотом и отказалась признавать новое правительство. Это стало основой для дальнейших действий Москвы — в первую очередь в Крыму. Российский спецназ, действовавший в униформе без опознавательных знаков, быстро взял под контроль ключевые инфраструктурные объекты на полуострове: аэропорты, порты, административные здания. Эти военные получили прозвище «вежливые люди».

Первого марта Совет Федерации РФ санкционировал использование российских войск на территории Украины «для защиты живущих там граждан РФ». Спустя две недели в Крыму прошел референдум, организованный при поддержке российских властей, на котором якобы 97 % проголосовавших поддержали вхождение в состав России (эти результаты и само голосование никто из западных стран не признал). Двумя днями позже Путин подписывал указ о присоединении украинской территории к составу России: «Опомниться не успели, а Крым уже наш». «Было понятно, что происходит что-то плохое, что-то совсем неправильное и, скорее всего, за это придется отвечать перед международными партнерами».

Но сразу отвечать не пришлось. Санкции, которые ввели Европа и США весной 2014 года, практически не затронули ни российскую элиту, ни экономику. Ограничения на ведение бизнеса и въезд в США и Европу касались широкой группы региональных, прежде всего крымских чиновников, и запрета на экономическую деятельность с крымскими компаниями. В санкционные списки попало руководство администрации президента и Совета безопасности — чиновники, которые и без того в силу должности и доступа к секретам не могли свободно ездить за рубеж.

Американские санкции также сделали видимым ближний круг Путина: 20 марта в списках SDN оказались глава РЖД Владимир Якунин, бизнесмен Геннадий Тимченко, Аркадий и его брат Борис Ротенберги[104]. Санкции коснулись и банка «Россия», и его председателя совета директоров Юрия Ковальчука. «Это как раз они — вежливые люди в камуфляже и масках с автоматами. И фамилии у них какие-то странноватые: Ковальчук, Ротенберг, Тимченко — типичные москали. Думаю, что мне нужно держаться от них подальше», — шутил Путин[105]. Шутки шутками, однако он тут же распорядился[106] перевести обслуживание своей зарплаты в подпавший под санкции банк Ковальчука, послав таким образом сигнал, что бизнесменов поддержат.

Правящий слой с облегчением выдохнул — отделались малой кровью — и радостно слился с обществом в небывалом патриотическом подъеме по случаю возвращения Крыма «в родную гавань». Даже либеральные и считавшиеся прозападными нобили поддержали аннексию. «Что касается Крыма, то он вообще был подарен Хрущевым Украине в связи с неким юбилеем. Подарен, хочу подчеркнуть, вместе с живущими в Крыму людьми, которых при этом никто не спросил… Так вот, люди, незаконно засевшие во властных кабинетах в Киеве и поставившие свою страну на грань раскола, представляющие некую коалицию с широким участием крайних националистов, эти люди нам совсем не друзья. Они совсем не друзья и жителям Крыма, и миллионам граждан Украины. И они вовсе не друзья украинской государственности», — объяснял[107] российскую позицию в колонке на сайте «Эха Москвы» бывший глава администрации президента, занимавший этот пост в 1999–2003 годах, один из «старых» либералов Александр Волошин.

«Санкции “за Крым” выглядели беззубыми, наверное, это еще сильно влияло. Иностранцы продолжали разговаривать. Даже Меркель встречалась с Путиным. А значит, ничего чудовищного не произошло»[108].

Впрочем, один тревожный звоночек все-таки прозвенел. Международные операторы платежных карт Visa и Mastercard приостановили обслуживание карточек подсанкционных банков. Это подтолкнуло Центробанк к созданию собственной, домашней инфраструктуры для обмена сообщениями между банками (аналог международной системы SWIFT) и национальной системы платежных карт, а также российского аналога Visa и Mastercard — карты «Мир». Тогда такие меры казались избыточными, ведь чиновники поверили, что Крым — исключение из правил. «Чистое везение, а что еще? Фартовый у нас президент», — комментировал один из нобилей мягкость санкций.

Боевые действия на востоке Украины гражданские чиновники, напрямую не вовлеченные в вопросы соседнего государства, предпочитали игнорировать. У экономического блока имелись другие вопросы: он в рабочем режиме искал таблетку для роста — после 2013 года экономика болталась в этом отношении в районе 1 %.

Кроме того, предстояла большая бюрократическая работа по инсталляции Крыма в российское правовое поле, законодательство, систему статистического учета. Обсуждались варианты создания в Крыму офшорной зоны с отличным от остальной России правовым режимом, где сделки и защита активов регулировались бы нормами английского права[109], чтобы снизить страх предпринимателей перед регистрацией бизнеса в аннексированном регионе. Через уплату подоходного налога от зарегистрированного бизнеса начал наполняться региональный бюджет; создали министерство по делам Крыма; на полуострове вовсю шла конфискация собственности украинских граждан и компаний. Это обеспечивалось руками сотен гражданских служащих и не вызывало у них внутреннего протеста.

Высшая бюрократия искала в бюджете деньги на Крым, а подчиненные, видя спокойствие начальства и незначительность санкций, чувствовали себя довольно расслабленно. Один из вице-премьеров российского правительства подарил послу европейской страны набор крымских вин. Правда, европеец подарок не взял, но подобный троллинг среди чиновников считался вполне допустимым: милая шуточка.

Тучи сгустились летом. Пророссийские сепаратисты в Донецкой области из российского зенитного комплекса «Бук» сбили авиалайнер Boeing 777, пролетавший над Украиной по маршруту Амстердам — Куала-Лумпур. Погибли все, кто был на борту, — 298 человек[110].

Россия так и не признала вину за сбитый самолет. Более того, Кремль организовал совершенно безобразную информационную кампанию, вбрасывая одну за другой безумные и лживые версии крушения, чтобы запутать следствие и общественное мнение.

После этой катастрофы последовали уже настоящие санкции: государственным Сбербанку, Газпромбанку, ВТБ, Россельхозбанку и ВЭБу, а также «Роснефти», «Транснефти» и «Газпромнефти» запретили занимать на рынках капитала; ЕС ввел запрет на экспорт в Россию вооружений и некоторых типов промышленного оборудования, в частности энергетических турбин. Кроме того, Европа запретила отправку в Россию оборудования и технологий для добычи углеводородов на шельфе.

Санкции совпали с падением цены на нефть. Все это привело к ослаблению рубля и росту инфляции. Ситуация накалялась и на валютном рынке. На фоне двойного шока усилились опасения, что власти проведут девальвацию рубля для восстановления платежного баланса. Компании-экспортеры не конвертировали свою валютную выручку в рубли, поскольку готовились к внешним долговым платежам, номинированным в долларах, и ожидали дальнейшего ослабления российской валюты.

Переход к плавающему курсу обернулся резким обесцениванием рубля — его стоимость снизилась примерно вдвое. Однако на тот момент удержание фиксированного курса потребовало бы от Центрального банка постоянных интервенций: ему пришлось бы непрерывно распродавать валюту, чтобы покрыть ее дефицит на рынке. При таком раскладе запасов ЦБ вряд ли надолго бы хватило для поддержания прежнего уровня рубля. Центробанк тогда также экстренно поднял ключевую ставку до рекордных 17 % и прекратил все интервенции, правда, заменив их валютными РЕПО — аукционами обратного выкупа, деньги на которых предоставлялись с возвратом. «Урок прошлого кризиса был усвоен».

Требований по обязательной продаже валютной выручки экспортерами тогда не было, правительство воздерживалось от прямых мер контроля за потоком капитала. Но Владимир Путин чисто «по дружбе»[111] просил руководителей крупных компаний продавать валютную выручку, а правительство требовало от пяти крупнейших компаний-экспортеров снизить величину валютных накоплений[112].

На традиционной предновогодней встрече с правительством в 2014 году Путин призвал включить «режим так называемого ручного управления (экономикой)»[113]. По его словам, это предполагало координацию действий правительства, Центрального банка и администрации президента, а также повышенный контроль за значимыми отраслями экономики. В качестве ролевой модели Путин назвал управленческие практики, использовавшиеся в борьбе с кризисом 2008 года[114].

Правительство привычно взяло «под козырек»: «Будем обращаться к опыту 2008 года. Тогда использовали некоторые новаторские и сильнодействующие средства. Но мы должны принимать эти меры быстро. У нас нет времени ходить по разным кругам согласований».

Фактически речь шла о ручном распределении господдержки среди корпоративного сектора в обмен на еще большее участие чиновников в его управлении.

Этот кризис дал новые экономические уроки: необходимо продолжать дедолларизацию корпоративного сектора и сохранять стабильную работу банковской системы. Для решения первой проблемы Центробанк ввел дополнительные нормативы для иностранных валютных портфелей кредитных организаций. Это было нужно, чтобы банкам стало невыгодно кредитовать компании в валюте, а компаниям такие кредиты брать. Кроме того, власти усиленно предлагали корпоративному сектору конвертировать валютный долг в рублевый.

Для стабилизации банковской системы ЦБ усилил надзор за кредитными организациями. На период с 2014 по 2017 год пришелся пик отзывов лицензий у банков — так устранялись слабые и недобросовестные участники. В результате баланс в системе сместился в пользу государственных банков, прежде всего из-за их доступа к мерам государственной поддержки. Они стали too big to fail — «слишком большими, чтобы пасть», а их размер не позволяет сформировать условия для развития конкуренции в секторе.

Попытки установить долгосрочные правила игры становились жертвами последующих кризисов и ручного управления. Канули в Лету «бюджетное правило»[115], которое страховало бюджет от зависимости от цен на энергоносители, порядок инвестиций из Фонда национального благосостояния, чтобы за средствами фонда не выстраивалась очередь из госкапиталистов или зарубежных «друзей режима», обязательства не менять налоговые ставки раз в шесть лет…

Так, ради наполнения бюджета правительство вводило дополнительные сборы с нефтяников и «Газпрома» в 2017-м[116], пошлины на импорт станков и оборудования, утилизационный сбор в 7 % на средства тяжелого машиностроения; инвестиционный сбор (25 %) в морских портах[117]. В 2018 году правительство предприняло попытку изъять неналоговыми методами так называемую сверхприбыль у металлургических и химических компаний[118].

Примечательно, что эти годы приходились на период посткризисного восстановления, то есть никакой необходимости в экстренных решениях не существовало. Однако сказывалась привычка действовать вручную, минуя институциональные механизмы. Со времен кризиса 2014–2015 годов экономические власти так и не сумели выйти из режима ручного управления.

Коронакризис

Кризис 2020 года, связанный с пандемией COVID-19, разворачивался иначе, чем предыдущие. Введение жестких ограничительных мер, остановка трансатлантических перелетов, расширение географии самоизоляции резко изменили картину мировой экономики. На этот раз в первую очередь пострадали не банки и не промышленность, а бизнесы, завязанные на повседневную жизнь людей. Карантинные ограничения обрушили сферу услуг: рестораны и кофейни закрывались одни за другими, туристические агентства отменяли поездки, фитнес-центры и салоны красоты простаивали неделями пустыми. Для многих компаний вопрос встал ребром — и не о падении прибыли, а о физическом выживании. Чтобы платить зарплаты, оплачивать аренду и хоть как-то поддерживать оборот, бизнесу срочно понадобились заемные деньги. Иной возможности продержаться просто не существовало.

В отличие от предыдущих кризисов, Банк России в этот раз впервые смог провести мягкую денежно-кредитную политику, не прибегая к экстренным мерам. Ключевая ставка была последовательно снижена до рекордно низкого уровня — 4,25 %, что сделало кредиты доступнее как для новых заемщиков, так и для тех, кто уже обслуживал долг. В отличие от прошлых кризисов, в 2020 году банковский сектор обошелся без срочной докапитализации. Высокие требования Центробанка к созданию резервов сыграли свою роль: за спокойные годы банки накопили внушительные буферы капитала. Когда грянул кризис, регулятор дал зеленый свет на их роспуск, и это сразу высвободило более 500 миллиардов рублей — деньги пошли в экономику, поддержав кредитование в самый тяжелый момент.

Правительство в коронакризис приняло ряд серьезных послаблений для бизнеса. Вот наиболее существенные: перенос уплаты взносов в пенсионный и социальный фонды; налоговые каникулы и субсидии для пострадавших отраслей; прямые субсидии системообразующим компаниям; кредиты по льготным ставкам для различных категорий бизнеса; повышенные авансы по госконтрактам и так далее. Совокупная стоимость трех антикризисных пакетов оценивалась в 2,7 % ВВП[119].

Россия смогла довольно оперативно выйти из пандемийного шока во многом благодаря собственной адаптивности бизнеса[120]. Реальный сектор оказался гораздо устойчивее, чем можно было ожидать: компании быстро восстанавливали оборванные цепочки поставок, находя новых партнеров. Бизнес, наученный горьким опытом, подошел к пандемии лучше подготовленным: с высоким уровнем складских запасов, меньшими долгами перед банками и поставщиками и гибкими схемами взаимодействия с работниками — от перевода на удаленку до временного сокращения рабочих часов.

И в кризис 2014 года, и в 2020 году российскому Центральному банку и правительству удавалось действовать контрциклически. Контрциклическая политика — это экономическая стратегия, которая помогает сгладить взлеты и падения делового цикла. В периоды спада власти увеличивают государственные расходы, снижают налоги и процентные ставки, чтобы поддержать спрос и инвестиции. Когда экономика перегревается, наоборот, повышают ставки, ограничивают траты и наращивают резервы. Все это позволяет смягчить удары кризисов и добиться более стабильного развития.

Ковид стал своеобразной тренировкой: именно практики и тактики пандемийных лет окончательно подготовили экономику к шоку 2022 года. Придя в себя после первых эмоциональных потрясений, и власть, и бизнес просто вернулись к хорошо знакомым методам: мобилизация, быстрые решения, точечные вливания — все это уже было опробовано в недавнем прошлом.

Финансовые власти России в 2022 году действовали в режиме постоянной боевой тревоги. Большинство проблем приходилось решать вручную — и экономика, давно привыкшая к управлению в формате приказов и распоряжений, почти не сопротивлялась. «Бюджетное правило», призванное ограничивать аппетиты чиновников в мирные дни, оказалось временно выведено из игры: сначала в 2022 году — в части дополнительных расходов, затем в 2023-м — в части обязательных накоплений нефтегазовых доходов.

Бизнес быстро подстроился под новую реальность. «Газпром» спокойно выплатил рекордные суммы в бюджет[121], нефтяные компании приняли новые налоги без особых споров[122], а крупнейшие корпорации сами пришли к чиновникам с предложением внести «добровольные» взносы[123]. На фоне рекордного профицита внешней торговли (из-за страха возможного дефицита цены на энергоносители резко выросли, наполняя российскую казну) — 332,4 миллиарда долларов — казалось, что ручное управление снова работает[124].

Кризисный рефлекс, отточенные антикризисные приемы и жесткая финансовая дисциплина обеспечили устойчивость в 2022 году. На поверхности это выглядело как победа — быстрая, эффективная, пусть и дорогая.

Но если это и победа, то пиррова: привычка затыкать проблемы вручную разрушала рыночные механизмы, на которых в нормальной экономике строится устойчивость будущего. И чем дольше сохранялся этот режим, тем меньше шансов оставалось на полноценное восстановление. «Если ты все время ходишь в каске, то можешь сэкономить на страховке от несчастного случая».

Антикризисный менеджмент позволяет эффективно купировать острые проявления кризиса и сохранять политическую стабильность, но лишает экономику стимулов для развития и провоцирует новые кризисы. Их причина — волюнтаризм политических решений, склонность к которому увеличивается по мере того, как цена кризисов для политического руководства снижается.

Z-либералы

К началу полномасштабной войны с Украиной родители «принцев» по-прежнему были при власти и регалиях. «Слуги царю, отцы солдатам», они обладали солидным авторитетом для младшего поколения чиновников и госменеджеров. «Младшенькие» часто старались угодить вышестоящему руководству и вовсю эксплуатировали ностальгию по «старым добрым советским временам». Сами же они впитывали от старших товарищей ресентимент по отношению к Западу.

После нескольких раундов санкций на страны Запада разозлились и сами «принцы» — молодое поколение бюрократов и управленцев. Иногда это была обида за себя — попадание в санкционные списки воспринималось как несправедливость. Иногда ими двигали «патриотические» чувства из-за того, что на Западе стали шумно отстранять от соревнований российских спортсменов, включая паралимпийцев, и отменять мероприятия с участием российских деятелей культуры. Под удар попала сама идея «внеполитического» искусства: для многих на Западе русская культура — от Пушкина до Анны Нетребко — в тот момент перестала быть нейтральной.

Нельзя недооценивать и влияние пропаганды, которое оказалось очень мощным, массовым и эффективным по крайней мере для внутренней российской аудитории, в том числе и нобилей.

«Когда я увидел, что они творят с этими несчастными паралимпийцами, для меня вот это была точка… Ну и хрен с ним с айфоном, ну будет у меня китайский телефон. Вот у меня немецкая машина — пусть будет тоже китайская или российская. Я теперь понимаю, что Путин прав, что вся эта история должна была случиться так или иначе. И что нам эти санкции ввели бы все равно», — говорил человек, выступавший ранее за сильную и рыночную экономику[125].

Путин с 2014 года принялся повторять, как мантру, что санкции ввели бы против России в любом случае. Тогда над его словами втихую посмеивались, отчетливо понимая, что ограничения — это ответ на внешнеполитические авантюры президента. Бизнесмены продолжали налаживать отношения с партнерами, инвестировать в европейские активы. Более того, они отчитывались в Кремль об успешной экспансии на Запад и получали за это похвалу. Да и западные партнеры не торопились в эти восемь лет прекращать связи с российскими коллегами. Внешняя политика долгое время отодвигалась в сторону, когда на кону стояли вопросы прибыли.

В 2022 году посмеиваться перестали. «Раз приняли санкции против нас, мы будем их ебать. Сейчас им придется покупать рубли на Московской бирже, чтобы газ у нас покупать. Но это цветочки. Мы теперь будем их всех ебать!» — воодушевленно говорил независимой журналистке Фариде Рустамовой высокопоставленный собеседник. А другой добавлял: «Все эти персональные санкции цементируют элиты. Все, кто думал о какой-то другой жизни, понимают, что на ближайшие 10–15 лет как минимум их жизнь сконцентрирована в России, их дети будут учиться в России, семьи будут жить в России. Эти люди чувствуют себя обиженными, и они не будут никого свергать, а будут выстраивать свою жизнь здесь»[126].

Руководитель ВЭБ Игорь Шувалов на дне рождения другого бывшего вице-премьера — Аркадия Дворковича поразил окружающих, появившись в футболке с буквой Z.

Для поддержки войны в Украине Кремлем была срочно создана новая айдентика, построенная вокруг латинских букв Z и V. Сначала эти знаки появились на российской бронетехнике, а затем стремительно распространились: ими украшали транспаранты, здания, автомобили, спортивную форму, детские мероприятия. Эти буквы превратились в символы «патриотической мобилизации», хотя сами визуальные образы — угловатые, агрессивные, тяжелые — вызывали ассоциации скорее с фашистскими эстетическими кодами, чем с привычной государственной символикой.

В ответ на недоуменные вопросы относительно своего костюма Шувалов разразился пламенной речью, смысл которой заключался в том, что российская элита сейчас должна, несмотря ни на что, сплотиться вокруг Путина. Гости удивленно поднимали брови и перешептывались, ведь Шувалов всегда слыл рыночником, либералом, обладателем собственного мнения и сильного политического чутья. В российской власти он играл роль одного из главных коммуникаторов с западными странами.

Показательно, что именно рыночник и либерал Шувалов стал «первой Z-ласточкой» в российских элитах, буквально на лету сменив лоферы на лапти и публично поддержав курс Кремля на обострение с Западом и войну.

Возможно, что у футболки Шувалова имелось и деловое объяснение: никто не ожидал, что война затянется, и, стало быть, потребуется переговорщик с Западом, причем уже знакомый зарубежным партнерам, умеющий говорить на языке капитализма и англосаксонского права. Таким образом Шувалов посылал сигналы одновременно и в Кремль — «я с президентом», и в западные столицы — «надо договариваться и работать дальше. Мы готовы разделить политически мотивированные решения и чистый бизнес»[127].

Однако в Кремле не было запроса ни на переговоры, ни на нормализацию отношений с Западом. Блицкриг Путина провалился, и российский президент закусил удила.

Кстати, сам Дворкович, на тот момент работавший председателем Всемирной федерации шахмат, свое несогласие с войной публично как раз выразил[128], за что и огреб по полной программе. Вице-спикер Совета Федерации Андрей Турчак назвал его «национал-предателем», а бывший коллега по работе в правительстве Медведева Дмитрий Рогозин в хамской форме потребовал ответить за высокую зависимость России от иностранной авиатехники[129].

Пока высокопоставленные чиновники выясняли отношения, появился первый ответ на санкции. Для этого попытались использовать газ.

Газ — это давний и излюбленный инструмент влияния Кремля. Так, еще в 2000-е годы между Россией и Украиной произошли два острых конфликта, получившие название «газовых войн», в которых вопросы экономики и политические мотивы были тесно переплетены. Доходило до того, что «Газпром» дважды прямо в Новый год «заворачивал вентиль», прекращая поставки газа на Украину, — 1 января 2006 года и 1 января 2009-го.

Наряду с поиском условий для подписания устраивающих все стороны контрактов Россия активно использовала газовую тематику для вмешательства во внутриполитические процессы соседней страны. В эти конфликты оказалась втянута и Европа, которая страдала от недопоставок газа. Для Европы российский газ критически важен. В довоенном 2021 году ЕС закупил его объемом 155 миллиардов кубометров — это почти 45 % европейского газового импорта и около 40 % газового потребления.

На сей раз хитроумный помощник Путина Максим Орешкин придумал способ заставить западные страны нарушить или даже быстро отменить собственные меры: обязать их расплачиваться за российский газ рублями.

«Против России де-факто ведется экономическая война, — повторял[130] за президентом Орешкин на фоне двухметрового российского триколора. — Сама суть перехода на оплату за газ в рубли — это максимально перевести наши внешнеэкономические операции в российскую юрисдикцию, защитить ее от нелегитимных, вредных решений, которые принимают другие страны… Стремление наших европейских коллег понятно: они хотят получать газ и за него не платить. <…> В случае с переходом на оплату за газ в рубли, когда финальный платеж европейский потребитель осуществляет в российской валюте, замораживать европейские потребители ничего не могут. И, пока этот финальный этап оплаты не прошел, газ не считается оплаченным».

«Как миленькие будут покупать рубли, никто же не хочет мерзнуть или иметь политический кризис из-за остановившегося из-за дорогой энергии завода», — потирали руки в Кремле.

Новая схема выглядела следующим образом[131]: покупатели из «недружественных» стран[132] должны были открыть в «Газпромбанке» валютный и рублевый счета. На валютный они зачисляли оплату по контрактам за российский газ. Остальное делал сам банк: продавал иностранную валюту на Московской бирже, полученные за нее рубли переводил на рублевый счет иностранного покупателя у себя и уже с рублевого счета сам перечислял деньги на счет «Газпрома».

Орешкин увязал схему «газ за рубли» с заморозкой Западом российских золотовалютных резервов, разделяя негодование Путина и поддерживая нарратив Кремля, что эти активы «были у России украдены». Но он лукавил: новая схема и грозная риторика Кремля не приводили ни к чему принципиального новому — рублевая часть обеспечивалась на российском конце «Газпромбанком». «Ничего не делать совсем было нельзя. Россия должна была ответить на санкции. Но и лишаться валютной выручки, когда у тебя заморожена половина резервов, тупо».

Вполне естественно, что добиться значимого эффекта такими угрозами Кремлю не удалось: крупные европейские потребители вроде Германии только ускорили свои планы по полному отказу от российских энергоносителей. Однако некоторые выгоды все же имелись: «Газпромбанк» и его европейские «дочки» подпали под серьезные санкции только в 2024 году, целых два военных года оставаясь важным каналом поступления валютной выручки в Россию. Это время крайне пригодилось финансовому и реальному сектору, чтобы наладить альтернативные механизмы оплаты внешнеторговых контрактов.

Еще схему «газ за рубли» за решительность хвалили[133] китайские эксперты, что явно нравилось Кремлю.

Точка невозврата

Важной вехой в восприятии войны для правящего класса стала резня в Буче.

Расположенная в Киевской области Буча с населением в 30 тысяч человек находилась под контролем российских войск около месяца. Оккупация сопровождалась значительными разрушениями и многочисленными жертвами среди мирных жителей. По данным мэра Бучи Анатолия Федорука, около 280 человек были похоронены в массовых могилах. Журналисты[134] и правозащитные организации[135] зафиксировали многочисленные случаи убийств мирных жителей, найденных с завязанными руками, что указывает на возможные казни без суда и следствия[136]. Сообщалось о случаях пыток и насилия в отношении гражданских лиц.

После отступления российских войск в начале апреля 2022 года украинские власти начали масштабную операцию по поиску и идентификации тел погибших. Действия российских солдат в Буче стали олицетворением военных преступлений, возможных в современной Европе[137]. Масштаб зверств ужаснул не только международное сообщество, но и многих представителей российского правящего слоя. Военные и раньше участвовали в конфликтах в Сирии, Грузии и на востоке Украины, однако ничего подобного о жестокостях российских солдат не сообщалось.

Если до Бучи нобили еще питали надежды на возможное мирное урегулирование, то после широкого международного резонанса они рассеялись: «Путин своих не выдаст, а спустить такое с рук в XXI веке невозможно».

Буча оказалась еще одним переломным моментом в настроениях высшего класса. Люди ощутили, что пройдена очередная и очень страшная «точка невозврата».

До Бучи можно было говорить о наметившемся тренде на консолидацию элит вокруг Путина из-за многочисленных санкций — так называемый rally around the flag effect, сплочение вокруг лидера и флага. Этот эффект широко известен по примерам в других странах. Так, сплочение населения и бизнеса вокруг лидера после введения санкций в Иране способствовало росту внутреннего производства и импортозамещению[138]. В Югославии в 90-е годы санкции только усилили популярность режима Слободана Милошевича: они воспринимались населением преимущественно как атака на сербский народ[139].

В России силами пропаганды удалось добиться значительной поддержки военной операции населением и нарастить рейтинг Путина. Однако ситуация скорее походила на «навязанный консенсус», искусственно сформированную коалицию поддержки войны, чем на реальное сплочение вокруг лидера и флага.

После сообщений СМИ о жестокостях российской армии в Буче и, самое главное, попыток пропаганды выдать убийства за инсценировку консолидационные настроения стали спадать. В настроениях произошел раскол.

Одни говорили: «Как можно быть в стороне от такой мерзости?» «Мы уже перешли черту, после которой назад дороги нет. Конечно, рано или поздно война закончится и наступит мир, но жизнь уже никогда не будет такой, как до всех этих событий». «Если наши пропагандоны встают в позицию “вы все врете”, значит — точно было».

Но часть правящего слоя, прежде всего обиженная на персональные санкции, быстро подхватила нарратив российской пропаганды об украинской инсценировке в Буче. Пропаганда утверждала, что ужасающие картинки потребовались Западу для того, чтобы Киеву не пришлось идти на неприемлемые для него территориальные и политические уступки в ходе предстоящих мирных переговоров в Стамбуле[140]. «Это все фейк и подстроено. Наши на такое неспособны», — вторили пропаганде эти люди.

Среди московского бомонда распространению этой точки зрения активно способствовали украинские бизнесмены из окружения Виктора Януковича, которые после его побега из Украины обосновались в России. Сложно сказать, было это искреннее убеждение или просто цинизм отдельных людей.

Замалчиванию жестокостей в Буче и Гостомеле и отсутствию внутрироссийской дискуссии способствовали и репрессивные новации в законодательстве, а именно — обвинения в распространении «фейков». Закручивать гайки стали сразу же после публикации первых свидетельств о массовых убийствах мирных жителей 2 апреля. Спустя два дня Следственный комитет России официально объявил о начале расследования в отношении «распространителей фейков» о Буче.

Уголовные дела не заставили себя ждать. Они возбуждались по новой статье Уголовного кодекса («Публичное распространение заведомо ложной информации об использовании Вооруженных сил Российской Федерации»), введенной в марте 2022 года.

Пятого апреля Роскомнадзор потребовал удалять материалы, в которых упоминалась массовая гибель мирных жителей в Буче, под угрозой блокировки. Посты и репосты в социальных сетях о трагедии в Буче ложились в основу уголовных дел в отношении медийных персон (политика Дмитрия Гудкова, журналистки Маши Гессен, журналиста и писателя Михаила Зыгаря, мультипликатора Павла Мунтяна и многих других). Впоследствии эти дела обернулись жесткими приговорами — до восьми с половиной лет в колонии. Приговоры чаще выносили заочно, так как фигуранты таких дел либо уже находились за границей, либо успевали уехать. Однако решимость российской репрессивной машины незамедлительно карать за распространение информации о Буче быстро похоронила общественное обсуждение темы внутри страны.

Именно в дни Бучи, видимо, и произошел раскол правящего слоя на партию «ястребов-хардлайнеров» и «мирных голубей».

Примечательно, что линия перфорации во многом прошла по навыкам эффективного управления экономикой. Часть правительства, Центральный банк, технократы и высокопоставленные либералы хранили публичное молчание. На их отношение к войне указывали траурные черные костюмы руководства Центробанка, многозначительные паузы даже во время закрытых совещаний, когда речь заходила о войне или Украине, эвфемизм «эти события», прочно вошедший в лексикон.

Существенная часть высшей бюрократии не торопилась политически определяться и публично занимать стороны. Так, к примеру, премьер Мишустин избегал даже произносить слова «специальная военная операция». В его кабинете и так нашлось кому занять ультра- и ура-патриотические позиции: этими людьми оказались куратор стройкомплекса, вице-премьер Марат Хуснуллин и его коллега Виталий Савельев. Первый в будущем получит возможность распоряжаться триллионами, которые без строгой отчетности станут выделяться на освоение аннексированных территорий. Второй буквально захватил, заставив приземлиться в России, все самолеты, принадлежащие иностранным лизингодателям.

Однако главные хардлайнеры находятся вне правительства — руководитель Чеченской Республики Рамзан Кадыров, председатель Госдумы Вячеслав Володин и заместитель секретаря Совбеза Дмитрий Медведев. Эти люди, малопригодные для тушения пожара надвигающегося экономического кризиса, первыми публично заняли радикальную позицию.

В партии хардлайнеров нет иерархии, и даже сплоченной группой этих людей не назовешь. В то же время все они — активные вербальные спонсоры военных действий, упражняющиеся в гневной риторике в адрес Запада.

По сути, партия войны — это совокупность схожих тактик определенных государственных деятелей, где каждый эксплуатирует ультрапатриотическую тему для решения собственных задач: получение продвижения по службе, возможность вернуть себе политическую субъектность, расширение собственной сферы влияния. Чувствуя воинственные настроения президента, они пытаются управлять повесткой — бегут впереди паровоза, соревнуясь, кто больший «ястреб».

В этот период на информационной и политической поляне появилась и начала набирать обороты новая фигура. Евгений Пригожин, российский бизнесмен и основатель ЧВК «Вагнер», был известен своими личными связями с Владимиром Путиным[141]. Они были знакомы еще по Санкт-Петербургу. В начале 2000-х годов Пригожин управлял рестораном на воде под названием New Island, где неоднократно принимал Путина и его высокопоставленных зарубежных гостей. Путин отмечал там свои дни рождения и наблюдал за праздником выпускников «Алые паруса», который спонсировал банк «Россия» друга президента Юрия Ковальчука.

В 2004 году президент наградил Пригожина медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Компания «Конкорд», принадлежащая Пригожину, который получил прозвище Повар Путина, долгое время занималась кейтериНгом кремлевских мероприятий.

Российский правящий слой Пригожина не любил и презрительно за глаза называл «подавальщиком». С ним предпочитали не ссориться: чревато враждовать с человеком, чьей специализацией является работа на президента в так называемой серой зоне. Без формализованных поручений либо задействования официальных каналов вроде министерства иностранных дел, обороны и спецслужб Пригожин и его люди оказывались в разных неожиданных местах: на Донбассе, в Сирии, в Мали или в ЦАР. По команде повара Путина следили за оппозиционерами, могли напугать, избить или даже убить журналистов. У него была своя медиаимперия со звучным названием «Патриот».

В мирное время Пригожин безуспешно боролся с губернатором Петербурга Александром Бегловым и конфликтовал с Минобороны и московской мэрией из-за контрактов с пригожинскими структурами «Конкорд» на питание[142]. Компания Пригожина оказалась вовлечена в ряд скандалов, включая обвинения в картельном сговоре и случаи массового отравления детей в столовых[143]. Кроме того, военные были недовольны, что пригожинская ЧВК «Вагнер» не согласовывает с ними свои действия в Сирии и Донбассе.

Тогда бизнесмену не хватало влияния снять Беглова. Несмотря на крайне неоднозначную репутацию, вплоть до 2023 года, когда Пригожин возглавил неудавшийся вооруженный марш на Москву, его структуры продолжали выполнять различные госконтракты[144].

В начале войны с Украиной вагнеровцы оказались едва ли не одним из самых боеспособных российских подразделений. Пока Минобороны преодолевало проблемы со снабжением, отсутствием техники и обмундирования, вооруженные до зубов наемники смотрелись как элитный спецназ. В немалой степени формированию такой картинки способствовала пригожинская медиагруппа. Сам повар Путина стал появляться на публике уже с тремя золотыми звездами, похожими на высшую боевую награду «Герой России». Реальная звезда героя из них одна, а остальное — домашние награды, придуманные руководством аннексированных Россией территорий и самим Пригожиным.

В составе ЧВК воевали не только бывшие военные, но и заключенные, которых Пригожин активно вербовал в российских тюрьмах.

Попасть в зону, режимный объект, без санкции руководства ФСИН и вывозить оттуда заключенных невозможно: никаких правовых оснований в российском законодательстве тогда не существовало. Это означало, что вербовку заключенных одобрили на самом верху, ничуть не заботясь о последствиях.

А это, в свою очередь, показало, что война окончательно стала приоритетом. И в ней непременно нужно победить.