Соучастники. Почему российская элита выбрала войну

Парад лояльности

Имеретинская низменность — фантастически красивое место на побережье Черного моря. Горы, море, уникальная природа — недаром именно здесь возвели Олимпийский парк и объекты для отдыха, туризма и спорта, в том числе отель. Землю под строительство гостиничного комплекса взял в аренду на 49 лет бизнесмен Олег Дерипаска. Во время Олимпийских игр в Сочи 2014 года там жили спортсмены, а после администрация президента любила селить в «Имеретинском» журналистов и участников различных форумов, которые часто проводили на Черноморском побережье.

Второго апреля 2022 года Дерипаска в своих соцсетях высказался про войну. Высказался смело. «Это безумие, как мне кажется, нужно заканчивать уже сейчас», — написал бизнесмен (сообщение удалили задним числом)[265].

Эта короткая строчка обошлась Дерипаске дорого. В сентябре 2022 года Краснодарский суд по иску одного из любимых детищ Путина, образовательного центра для одаренных детей «Сириус», прекратил аренду 30 земельных участков общей площадью почти 14 гектаров в районе грузового порта в Сочи. Суд решил, что предприниматель использует земли не по назначению. Кроме того, в деле фигурировали якобы невыполненные обязательства по строительству яхтенного порта, хотя в марине к тому времени давно красовались белые мачты.

Реальной причиной судебного решения считалась критика Дерипаской войны в Украине и связанное с этим недовольство Кремля.

И это еще не все: «Имеретинский» находился в залоге у Внешэкономбанка по многомиллиардному кредиту. Заем исправно обслуживался, однако внезапно ВЭБ потребовал погасить долг[266]. Вряд ли Дерипаска сильно удивился: так выглядела одна из сложившихся неформальных практик взаимоотношения Кремля и бизнеса.

ВЭБ называли «банком Путина» — во времена премьерства он возглавлял там наблюдательный совет. Если бизнесмену требовались средства на проект, который нужен Путину, но профинансировать его из бюджета не представлялось реальным, то можно было воспользоваться льготными кредитами ВЭБа. При этом, будучи квазикоммерческим учреждением, банк мог не раскрывать основных условий, по которым он предоставлял займы. Для некоторых проектов ставки были близкими к нулю или даже отрицательными.

У такого льготного финансирования имелась и обратная сторона — оно делало бизнесмена крайне уязвимым к различным политическим просьбам Кремля. Например, прислать сотрудников предприятия на какой-нибудь митинг; обеспечить «правильные» результаты голосования на региональных или федеральных выборах; разместить наглядную агитацию; поддержать какую-нибудь инициативу вроде корпоративного участия в имиджевых кремлевских форумах или выставках. Многие бизнесмены и олигархи научились действовать с опережением — целые отделы в GR-департаментах занимались угадыванием «кремлевских» хотелок и минимизацией их последствий для операционного бизнеса компании.

Официально в Кремле отрицали[267] связь высказываний бизнесмена о войне с иском «Сириуса» и требованием вернуть кредит ВЭБу, хотя известно, что Дерипаску «как минимум дважды просили прикрутить варежку». «У Олега колоссальный кредит доверия президента, он может ругать путинскую отличницу Набиуллину, его бизнесы спасали миллиардами бюджетных рублей. Без команды из Кремля у него ни квадратного сантиметра бы не отняли», — рассказывает знакомый бизнесмена.

Нашла коса на камень: Дерипаска несколько раз пытался связаться с руководителем президентской администрации Антоном Вайно, однако не преуспел.

Правящий слой прекрасно понимал, из-за чего возникли неприятности у Дерипаски, и привычно помалкивал. Однако испытанное средство под названием «рот на замке» уже не помогало: немота стала настораживать Кремль, который чуял неискренность. Путин теперь хотел парада лояльности.

Президент считал, что все то, о чем он твердил так много лет — и «русофобия» Запада, и неизбежность санкций, — сбылось в точности. Так, на встрече с журналистами перед новым, 2023 годом Путин опять повторил свой давний тезис о том, что санкции ввели, чтобы поссорить государство и крупный бизнес[268].

С журналистами президент встречу провел, а вот от традиционной ежегодной встречи с этим самым крупным бизнесом решили отказаться якобы из-за коронавируса и набирающего силу свиного гриппа. На самом деле встречаться с бизнесменами Путин просто не хотел. Экономика интересовала его все меньше: регулированием и санкциями занималось правительство, Центральный банк боролся с инфляцией. Президент полностью погрузился в вопросы войны и фронта.

Ему доставляло удовольствие ежедневно общаться с военными, как с генералами, так и с якобы простыми солдатами; рассказывать им о противостоянии с НАТО; слушать сводки и рассматривать карты; беседовать с волонтерами. Сергей Шойгу, мастер угадывания желаний президента, практически полностью монополизировал уши патрона. Чтобы оказаться в поле зрения Путина, участникам «вертикали власти» приходилось соревноваться друг с другом в милитаристской риторике и участии в патриотических (и, как правило, совершенно бессмысленных) проектах.

Путину хотелось бы, чтобы представители правящего класса — чиновники и его окружение — вели себя как военные: послушные, смотрящие в рот своему главнокомандующему, готовые расстаться с жизнью за интересы своей страны. Но гражданские выражать такую готовность не спешили. Их все меньше волновали сводки с фронта, а вот появившиеся на крышах столичных министерств системы ПВО[269] весьма беспокоили, особенно с учетом слухов о возможности нового наступления Вооруженных сил Украины. А тут еще вступающие в силу санкции на российскую нефть: удастся ли их обойти, как поведут себя партнеры, будет ли наполняться бюджет?

Чтобы правящий класс не задавался лишними вопросами и не смотрел по сторонам, Путин в своей манере напомнил, кто в России начальник. «Если [крупный собственник] не связывает свою жизнь с этой страной, а просто деньги отсюда вынимает, а всё — там, тогда он дорожит не страной, в которой он живет и где зарабатывает, а дорожит хорошими отношениями там, где у него имущество и деньги на счетах, — такие люди представляют для нас опасность», — заявил он в конце 2022 года[270].

В начале 2023 года Путин встретился с генеральным прокурором Игорем Красновым[271]. Тот среди прочего доложил о плодотворной работе по возвращению активов государству, а Путин подтвердил, что это один из главных приоритетов ведомства.

Еще до войны прокуроры потихоньку начали интересоваться стратегическими предприятиями, однако после встречи с президентом интерес приобрел поистине колоссальный размах. Получив благословение Путина, силовики все силы направили на проверки законности приватизации и выяснение того, как активы используются сейчас. Выяснилось, что в условиях, когда бюджетные средства ограничены и направляются на войну, активы могут стать отличным способом оплаты лояльности и долгов. Как, например, в случае с главой Чечни Рамзаном Кадыровым.

Именно по такой схеме племянник Кадырова Ибрагим (Якуб) Закриев стал генеральным директором национализированных указом Путина предприятий французского концерна Danone[272]. Соратники Кадырова получали за лояльность и бизнесы в Украине[273]. К примеру, 25-летний представитель семьи Геремеевых и родственник Адама Делимханова стал совладельцем одного из крупнейших предприятий Восточной Европы — металлургического комбината им. Ильича в Мариуполе. Этот же человек вместе с сенатором Каноковым получил доли в российском бизнесе Starbucks и Obi.

Издание The Bell нашло 41 бизнесмена, каждый из которых приобрел активы с довоенной оценкой не менее 1 миллиарда долларов[274]. Для сравнения: совокупная выручка бывших западных компаний в 2021 году составила 32 миллиарда долларов. И речь идет о готовых, построенных объектах с техникой, сборочными линиями, производственными коллективами и налаженной дистрибуцией.

Список покупателей не ограничивался известными миллиардерами, сторонниками Путина и их приближенными. Бизнесмены среднего звена стали настоящими «новыми русскими». Скупая предприятия по дешевке, они, по сути, использовали последствия войны, чтобы пробиться в высшие эшелоны российского корпоративного мира, вливаясь в компании, на развитие которых их западные коллеги потратили годы инвестиций. Позволив им приобретать активы по бросовым ценам, Кремль создал армию влиятельных активных сторонников, чье будущее благосостояние зависит от продолжения противостояния между Россией и Западом. А главным страхом таких «новых русских» стало возможное возвращение настоящих владельцев активов в Россию[275]. Такой протекционистский лоббизм совсем не приветствовался старыми либералами вроде Олега Вьюгина или Германа Грефа[276], но он нравился президенту[277], а это самое главное.

Примечательно, что с момента прихода к власти в 2000 году Путин лично гарантировал бизнесменам, что их активы, полученные в результате приватизации и последующих сделок, останутся при них. Тема несправедливости приватизации всегда будоражила российское общество. Пересмотр ее итогов пользовался бы популярностью, однако Путин не просто воздерживался от этого, но и регулярно повторял, что никакого пересмотра не будет. Фактически этот пакт лежал в основе лояльности российских капиталистов.

Преданность лично Путину всегда хорошо вознаграждалась. Его друзья по Санкт-Петербургу получили многомиллиардные государственные подряды, под их детей создавались целые отрасли[278]. Например, сын давнего друга Путина Аркадия Ротенберга владел[279] компанией «РТ-Инвест Транспортные Системы» (РТИТС), которая выступает оператором системы сбора платы с большегрузных автомобилей «Платон». Лояльные Путину госслужащие намертво вросли в государственную власть: они перемещались по должностям последние 15–20 лет, но практически никто не выпадал из системы, если не делал чего-нибудь недопустимого в глазах Кремля.

Вторжение в Украину чуть было не разрушило этот пакт: часть российских активов бизнесменов существенно подешевела, зарубежные оказались заморожены. А в 2023 году сбылся страшный сон российского миллиардера — государство повернулось к нему Генпрокуратурой. Оно как бы сказало: «Вам здесь ничего не принадлежит. Вам дали управлять. Пришло время проверить, как вы справляетесь».

Путин и тут подоспел с новым предложением. «Ответственный российский предприниматель — это настоящий гражданин России, своей страны, гражданин, который понимает и действует в ее интересах, не прячет активы в офшорах, а регистрирует компании здесь, в нашей стране, не попадает в зависимость от чужих властей», — описывал[280] президент образ идеального бизнесмена образца 2023 года на ежегодном съезде главного лобби крупного бизнеса — Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП). В зале Московского дома музыки перед Путиным сидели десятки миллиардов долларов капитала: нефтяники, металлурги, промышленники и банкиры.

Путин хорошо помнил, как спасал своих визави во времена большого финансового кризиса в 2008 году, по сути, раздав им государственные деньги, чтобы их бизнес не забрали за долги западные банки. Политический дивиденд с этой раздачи Путин собрал спустя шесть лет. В 2014 году крупный бизнес устроил первый парад лояльности — никто не осудил присоединение Крыма, не начал финансировать оппозицию, не стал закрывать предприятия. Цена лояльности оказалась высоковата для самих госбанков и российской экономики, но вполне посильна для президента.

Спустя еще девять лет, сидя на сцене съезда РСПП, он откровенно наслаждался беспомощностью и зависимостью аудитории. «Вы знаете, я часто — мы же со многими здесь многие годы знакомы — часто очень слышал: там [на Западе] надежнее, — Путин выдержал театральную паузу, обвел глазами зал и ухмыльнулся. — А теперь?»[281]

Сидящие в зале бизнесмены улыбались и аплодировали. Как будто не Путин год назад напал на Украину, отчего бизнес многих рухнул или потерял в цене. Как будто многие из них не были вынуждены забирать детей из западных школ обратно в Россию, так как родители внезапно стали неплатежеспособными париями. Как будто не их заместители уговаривали работников предприятий подписывать контракты с Минобороны и идти убивать украинцев во имя непонятных «денацификации» и «демилитаризации», что бы они ни значили на кремлевском новоязе.

Путин обещал прибыль и поддержку. Его новое торговое предложение можно сформулировать так: «Активы (в целом) остаются у хозяев, а хозяева остаются с режимом», то есть перестают смотреть на Запад, не критикуют Кремль в случае недовольства и продолжают демонстрировать преданность. К тем, кто громко высказывается, пришлют ФСБ.

Передел собственности

Один из важнейших вопросов, который предстояло решить правительству, — судьба активов иностранных компаний. Желание многих из них покинуть Россию после вторжения стало для чиновников сюрпризом. И бюрократы, и бизнесмены приучили себя к мысли, что «рыба ищет там, где глубже, а бизнес — где выгоднее». Остались же они в 2014 году после аннексии Крыма? Исходя из этого, они полагали, что, несмотря на политическую обстановку (а война в их головах — чистой воды политика), заинтересованные в прибылях иностранцы останутся и теперь.

В 2022 году иностранцев сначала буквально закрыли в России. Им запретили выводить из страны дивиденды, заперев их на специальных счетах типа «С». Кроме того, в качестве зеркальной меры на аресты на Западе вилл и яхт российских олигархов иностранцам ограничили возможности продавать собственность. Но что делать с другими видами активов — патентами, заводами, производственными линиями? Консенсуса по этому вопросу чиновники пока не находили.

Хардлайнеры и патриоты вовсю призывали к национализации, но правительство не обращало на эти крики внимания. Спустя год после начала войны технократы считали, а некоторые так думают и до сих пор, что восстановление связей с Западом возможно и, скорее всего, все-таки состоится, а значит, начинать какие-то принудительные действия с акциями и заводами иностранцев чревато последствиями.

Но в дело вступил такой тяжеловес, как глава «Роснефти» Игорь Сечин.

Он чувствовал себя оскорбленным, так как из-за санкций лишился важного актива — нефтеперерабатывающего завода в немецком Шведте. Формально Германия не национализировала предприятия российских собственников, в отличие от соседней Польши, забравшей, например, у близкого к Путину Вячеслава Кантора долю в предприятии Grupa Azoty. Германия передавала их под внешнее управление (актив остается у собственников, операционное управление переходит к назначенному управляющему), руководствуясь стратегической значимостью для немецкой экономики. «Роснефть» оспаривала это решение в судах, однако Федеральный суд Лейпцига встал на сторону немецких властей[282].

В решении суда отдельно оговаривалось, что предприятия «Роснефти» не национализированы, а внешнее управление необходимо для их бесперебойной работы. Кстати, аналогичная участь постигла активы Gazprom Germania, на которую приходится 14 % газораспределительных сетей ФРГ и 28 % газохранилищ.

Незадолго до годовщины войны Сечин сделал доклад на закрытом для прессы совещании у Путина. По словам свидетелей, он уговаривал президента поступать с иностранцами зеркально. Сечин выстраивал свои аргументы в следующей логике: во-первых, иностранные предприятия, особенно в таких отраслях, как энергетика, являются стратегически важными для экономики России. Пока они находятся под контролем иностранцев, властям неизвестно, что там может происходить. Иностранцы могут начать выводить средства, уничтожать производственные линии, увольнять людей, в общем, всеми силами наносить ущерб Российской Федерации. Крупный бизнес выполняет важную функцию — отвечает за работу стратегических предприятий, определяет ситуацию в регионах, поэтому не может зависеть от иностранных собственников.

Во-вторых, по мнению Сечина, Запад понимает только язык силы, и, следовательно, действовать нужно по принципу «око за око».

С Сечиным соглашался и вице-премьер Андрей Белоусов, экономист и государственник: «Пока мы с ними миндальничаем, они не воспринимают нас всерьез». «Если иностранцам так неймется уйти, никто их держать не будет, но и за выход придется заплатить», — решил Путин.

Сказано — сделано. Технократы из правительства рьяно принялись за работу. Иностранцам ограничили опцию обратного выкупа, а чтобы не создавались схемы вроде «продажи менеджменту за рубль» (так французы расстались с долей в автоконцерне Renault), обязали продавать активы с 50 %-ным дисконтом от оценочной стоимости. Свою десятину (в буквальном смысле 10 %) забирал бюджет. Все сделки отныне должна была одобрять специальная комиссия (точнее, «подкомиссия[283] Правительственной комиссии по контролю за осуществлением иностранных инвестиций в Российской Федерации»). Если чиновники считали, что иностранец продает слишком дешево, они могли «вернуть сделку на доработку».

Примечательно, что комиссия состояла в основном из вчерашних западников. Но эти вчерашние западники могли остановить[284] любую сделку, а условия выхода постоянно ужесточались. Первую скрипку в работе комиссии играл Минфин — Антон Силуанов руководил ее работой и делегировал туда нескольких своих заместителей.

Нормативную часть работы по написанию законодательства по отъему собственности у иностранцев выполняли те же чиновники, которые до войны отвечали за привлечение зарубежных инвесторов, а до перехода на госслужбу работали в коммерческом секторе и заграничных компаниях.

Даже в вопросах отъема собственности Путин остался легалистом. Он создал правовую базу, позволяющую национализировать зарубежные активы: его указ позволил передавать в управление Росимуществу активы зарубежных компаний в ответ на аналогичные действия западных стран[285].

Формулировка «стратегическое значение» очень удобна: еще в 2008 году в России был законодательно принят список из 42 стратегических отраслей, в который входят и энергетика, и производство продуктов питания. Второе удобство — формулировки правительственного перечня недружественных стран: ЕС указан в нем как единая сущность. Это позволяет ввести для 27 стран союза «коллективную ответственность»: за недружественные действия одной страны (например, Германии) может ответить и сосед по ЕС (например, Дания или Франция).

Первыми ласточками стали российские предприятия финского концерна Fortum и немецкого Uniper — крупнейших инвесторов в российскую электроэнергетику. На следующий день после подписания Путиным указа совет директоров «Фортума» по требованию Росимущества отправил в отставку Александра Чуваева, который возглавлял компанию с 2009 года, и назначил вместо него гендиректором Вячеслава Кожевникова, с ноября 2019 года занимавшего должность заместителя главного инженера компании «Башнефть-Добыча», подконтрольной «Роснефти». Врио гендиректора «Юнипро» стал Василий Никонов, который с 2012 года руководит департаментом энергетики в «Роснефти».

Проще говоря, все эти активы отошли компаниям, близким к Игорю Сечину. «Сечин создал механизм, а то, что им воспользовались, — это дело времени», — говорил федеральный чиновник[286].

В России управление компаниями из указа передавалось Росимуществу лишь формально. Управлять будут те компании, которые пострадали от заморозки своих активов на Западе, говорил замминистра финансов Алексей Моисеев, курирующий в том числе работу Росимущества[287].

Моисеева можно считать технократом с эталонной карьерой. В прошлом он учился в США, несколько лет работал в Лондоне в международном банке BNP Paribas. В министерство финансов он пришел в 2012 году из «ВТБ Капитала» в период массовой миграции управленцев из частного сектора на госслужбу. Он отвечал за развитие финансового рынка, что включает вопросы создания благоприятного инвестиционного климата и привлечение иностранных инвесторов.

В Минфине Моисеев считался прогрессивным рыночником и выступал за структурные реформы российской экономики. «Я об этом часто говорю и говорил еще до того, как пришел на работу в правительство, что в 596-м указе президента от 7 мая написано всё, что надо сделать. Это тот самый указ, где написано про сто шагов, про Doing Business. Там написано не только про Doing Business, там написано про другие вещи, связанные с повышением конкуренции, с допуском иностранных инвесторов и подрядчиков и так далее, — рассказывал он в 2013 году. — Только вот эти меры, которые будут в конечном итоге направлены на значительное повышение производительности труда, смогут обеспечить серьезный прогресс с точки зрения обеспечения экономического роста. Я абсолютно убежден, что ни увеличение расходов бюджета, ни значительное снижение ставок ЦБ нам в среднесрочной и долгосрочной перспективе никакого роста не обеспечит»[288].

В том же интервью он осторожно выражал опасение в связи с некоторыми решениями арбитражного суда: ведь без защиты частной собственности не может сложиться благоприятного инвестклимата, за который отвечал Моисеев.

После начала войны он стал одним из главных могильщиков инвестиционной среды и активным посетителем аннексированных территорий. Пройдя все ступени моральной карьеры, чиновник Минфина уже не просто молча выполнял указания из Кремля, но и активно транслировал начальственные нарративы.

«Киевский режим вел себя по отношению к этим регионам, которые производили большую часть ВВП Украины — а это Донбасс и сельскохозяйственный юг, как раз Запорожская, Херсонская области в части, где мы уже освободили, — как колониальный режим. То есть выкачивали деньги все оттуда на себя», — заявлял в интервью Луганскому информационному центру (создан при поддержке государственного ТАСС) уже бывший рыночник Моисеев[289].

Он дошел до того, что признался в желании купить квартиру в Мариуполе, потому что у города «отличные курортные перспективы». «Никогда не знаешь, что будешь говорить, когда у тебя семеро детей», — защищает Моисеева его коллега.

Кроме того, замминистра отмечал, что одна из главных проблем аннексированных территорий — уточнение прав собственности. В переводе с патриотического чиновничьего на нормальный язык это означает, что предприятия, недвижимость, землю и другие активы нужно прописать уже в российских реестрах и урегулировать спорные вопросы. В интервью нет ни слова о том, что у всего этого добра есть легальные владельцы и речь идет, если называть вещи своими именами, о банальном переделе имущества.

А это не имеет никакого отношения к рыночной экономике.

Цифровики-затейники

Любая война ведет к значительным переменам в жизни общества и государства. В их числе трансформация законодательства и активность бюрократии, которой и выпадает тяжелый труд вплести войну в нормативную ткань. Тем более что нобили ожидали и опасались второй волны мобилизации: слухи о ней регулярно просачивались в зарубежную и независимую прессу.

Администрация президента и министерство обороны взяли в тиски Госдуму — предстояло принять ряд законов и кучу нормативных актов, которые позволили бы избежать сентябрьского бардака и набрать людей «удобно и технологично», если президенту еще понадобятся солдаты.

Законодательные новеллы и активную бюрократическую деятельность направили на модернизацию такой архаичной процедуры, как призыв на военную службу. Ее требовалось цифровизировать. «Если Путин скажет, что нужны еще люди, то все подорвутся выполнять приказ. Вопрос в минимизации собственного геморроя при его выполнении», — объяснял федеральный чиновник.

По его словам, война стала главной детерминантой повседневной работы: «Если хохлы снова будут успешно наступать, то Путин может решить рекрутировать еще сотни тысяч мужиков. Или если сам Путин примет решение активно наступать».

Технократы из Минцифры и Федеральной налоговой службы вовсю работали над созданием цифрового профиля военнообязанного. Они помогали военкоматам оцифровывать процессы и документацию, разрабатывали стандарты «профиля призывника» и нормативную базу, определяли, какими данными гражданским ведомствам и бизнесу придется делиться с военными. Это была очень напряженная и объемная работа.

Чиновники придумали для расширения данных о потенциальных призывниках предоставить военкоматам доступ к информации из различных ведомств[290]. По их мысли, МВД должно предоставлять сведения о прописке, временной регистрации и водительских удостоверениях; Центризбирком — данные о регистрации по месту жительства или пребывания из списков избирателей; Минцифры — номера телефонов и адреса электронной почты, указанные на госуслугах и других государственных сайтах. Федеральная налоговая служба делилась бы с военными сведениями о работодателях, гражданском состоянии, недвижимости и транспортных средствах. Социальный фонд давал бы данные о трудовой деятельности, стаже, а также информацию о лицах с инвалидностью, попечителях, опекунах и гражданах с ограниченной дееспособностью. Минздрав передавал бы сведения о состоянии здоровья, учете у наркологов и психиатров, а также о медицинских работниках. Помимо этого, МВД и ФСИН обязали бы делиться данными о подследственных, заключенных и поднадзорных. В этот ряд попал даже Минспорт с информацией о спортсменах с разрядами и званиями кандидатов в мастера спорта.

В и без того объемную базу данных должны были войти еще и сведения обо всех отсрочках от мобилизации, в том числе информация о студентах, ординаторах, аспирантах и специалистах в IT, имеющих право на отсрочку. Реестр должен был заработать к 1 апреля 2024 года. «В нашем цифровом Гулаге призыв», — шутили бюрократические цифровики.

Более того, расширенные данные военкоматов предполагалось перевязать с Единым реестром населения, который уже создали налоговики, оцифровав информацию ЗАГСов. Михаил Мишустин, еще работая в налоговой службе, показывал интерфейс реестра Путину, высокопоставленным силовикам, да и просто всем желающим. По воспоминаниям его бывшего сотрудника, Мишустин ужасно гордился этим реестром и, «похоже, за него и получил повышение [до премьера]. Одержимому идеей тотального контроля Деду очень понравилась такая база».

Реестр планировалось дополнить фотографиями военнообязанных. По ним с помощью видеокамер можно вычислять уклонистов.

Россия — один из мировых лидеров по числу камер видеонаблюдения. А у властей большой опыт использования камер в репрессивных целях. Еще в 2019 году полиция находила так участников протестов на выборах в Мосгордуму, в 2021 году разыскивала участников акций протеста в поддержку Алексея Навального и приходила к ним домой. В мобилизацию умные камеры использовали для задержания тех, кто не хотел отправляться на фронт[291].

Технократы, трудившиеся над реестром, от вопросов о репрессивной природе такого рода баз предпочитали отмахиваться: «Это просто работа».

Создание Единого реестра стало лишь первым шагом (впрочем, он не закончен до сих пор). В качестве второго в Думу в уже ставшем привычном режиме спецоперации внесли закон об электронных повестках на военную службу. Это была маленькая революция — процедура призыва не менялась десятилетиями. Более того, власти всегда опасались трогать эту тему, поскольку она считалась раскалывающей общество и создающей социальное напряжение.

Еще в самом начале войны Госдума хотела[292] обязать призывников являться в военкоматы без повестки, но информация попала в СМИ и вызвала общественный резонанс. Чиновники администрации президента в этот момент тушили пожар первых дней войны, поэтому депутатам велели поумерить пыл, а государственным медиа вообще запретили писать про эту историю. Тогда все рассчитывали, что война продлится «не более пяти недель», как обещал Путин.

Год спустя ситуация совершенно изменилась. Накануне весеннего начала призыва начальник управления Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба контр-адмирал Владимир Цимлянский проговорился об электронном формате повесток. Государственным СМИ и тогда запретили тиражировать это заявление, но в тот же день портал Госуслуги отключил возможность удаления учетной записи[293]. Информацию все равно скрыть не удалось, о ней писали независимые СМИ. Первой о том, что Дума готовит соответствующие поправки, сообщила независимая журналистка Фарида Рустамова.

Сразу после принятия законопроекта власти распространили «методичку»[294] (разработанный в Кремле стайлгайд с главными тезисами) о том, как правильно освещать новый закон: якобы он связан с «устранением недочетов в системе воинского учета». Впрочем, глава думского комитета по обороне Андрей Картаполов в эфире на национальном телевидении проболтался, что закон необходим для «мобилизационного развертывания»[295].

За каждым действием в этом процессе, от разработки закона до звонков в редакции государственных СМИ, стояли ответственные чиновники. Они не рефлексировали насчет поставленной задачи, какой бы репрессивной она ни была. Их любимое оправдание: «Мы никого не убиваем». Но запирать молодых мужчин внутри страны, когда Россия ведет захватническую войну, лишать их шанса избежать призыва — именно обрекать их на смерть. Или на то, чтобы они сами стали убийцами. Для людей внутри системы осознать это оказалось практически невозможно.

Закон об электронных повестках[296] выглядел суровым даже для Госдумы. Он впервые существенным образом ограничивал свободных людей, не совершивших никакого преступления, в их базовых правах.

Цифровая повестка считается врученной с момента появления в личном кабинете, причем независимо от того, когда ее увидит пользователь. Тонкость в том, что речь в документе шла не о кабинете «Госуслуг», государственном портале, куда власти с 2009 года загоняли россиян, а о некоем новом личном кабинете в создающемся дополнительно к реестру воинского учета реестре повесток (или даже вообще не в кабинете, а в «информационной системе»). Молодой человек мог и не знать о том, что стал призывником, но проверять свой статус в различных госреестрах — обязанность самих граждан.

Теперь сразу после того, как повестку посчитают врученной, военнообязанному запрещают выезд из страны. Если человек без уважительной причины не является в военкомат через 20 дней после даты, указанной в повестке, ему запрещают брать кредиты, совершать регистрационные действия с недвижимостью и транспортными средствами, регистрироваться как индивидуальный предприниматель и самозанятый, а также ограничивают право управлять автомобилем. Банки при выдаче кредитов теперь вынуждены сверяться с реестром.

Госдуме понадобилась всего неделя, чтобы репрессивные меры обрели статус закона. А дальше настала очередь технократов воплощать его в жизнь, и они выполнили свою работу на отлично.

Однако придумать, как ограничить в правах призывника и мобилизованного, — только полдела. Вторая половина — создать нормативную базу и механизмы применения запретов.

Здесь наиболее противоречивым с цифровой точки зрения стал запрет на кредиты. Базы Росреестра, налоговой и ГИБДД более-менее едины, банков же в России несколько сотен, не считая микрофинансовых организаций. Подключать их всех к реестру трудоемко и очень дорого.

Банкиры нашли «изящное» решение: уведомлять о врученных повестках Бюро кредитных историй — организацию, которая собирает данные обо всех выданных человеку кредитах. Скоринговые алгоритмы банков обращаются к БКИ, когда человек приходит в банк. Соответственно, если у человека обнаружится отметка о полученной повестке, то в кредите ему автоматически откажут.

Реестр БКИ ведет ЦБ, в нем зарегистрировано всего шесть таких бюро, которые, в свою очередь, собирают информацию от кредитных организаций. Это значительно проще, чем пытаться связать сотни банков. «И что мне, сидеть и молчать?! Давай они сейчас будут кредитные данные в военкоматы отдавать, а мы потом мошенников ловить по всей стране, — отмахивался сотрудник ЦБ, один из авторов решения с БКИ. — Мне совсем не нравится, что происходит, но что теперь — не работать?»

Другие репрессивные законы тоже не вызвали сопротивления бюрократов и госменеджеров. Даже внутреннее обсуждение сводилось к минимуму, а параллельно шла обычная работа. Существенную ее часть занимали рутинные ежедневные функции государства: распределение зарплат и пособий, национальные проекты, стройка дорог и домов, цифровизация разных областей. Остальное время уходило на «тушение пожаров»: из-за перебоев в товарных цепочках то тут, то там возникали локальные дефициты (продуктов, лекарств, упаковочных материалов и так далее).

Правительство решало эти проблемы в ручном режиме.

В начале марта 2023 года своеобразная омерта правящего слоя неожиданно прервалась. В интернете появилась аудиозапись[297] беседы людей, чьи голоса походили на голоса музыкального продюсера Иосифа Пригожина и миллиардера, бывшего владельца «Нортгаза» Фархада Ахмедова. Собеседники в самых жестких выражениях обсуждали Владимира Путина, войну и состояние дел в России в целом, проклиная все на свете, включая президента и его соратников. «Они объединились. Игорь Иванович, Сергей Викторович и Золотов. Они обвиняют во всем Шойгу…. У них задача его снести… Они его [Путина] обманули. Они живут в своем мире… Они преступники», — говорил якобы продюсер Пригожин. «Но как так?! Начать. Не закончить! Обосраться! Зачем начинать было», — вторил голос, похожий на Ахмедова.

Запись произвела эффект разорвавшейся бомбы. Неизвестно, был ли разговор подлинным, но нобили решили, что, скорее всего, да. Этот диалог в целом резонировал с ощущениями правящего слоя, который очень хотел бы окончания войны. Его обсуждали в коллективных чатах, банях, ставили в качестве звуковой дорожки в приватных кабинетах элитных ресторанов.

С одной стороны, нобилитет испытал чувство удовлетворения: наконец-то кто-то произнес вслух то, что старались не произносить даже кулуарно. С другой — слив телефонного разговора только подтвердил и упрочил страх перед спецслужбами. Понятно было, что под колпаком все, но непонятно, под чьим: слить запись могли как украинские или западные спецслужбы, так и ФСБ. «Я в курилке было стал пересказывать беседу коллеге, которая пропустила все новости, так на меня зашикали и попросили прекратить».

Публикация записи подтвердила один из главных страхов — спецслужбы усилят внимание за нобилями. И главными группами риска оказались технократы из правительства, администрации президента, министерств и ведомств, а также деятели культуры, включая шоу-бизнес. Впрочем, под удар попадали и упомянутые в разговоре тяжеловесы — Сергей Чемезов, Игорь Сечин и Виктор Золотов, которые якобы интриговали против министра обороны Сергея Шойгу.

Масла в огонь подлил другой Пригожин, Евгений, основатель ЧВК «Вагнер» и один из главный рупоров сторонников эскалации. Он фактически поддержал говоривших и даже выступил в несвойственном для себя ключе в поддержку свободы слова.

Это, конечно, был разовый инцидент. Хайп от публикации довольно быстро сошел на нет, но она крайне выпукло отразила в моменте настроения правящего слоя: раздражение и усталость от войны и страх. Позже, летом 2025 года, продюсер Пригожин в интервью The New York Times повторит[298] нарратив кремлевской пропаганды: Владимир Путин не хотел войны в Украине и был «вынужден» вторгнуться в Украину, потому что Запад пытался использовать ее для ослабления России. Журналист The New York Times Антон Трояновский встретился с Пригожиным в его квартире в одном из дубайских небоскребов — продюсер сообщил, что купил ее после того, как швейцарский банк отказался обслуживать счет, где он хранил около пяти миллионов долларов. Продюсер в интервью заявил, что «никогда не предавал и не предаст Путина», а еще — что он «просто следует правилам».

Российский лидер продолжал войну против Украины, не обращая внимания на материальные и человеческие потери. А чиновники и бизнес, хотя и испытывали ужас, негодование и неловкость, но участвовали в строительстве «потемкинских деревень 2.0»: обсуждали перспективы экономики (все больше в позитивных тонах) на экономическом форуме в Санкт-Петербурге, читали лекции в рамках пропутинского марафона «Знание», в ежедневном режиме занимались адаптацией страны к санкциям и «структурной трансформации».

И отмечали победы вечеринками в Москве и Дубае. «Погрустили — попереживали и привыкли», — охарактеризовал общее настроение один из моих собеседников.

Дети Z

Одно из самых страшных и тяжелых последствий вступления России в войну — это трансформация молодежной политики государства. Милитаризация вузов, школ и даже детсадов, топорная идеология «патриотизма» и героизации «защитников Родины» буквально калечит детей и подростков. Власти пытаются чуть ли не с колыбели привить ребенку чрезвычайно архаичные и агрессивные представления о том, как надо жить в современном мире. Не избежали кремлевских нарративов об экзистенциальном конфликте российской и западной цивилизации и семьи нобилей.

Уже в марте 2022 года в прессе стали появляться сообщения о патриотических акциях в детсадах в поддержку «СВО». 17 марта в детском саду села Куртамыш в Курганской области детей впервые выстроили в форме символа войны — буквы Z. Официальный паблик муниципалитета области с гордостью сообщал, что мероприятие прошло «в рамках акций “Крымская весна“ и в поддержку специальной военной операции России»[299].

Это была первая ласточка: очень скоро пропаганда войны среди детей стала массовой. Появились и инструкции, которые составлялись и утверждались технократичными чиновниками по указанию из администрации президента. Так, в мае того же года власти Новосибирской области разослали муниципалитетам методичку о проведении мероприятий в поддержку «Крымской весны» с литерами Z и V. В ней, в частности, рекомендовалось наклеивать Z на окна домов и автомобилей, школьникам и студентам — выстраиваться в виде буквы Z, учащимся патриотических клубов и кадетских школ — рисовать Z и обращаться к участникам «СВО» с призывом: «Работайте, братья»[300].

20 июня 2022 года на площадке общества «Знание» объявили о новом проекте, который получил название «Разговоры о важном»[301] — уроки под таким названием становились обязательными для российских школьников. «Сегодня мы разрабатываем программу классных часов, у нас есть 34 недели в учебном году, чтобы каждую неделю, ориентируясь на общественно-политический календарь, мы могли разговаривать с детьми о наших ценностях», — заявил тогда начальник управления президента по общественным проектам Сергей Новиков, давний соратник Сергея Кириенко, отвечающий за культурные и общественные программы. Другой чиновник из команды Кириенко, занимавший тогда должность главы управления президента по обеспечению деятельности Госсовета, Александр Харичев объяснял, что целью «Разговоров о важном» должно стать формирование у учеников ценностных установок, в числе которых — созидание, патриотизм и стремление к межнациональному единству.

В опубликованных в августе сценариях и методичках Минпросвещения предлагалось, например, рассказывать школьникам 3–4 классов, что любовь к родине передается от поколения к поколению, а поучиться этой любви можно не только у родителей, бабушек и дедушек, но и «у тех, кто очень давно жил»[302]. Учителю предписывалось приводить примеры пословиц и поговорок и затем задать проверочный вопрос: «В каких из этих пословиц отражена мысль, что любовь к Родине — это не только умение восхищаться ее красотой, но и готовность постоять за свою Родину, работать, чтобы Родина стала еще краше и богаче?»

От детей ожидались такие «примерные ответы»: «Для Родины своей ни сил, ни жизни не жалей»; «Счастье Родины дороже жизни»; «Постоим горой за свой край родной»; «За Родину-мать не страшно умирать»; «Родину любить — Родине служить».

«Разговоры о важном» начали проводить с сентября. О том, какое значение придается этому проекту в верхах, говорит участие непосредственно президента: 1 сентября 2022 года Путин провел урок «Разговор о важном» в Калининграде для победителей олимпиад и конкурсов в области культуры, искусства, науки и спорта. Он убеждал подростков: «Наша задача, наша миссия, миссия наших солдат, ополченцев Донбасса — эту войну прекратить, защитить людей и, конечно, защитить саму Россию, потому что на территории сегодняшней Украины начали создавать антироссийский анклав, который угрожает нашей стране»[303].

Многие педагоги пытались в первое время втихую саботировать эти занятия. «Я детям просто историю на них преподаю, — говорил один из учителей. — По сути, просто дополнительный урок истории». Но затем в школах, включая столичные гимназии, в которых учатся дети чиновников и бизнесменов, усилили контроль, и увильнуть стало затруднительно.

В регионах в школы приглашали военных и вагнеровцев, которые рассказывали про фронт и войну, детей учили плести маскировочные сети и делать окопные свечи[304]. В крупных городах, включая Москву и Санкт-Петербург, учителя по методичкам из министерства просвещения рассказывали об украинском национализме, о «принудительной украинизации» восточной части Украины, а также о том, что Крым — исконно российская земля и территория.

«Дочку буквально приходится расколдовывать. Утром в школе ей промывают мозги, а вечером дома за ужином мы с мужем объясняем, как на самом деле было дело. Главное — это делать мягко и осторожно, чтобы она потом в школе не ляпнула, что мы дома считаем иначе. У нее же потом могут быть проблемы. И у нас».

К этому моменту помощник президента Владимир Мединский, хардлайнер и председатель Российского военно-исторического общества, уже вовсю работал над новым учебником истории, включающим раздел об СВО, а министр просвещения, технократ Сергей Кравцов — над нормативной базой по стандартизации изучения истории в России.

Сейчас эти учебники написаны. «Не было никакой Украины, не было государственности. О чем можно говорить? Поэтому мы расставляем все правильные здесь в данном случае исторические оценки, избавляясь от вынужденной идеологизации, которая порождала у детей ложное представление о том, что было на самом деле», — заявил Мединский на встрече Путина с редакторами государственной линейки учебников истории 22 июня 2025 года[305].

Теперь Путин требует распространить пропаганду войны на малышей, введя «Разговоры о важном» в детских садах. «У нас есть такие выражения: впитал с молоком матери, усвоил с младых ногтей. Это все говорит о том, что в самом раннем возрасте, конечно, определенные базовые вещи мы ребенку должны закладывать», — заявлял он[306].

В процессе индоктринации одну из ключевых ролей играет активно внедряющий идеологию в образование Сергей Кравцов. Это интересная фигура. Окончив Московский педагогический университет, он остался в системе образования, работал сначала учителем, потом менеджером, позже перешел на госслужбу. Словом, сделал весь обязательный набор шагов для успешной карьеры.

В 2013 году Кравцов возглавил Рособрнадзор. В этой должности Кравцов стал выпускником первого набора программы «Подготовка и переподготовка резерва управленческих кадров»[307] — курсов для чиновников, где их обучали прогрессивным методам проектного управления. Эту программу разработал и курировал преподаватель Кравцова Сергей Зуев[308].

К середине 2010-х за Кравцовым закрепилась репутация «могильщика» независимых вузов. Так, в 2017 году образовательной лицензии лишился Европейский университет в Санкт-Петербурге, в 2018 году была приостановлена государственная аккредитация Московской школы социальных и экономических наук (Шанинки), ректором которой работал Зуев. В тот момент это были ведущие российские гуманитарные вузы, имевшие обширные связи с зарубежными университетами и проводившие в России исследования мирового уровня.

Обширные претензии Рособрнадзора к Европейскому университету сводились к большому количеству так называемых преподавателей-практиков, проще говоря, исследователей, которые позволяли себе публичную критику состояния дел в России и Владимира Путина. Шанинке, рассказывали ее преподаватели, предъявили отсутствие спортивного зала и учебной комнаты судебных заседаний. В отчете Рособрнадзора также говорилось, что дисциплины «не формируют у учащихся профессиональной компетенции в соответствии с программами. Иными словами, чиновники сочли, что некоторые предметы (например, английский или немецкий язык) не подходят для определенных специальностей (например, менеджмента).

Оба дела получили широкий общественный резонанс, а по лицензии ЕУ и вовсе отдельно собиралось правительство. Бывший вице-премьер и давний знакомый Путина Алексей Кудрин, входивший в попечительский совет ЕУ и курировавший деятельность Шанинки, пытался защитить университеты на самом высоком уровне. Но Кравцов и Рособрнадзор, вооруженные процедурами и регламентами, остались непреклонны. И не без оснований, ведь они выступали прикрытием для ФСБ, которой вольные и дерзкие вузы были как кость в горле. В частных разговорах с коллегами, по словам одного из них, Кравцов абсолютно не скрывал, что действует не самостоятельно, а по звонку с Лубянки.

Шанинка и Европейский университет были относительно небольшими вузами. С университетами покрупнее разбирались другими способами и намного позже.

За тяжкие труды и гибкий позвоночник Кравцов в пересменку правительства в 2020 году был вознагражден постом министра просвещения. Абсолютно деидеологизированный, но превосходно умеющий держать нос по ветру чиновник стал наполнять образовательные программы школьников патриотическим воспитанием. Его личная инициатива — обязательная еженедельная церемония поднятия флага и исполнения гимна, которая появилась в школах спустя полгода после начала войны. Вскоре предмет «Основы безопасности жизни» переименовали в «Основы безопасности и защиты Родины».

Система высшего образования после начала войны оказалась будто бы под двойными санкциями: внутренними и внешними. Несогласные с войной преподаватели либо уже уволились и уехали, либо были в процессе; их активно выявляли прикрепленные к крупнейшим вузам сотрудники ФСБ. «Лояльным» преподавателям настоятельно предписывалось сообщать в службу обо всех внешних контактах, публикациях и даже намерениях что-то опубликовать. Десять лет назад ФСБ уже пыталась премодерировать[309] научные публикации МГУ, и тогда это вызвало скандал. В 2025 году это превратилось в норму.

«Да, они (сотрудники ФСБ) просто на голову свалились с началом войны. Никак до этого с ними не взаимодействовали. Многие годы ходили слухи, что надо будет что-то согласовывать, но по факту ничего не было. Уже много лет каждую публикацию надо «одобрять» у начальства, но этого не происходит. Кто конкретно должен был смотреть наши статьи, я не знаю, мы просто публиковались и уже по факту извещали вуз в специальной базе. За мои годы в университете я эту процедуру проходил один раз, когда российский журнал потребовал от нас подтверждения ее прохождения», — жаловался журналистам физик из Санкт-Петербурга[310].

В июне 2025 года Путин подписал закон, наделяющий ФСБ правом контролировать работу ученых с иностранцами[311]. Российская академия наук против такого положения вещей не возражала.

Испытывая давление изнутри, российские студенты и исследователи оказались и во внешней изоляции. После начала вторжения многие зарубежные университеты остановили учебные и исследовательские программы с российскими коллегами; вузы отключили от баз данных и затруднили доступ к академическим журналам; бывали случаи, когда статьи исследователей из российских университетов перестали принимать к публикации. В некоторых странах студентам и исследователям из России закрыли доступ к целым дисциплинам и областям знания «из соображений национальной безопасности».

В итоге те, кто ориентировался на интеграцию с внешним миром, особенно студенты, жители мегаполисов и люди с космополитичными взглядами, среди которых много ученых, внезапно оказались «вне» глобального сообщества. Их исключили не за действия, а за принадлежность: просто по факту того, что они — россияне. Простой позиции «я против войны» оказалось недостаточно — от них ждали либо политической жертвы, либо активного протеста, сопряженного с риском для жизни и благополучия близких.

Санкции ударили точечно: отказ в визах, отключение от научных баз данных, закрытие программ культурного обмена, а главное — блокировка международных банковских сервисов. Эта мера практически не затронула тех, кто поддерживал войну, но оказалась крайне чувствительной для тех, кто ей противостоял. В то же время многие в России не могли не заметить: Запад, осуждая российскую агрессию, полностью игнорировал агрессивную риторику украинских властей и руководства балтийских государств, включая русофобские высказывания. Для одних это стало травмой, для других — подтверждением прежних подозрений в двуличности западных политиков. Людей, которые продолжали считать Запад нормативной моделью общества, в России стало еще меньше.

Все это лило воду на мельницу пропаганды и только распаляло ресентимент. Индоктринация школьников и студентов шла полным ходом.

Мятеж

Если задаться целью собрать топ потрясений российского слоя последних лет, то на первом месте, конечно, будет война с Украиной, а на втором — вооруженный мятеж основателя ЧВК «Вагнер», повара Путина Евгения Пригожина. Даже мобилизация блекнет по сравнению с этим событием.

Через год после начала войны вагнеровцы превратились в серьезную силу на поле боя, а критика Пригожиным Минобороны — в привычный контекст к сводкам с фронта. На общем депрессивном фоне хардлайнеры нашли себе развлечение: скандал между Евгением Пригожиным и Сергеем Шойгу давно стал публичным, что в зачищенном информационном поле воспринималось как практически открытая фронда.

Путин не спешил одергивать ни повара, ни министра, что для правящего слоя значило, что все происходит с его ведома. В этой связи важным представлялось понять, на чьей стороне симпатии президента, и не прогадать.

И бюрократы, и бизнесмены старались с Пригожиным не ссориться. Некоторые вроде лидера партии «Справедливая Россия» Сергея Миронова и сосланного позже губернатором в депрессивную Республику Алтай вице-спикера Совета Федерации Андрея Турчака и вовсе откровенно и на камеры с ним заигрывали. Однако в целом к Пригожину относились скорее с недоверием и неодобрением как до войны с Украиной, так и во время нее. Уж очень сильно он выделялся из общего ряда нобилей, зажатых между правилами и неформальными практиками.

Слагаемые успеха Пригожина: готовность действовать нестандартными методами и вопреки правилам, личный патронаж президента и наличие собственного силового (ЧВК «Вагнер») и информационного ресурсов (медиахолдинг «Патриот»). Он воспринимался как «специальный порученец» Путина, умеющий работать в «серых зонах» — Сирии, Африке, Донбассе времен 2014 года.

Важно отметить, что Пригожин не только выполнял поручения, но и делал бизнес в этих странах: золото и древесина в Центрально-Африканской Республике; нефть в Сирии и Ливии; силовые услуги в Мали и Судане. Специфические отношения установились у Пригожина с Минобороны из-за их регулярного взаимодействия в Африке: несмотря на наличие собственных серьезных ресурсов и оружия, наемники никак не могли обойтись без логистической инфраструктуры военных.

В первый год войны провалы военных бросались в глаза, особенно после мобилизации, когда неготовность армии обучить, одеть и вооружить десятки тысяч мобилизованных проявилась особенно ярко. На этом фоне действия хорошо оснащенных ЧВК «Вагнер» казались гражданской бюрократии эталоном военного искусства. Сам Пригожин при этом активно использовал противопоставление «нищие оборванцы военные vs хорошо экипированные элитные бойцы ЧВК» для популяризации ЧВК «Вагнер», а также рекрутинга новых бойцов[312].

Кроме того, крепкие слова в адрес министерства вызывали одобрительную реакцию в военной среде. Российская армия, как и другие государственные структуры, не монолитна, а состоит из множества конкурирующих за посты и рентные потоки групп. Только часть армейской верхушки была лояльна лично Шойгу и Герасимову. Они продвигались с их помощью по службе и получали в опеку контракты, связанные с Минобороны.

Пригожин публично поддерживал двух высокопоставленных генералов: Михаила Мизинцева и Сергея Суровикина. Первого он публично предлагал назначить министром обороны, второго — главой Генштаба. При Шойгу, говорил Пригожин, в армии «во главу угла было поставлено чинопочитание и лизоблюдство»[313].

Однако, несмотря на давнее знакомство с президентом и его окружением, в так называемый ближний круг Пригожин не входил, и «друзья Путина» говорили о нем не без брезгливости: мол, подавальщик какой-то.

Образ брутального мачо Пригожина не находил отклика и у гражданской бюрократии и бизнесменов, хотя здесь уважения было больше. «Он, конечно, больной. Но очень эффективный», — давал оценку Пригожину федеральный чиновник даже с некоторой завистью к широким этическим границам повара Путина. «Он беспредельщик абсолютный — кувалда[314], зэки, но, в отличие от солдатни и дуболомов чеченских, держит слово и говорит правду. Тувинца [Шойгу] за дело прикладывает». «Он точно мужик небанальный и неглупый. Сколько б ни было денег, надо мозги иметь еще, а он организовал огромную работу. Но чем ближе мы к миру, тем меньше такие люди будут нужны».

Нобили крайне трезво оценивали положение Пригожина: возможностей влиять на Путина у него имелось несопоставимо меньше, чем у министра Шойгу. «Шойгу на связи с Путиным по несколько раз в день. А тот хоть и имеет поддержку Путина, но не имеет возможности говорить с ним раз в неделю или даже раз в месяц».

Отношения Пригожина с государством даже во время войны были неформальными, а следовательно, хрупкими. В то же время привычная к неформальным практикам система принятия решений до поры сохраняла толерантность к Пригожину.

Да, у Пригожина существовал и личный контакт с президентом, повар пользовался его покровительством, но не нашлось никаких свидетельств регулярности их встреч, кроме собственно записной книжки хозяина ЧВК. Очевидно, что он неформально договорился с Путиным о возможности вербовки заключенных. Но, чтобы выпустить заключенного либо перевезти его в колонию, откуда уже люди Пригожина забирали бойцов сначала в «учебку»[315], а потом на фронт, требовались формальные поручения. Скорее всего, они имели гриф «ДСП» или «Секретно». Это еще один пример симбиоза формальных и неформальных практик.

Действия Пригожина вызвали сильнейшее недовольство в системе ФСИН, Минюста, Генпрокуратуры и ФСБ — не за тем сажали, чтобы потом выпускать на непонятных условиях[316]. Из такой забюрократизированной системы, как Федеральная служба исполнения наказаний, выпустить человека, не оформив тонны бумаг, невозможно. Существует лишь одно исключение: неформальное указание первого лица государства. Его можно оформить в поручение, и система его выполнит, создав соответствующую уже формальную процедуру. В данном случае заключенные писали прошение о помиловании, их перевозили в другую колонию, а уже оттуда их забирали вагнеровцы. Позже указами под грифом «Секретно» Путин миловал выживших.

«Вы знаете, что существуют указы открытые, существуют указы с различными грифами секретности, поэтому об указах я ничего не могу говорить, но я действительно могу подтвердить, что вся процедура помилования осуществляется в строгом соответствии с российским законодательством», — говорил[317] пресс-секретарь президента Дмитрий Песков журналистам, которые попросили его прокомментировать заявление Пригожина о том, что осужденные, участвующие в спецоперации, были помилованы уже на фронте.

Существовали и другие свидетельства того, что Пригожин на хорошем счету у президента. Так, Путин не вмешивался в публичные перепалки и не комментировал оскорбления Пригожиным Шойгу. Возможно, они даже доставляли ему удовольствие: один из управленческих приемов Путина — находить антагонистов влиятельным игрокам, чтобы уравновешивать их в системе.

Кроме того, снабжение «Вагнера» оружием и амуницией могло стать обязанностью Минобороны только по личному приказу Путина. В глазах наблюдателей это выглядело как унижение министра, особенно когда требования регулярно подкреплялись бранью со стороны вагнеровцев и лично Пригожина.

Хоть Путин и считал Пригожина патриотом, брутальность повара нервировала правящий слой, особенно когда весной 2023 года возникли слухи о его политических амбициях[318]. Пригожин активно ездил по регионам и давал интервью, в которых высказывался не только по вопросам ЧВК, но и на общественные темы. И чиновники, и бизнесмены с опасением наблюдали, как Пригожин эксплуатирует антиэлитную повестку, и опасались радикализации массовых настроений. Многие московские технократы и нобили любили повторять за Путиным, что важно знать, что думает народ, но в реальности с обыкновенными людьми они сталкивались крайне редко. Мнение о народных предпочтениях они черпали из разговоров с водителями, охранниками, секретарями и делопроизводителями в офисах. Путин, со своей стороны, умело эксплуатировал незнание нобилей о россиянах, представляя себя едва ли не главным выразителем общественных чаяний и единственным человеком, кто способен защитить правящий слой от народного гнева. Соответственно, появление Пригожина и его боевиков с конкурирующей антиэлитной повесткой беспокоило.

Здесь необходимо учитывать, что через фронт к этому моменту прошло уже не менее одного миллиона человек — регулярная армия, ЧВК, рекрутирированные заключенные и мобилизованные, командированные в зону боевых действий офицеры ФСБ. Если добавить к ним семьи, которые косвенно тоже оказывались вовлечены в войну, то эту цифру можно утроить. Внутри военных и силовиков антиэлитные настроения стали устойчивыми, о чем правящий слой прекрасно был осведомлен. Это делало его положение вдвойне шатким: с одной стороны, Путин, словно трибун, монополизировал репрезентацию общественно-политического интереса и народа, и силовиков. С другой стороны, в глазах нобилей все действия Пригожина предпринимались по воле и велению Путина, а значит, на всякий случай следовало сохранять лояльность и к нему. Но множественная лояльность тягостна.

Примерно к середине весны 2023 года стало понятно, что между Путиным и Пригожиным что-то произошло. Возникло ощущение, что повар окончательно ушел в отрыв, утратив доступ к президентским ушам.

В святой для Путина праздник, 9 Мая, Пригожин опубликовал 27-минутную видеосенсацию, в которой сообщил, что его подразделения получили только 10 % от требуемых снарядов[319]. В этом выступлении он говорил невероятные вещи. Так, он утверждал, что одно из регулярных подразделений армии РФ уже «бежало» из-под Бахмута, битва за который шла не первый месяц, и, чтобы выполнить поставленные Путиным задачи, ему требуется немедленное пополнение арсеналов.

Но нобилей взбудоражил не столько резкий тон Пригожина, сколько его рассуждения о «счастливом дедушке»[320]: «Есть люди, которые воюют, а есть люди, которые один раз в жизни где-то выучили, что должен быть резерв, — и копят, копят, копят эти резервы. И вместо того, чтобы потратить снаряд, убить противника, сохранить жизнь нашего солдата, убивают наших солдат. А счастливый дедушка думает, что ему хорошо. И что делать дальше стране? Если он окажется прав, дай бог всем здоровья. А вот что делать стране, что делать нашим детям, внукам, будущему России и как выиграть войну, если вдруг случайно, я просто предполагаю, окажется, что этот дедушка — законченный мудак?»

Ни у кого не было сомнений, что слова повара относились именно к Путину (среди правящего слоя и в народе президента давно называют Дедом).

Скорее всего, рассуждения о «дедушке» стали красной линией, которую основателю «Вагнера» не стоило переходить. Государственным медиа из Кремля пришло указание[321] прекратить тиражировать высказывания Пригожина, а если он и дальше продолжит наезжать на Минобороны, то «позиционировать как предателя» России. Вскоре и сам президент высказался за то, чтобы наемники продолжили воевать, но с одним нюансом: заключив контракты с Минобороны[322]. Путин подчеркнул, что эта идея принадлежит лично ему, хотя, конечно, она появилась в его голове не без помощи Шойгу и Герасимова, которым самостоятельные вагнеровцы на линии фронта были совсем не нужны.

Повар закусил удила: его солдаты не пойдут по пути позора. Он дошел до того, что стал публично президенту противоречить. Пока Путин вещал о рекордных потерях украинской армии в технике и личном составе, Пригожин сообщал совершенно противоположное: «На фронте серьезные потери. Количество бойцов в подразделениях сокращается, если раньше рота выполняла задачу силами в сто с лишним человек, то теперь это 50 или 60»[323].

Пригожин, не стесняясь в выражениях, заявил, что украинским военным «отданы огромные куски [земли]». «Если противник выйдет на Молочный Лиман, то большинство территорий, которые были захвачены во время так называемой СВО, будут возвращены противником. Россия проснется в какой-то день и выяснит, что уже и Крым передан украинцам», — кричал он.

Таким образом, Пригожин нарушал сразу несколько главных табу российской политической жизни. Нельзя спорить с президентом — и тем более нельзя делать это публично.

Понятно, что в Кремле это не могли оставить без ответа. Увлеченно наблюдающий за конфликтом нобилитет вовсю обсуждал, как в итоге Путин поступит с Пригожиным. Высказывались предположения, что президент «отлучит повара от тела» (в смысле прекратит все контакты и лишит внимания); Минобороны прекратит поддержку и снабжение наемников; в колонии перестанут пускать; а в гражданские холдинги пришлют проверяющих из всех надзорных органов сразу.

Однако события развернулись самым непредсказуемым образом.

23 июня 2023 года Пригожин объявил, что после атаки на лагерь наемников якобы со стороны Минобороны ему не остается ничего, кроме как стянуть свои войска к Ростову и начать «марш справедливости» на Москву. Так называемый мятеж Пригожина начался.

Удивительным оказалось то, что регулярная армия или правоохранительные органы и не подумали вставать на пути наемников. Вагнеровцы спокойно вышли из прифронтовой зоны на российскую территорию. Ростовский штаб Юго-Восточного округа, откуда осуществляется командование войной в Украине, был захвачен без единого выстрела. «Это для него был вынужденный отчаянный шаг, — объяснял Би-би-си знакомый Пригожина. — До этого ЧВК получала деньги как бы напрямую, все остальное они делали сами. А тут [после выполнения распоряжения Путина] все бы шло через Минобороны: вооружение, техника, форма. Забирали бы технику по своему решению, давали бы указания»[324]. По его словам, Пригожин понимал, что через несколько месяцев потерял бы вес.

Нобили пересылали друг другу видео, где Пригожин крайне фамильярно разговаривал с заместителем министра обороны Юнус-Беком Евкуровым. Особое внимание вызывал фрагмент этой записи, где замглавы ГРУ Владимир Алексеев с усмешкой говорит «да забирайте!», имея в виду Шойгу и Герасимова. «Представляешь, у нас гражданская война!!!)))), — писал в незащищенном мессенджере один бизнесмен. — На всякий случай я почистил пистолет и винтовки».

К тревоге, местами панической, примешивалось любопытство и даже, удивительным образом, некоторый энтузиазм. Возможно, он связан с фатализмом — главной болезнью российского правящего слоя. Все-таки «движуха», организованная Пригожиным, давала надежду, что откроется окно для хоть каких-то изменений в системе государственных решений.

Впрочем, ничего хорошего эти изменения тоже не сулили. Правящий слой впервые увидел и допустил возможность победы праворадикального Пригожина с его сильной антиэлитной повесткой. Это, конечно, совсем нежелательный вариант будущего, но лучше ужасный конец, чем Дед без конца.

Так или иначе, публично никто из нобилей Пригожина не поддержал.

На индивидуальном уровне стратегии отдельных представителей нобилитета предполагали организацию физической обороны собственных частных территорий и домов. Их, прежде всего, беспокоили не возможные хаос и смена власти, а мародерство со стороны вагнеровцев: «Там же сплошные уголовники. Представляешь, что они с нашими домами сделают, когда увидят, как мы живем». Обращаться в полицию никто, разумеется, не планировал.

Вооруженный мятеж напугал не только тем, что тысячи вооруженных наемников шли на Москву, но и пассивной реакцией Кремля. Принцип: «если звезды зажигают, значит, это кому-то нужно», сформулированный Маяковским, в российской системе власти трансформировался в аксиому, что все значимые события происходят по воле или, по крайней мере, с ведома Кремля. Долгое отсутствие реакции Путина[325] тревожило и рождало различные конспирологические версии, начиная с предположения о том, что Путин лично разруливает ситуацию и разговаривает с сошедшим с ума Пригожиным, заканчивая утверждением о том, что президента нет в стране.

В самом мятеже нобили скорее увидели подтверждение версии о наличии у повара Путина политических амбиций. Режим, базирующийся прежде всего на силе, в глазах гражданской части нобилитета оказался уязвим для группы вооруженных и хорошо организованных бандитов.

Мятеж Пригожина пришелся на пятницу и субботу, когда большинство чиновников и топ-менеджеров уехали из столицы — кто на дачу, кто по своим регионам. Некоторые в спешке вернулись: «Если военные пойдут за поваром, вот и крантец режиму».

По утверждению самого Пригожина, пограничники и военные, встреченные им по дороге, наоборот, приветствовали вагнеровцев и частично присоединились к ним[326]. Главными источниками информации о происходящем для правящего слоя стали телеграм-каналы Пригожина и сарафанное радио.

Официальная информация по-прежнему отсутствовала, Кремль и пропаганда молчали. Первое заявление[327] президент сделал только утром, когда мятежники уже много часов доминировали в информационном пространстве: как обычно, не называя имен, Путин заявил, что расценивает происходящее как «удар в спину», и призвал остановиться. Тем временем вагнеровцы на пути к столице сбили несколько вертолетов и самолет, которые, предположительно, пытались препятствовать их продвижению, но масштабных боев не случилось. К вечеру субботы Пригожин дошел аж до Ельца, города в 350 километрах от Москвы.

Дошел — и внезапно сдал назад, развернув вагнеровцев обратно в полевые лагеря. Пригожин начал объяснять, что речь шла не о военном перевороте, а о «марше справедливости», и, мол, наступил момент, когда нужно остановиться, чтобы «не проливалась русская кровь».

Посредником в общении Кремля с мятежным поваром выступил белорусский президент Александр Лукашенко и, по некоторым данным, тульский губернатор и бывший охранник Путина Алексей Дюмин[328].

Стороны достигли сделки, параметры которой позже озвучил пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков. Пригожину в каком-то непонятном качестве надлежало «уйти» в Беларусь. Открытое ФСБ уголовное дело о мятеже обещали закрыть, его участников не судить из уважения к их военным заслугам, а с теми, кто не замаран, Минобороны собиралось подписать контракты. «Была высшая цель — избежать кровопролития, избежать конфронтации внутренней, избежать столкновений с непредсказуемыми результатами», — объяснял Песков[329].

Мотивы самого Пригожина заключить такую сделку не совсем понятны. Возможно, дело в том, что «поход на Москву» действительно был спонтанным, а не спланированным. «Мы посчитали, что демонстрации того, что мы собирались сделать, было достаточно», — объяснил Пригожин вечером 26 июня.

«Ну вот, положим, пришел ты в Москву. А что дальше делать? Ну пришел ты в Кремль, насрал в Царь-пушку, а власть где? Власть уехала с тем, у кого кнопка. Спецсвязь при отъезде отключили на всякий случай, Останкино перевезли в какой-нибудь запасной центр где-нибудь не в Москве. Ну город пограбили, машины пожгли — Пригожин бы в этот же момент потерял контроль за ситуацией», — рассуждал знакомый бизнесмена[330].

Мэр Москвы Сергей Собянин объявил понедельник, 26 июня, выходным днем[331]. Беспрецедентный шаг, говорящий о том, что власти всерьез опасались битвы за Москву и хотели минимизировать количество людей на улицах. Но в отличие от обычных граждан, чиновники и топ-менеджмент госкорпораций приехали в офисы.

Двое федеральных чиновников рассказывали журналистке Фариде Рустамовой, что министр финансов Антон Силуанов, видимо, опасаясь обвинений в нелояльности в адрес подчиненных, в субботу днем потребовал от сотрудников вернуться из отпусков и командировок и быть готовыми выйти в понедельник на работу[332]. При этом бизнес-джеты миллиардеров Аркадия Ротенберга и Владимира Потанина, а также министра промышленности Дениса Мантурова покинули Россию 24 июня[333]. А самолет сына близкого друга Путина Юрия Ковальчука улетел из Москвы в Санкт-Петербург. Знакомый Мантурова подтверждает, что министр улетал в Турцию, так как «давно планировал этот уик-энд». Несмотря на это, в понедельник утром Мантуров и другие члены правительства присутствовали на совещании на Краснопресненской набережной.

Отсутствие молниеносной реакции президента на восстание Пригожина породило волну рассуждений о том, что «Путин уже не справляется». Первое публичное обращение президента касательно мятежа появилось в эфире лишь в 10 утра субботы, когда наемники уже бодро маршировали по центральным регионам, а напуганные нобили уже мысленно сдали им Москву и финализировали в голове планы обороны своих загородных поместий.

Выступления Путина и его встречи с военными производили впечатление человека, очень далекого от реальности. От президента ждали реакции и разъяснений, но вместо этого Путин говорил о сплотившейся нации и подвиге бездействовавших силовиков[334]. О действиях Росгвардии или ФСБ во время мятежа никто не слышал, но президент публично сознательно рисовал совсем другую картину: все работники силовых структур — герои и патриоты, благодаря им удалось избежать «самого худшего сценария». По мнению Путина, подвиг силовиков состоял в том, что они удержались от соблазна перейти на сторону Пригожина и сохранили лояльность.

То есть бездействовать лучше, чем присоединиться к мятежникам. За это отличившихся поблагодарили, погибших — наградили, а Росгвардия, про которую во время марша Пригожина не было ни слуху ни духу, получила новую тяжелую технику[335]. Завершающими штрихами к путинской картине случившегося стали глухое отрицание того, что мятеж обнажил глубокие разногласия внутри силового блока, и переквалификация Пригожина из «героя Бахмута» в «коммерсанта-предателя», разворовавшего миллиарды бюджетных денег.

Сколько пригожинский «Конкорд» украл на господрядах, предстояло выяснять Генпрокуратуре. ЧВК в дальнейшем влились в структуры Минобороны, а государство стало предпринимать попытки вернуть себе монополию на насилие. Сигналы, которые Путин посылал, выглядели так: «силовики со мной, даже не думайте смотреть на сторону или пытаться сплести заговор».

Сам Пригожин вроде бы оказался в позиции сбитого летчика: «Рано или поздно к нему должен приехать “Новичок”»[336]. Про него повторяли, что он растерял остатки разума из-за длительного пребывания на войне. Да и сам он, говоря о мятеже, объяснял: «Психанул».

Некоторое время, впрочем, казалось, что ситуация утряслась без особых последствий для Пригожина. Президент даже провел с мятежниками встречу в Кремле. Эта встреча и отсутствие наказания оставили нобилей в недоумении: «А что, так можно было: захватить штаб командования СВО, сбить вертолет и убить десяток офицеров, и в качестве наказания уйти в Белоруссию?» «Банановая республика», «цирк», «всем на голову насрали» — в таких выражениях говорила о своих ощущениях от реакции военного и политического руководства страны на мятеж гражданская часть бюрократии и бизнеса. Силовики в целом высказывались аналогично: «Значит, можно рейдить Кремль, а за это всего лишь сошлют в санаторий — в Белоруссию».

Образ сильного президента, у которого все под контролем, поплыл. А приспособившихся уже ко всему за почти полтора года войны с Украиной представителей российского правящего слоя снова мощно встряхнуло.

Одной из версий, курсировавших среди чиновников и бизнесменов после восстания, была такая: спасла Пригожина от гнева Путина огромная популярность повара среди простых людей. Шептались и о том, что якобы у хозяина «Вагнера» имелся некий чрезвычайно мощный компромат либо на самого президента, либо его семью, и это позволило ему остаться в живых.

Пресс-секретарь президента Дмитрий Песков публично сообщил, что Путин гарантировал Пригожину безопасный уход в Беларусь. Но тот решил иначе распорядиться свободой. Он перестал публично критиковать Минобороны и якобы полностью отошел от управления ЧВК, не мешая желающим подписывать контракты с регулярной армией. Но растворяться в белорусских лесах Пригожин не пожелал. Он постоянно появлялся в родном Санкт-Петербурге и Москве, об этом регулярно сообщали СМИ и близкие к нему Telegram-каналы. Они же писали о том, что основатель «Вагнера» участвовал в российско-африканском форуме и вел переговоры с иностранными делегациями. Таким образом, повар намекал элите, что он никакой не сбитый летчик, а вполне при влиянии.

И вот тогда физическое устранение Пригожина стало вопросом считаных месяцев или даже недель.

23 августа частный самолет Embraer Legacy 600, следовавший рейсом Москва — Санкт-Петербург, вскоре после взлета начал стремительно терять высоту и разбился неподалеку от поселка Куженкино в Тверской области. Все десять человек, находившиеся на борту, погибли; среди них были основатель ЧВК «Вагнер» Евгений Пригожин и один из ключевых командиров группировки Дмитрий Уткин, по позывному которого ЧВК когда-то и назвали. Эту катастрофу практически все мои собеседники расценили как отложенная казнь со стороны президента. «Но и нечего было выступать», — заключает бывший федеральный чиновник. Обсуждать здесь особенно оказалось нечего, и тема авиакатастрофы быстро ушла из повестки. Впрочем, несмотря на плохое отношение Путина к Пригожину и даже на попытку переворота, ближайшее окружение президента симпатизировало повару. «Пригожина я знал как настоящего патриота, человека решительного и бесстрашного. Он много сделал для страны, и Родина его не забудет… Можно простить ошибки и даже трусость, предательство — никогда. Предателями они не были», — так выразил соболезнования родным и близким Пригожина Алексей Дюмин[337].

До конца неясно, что именно имел в виду Дюмин. Путин сам назвал мятеж Пригожина предательством, а после крушения самолета повара в телеграм-каналах вновь стало вирусным интервью Путина 2018 года, в котором он подчеркивает, что не прощает измен[338].

Не возникло у нобилей и рефлексии по поводу того, что Путин нарушил свое обещание — он и до ликвидации Пригожина их частенько публично девальвировал. Можно хотя бы вспомнить, как в 2022 году накануне вторжения в Украину Путин обманул лидеров западных стран, лично заверяя их, что российские войска находятся у границы соседнего государства на учениях и уже направляются на побывку в родные казармы. Тем более странным было бы ожидать от Путина честности в то время, как беспредельщик Пригожин явно игнорировал свои обязательства.

Похороны Пригожина Кремль превратил в квест и цирк. Силовики и чиновники дули на холодную воду, скрывая место похорон, чтобы они не превратились в крупную массовую акцию. Опасения оказались напрасными, ничего подобного не произошло. А к середине осени о Пригожине и вовсе позабыли.

В то же время прямым следствием мятежа стала предоставленная губернаторам и корпорациям возможность создавать военные компании. Напуганные своей беззащитностью в условиях, когда основные армейские подразделения задействованы в Украине, регионы добились возможности сформировать собственную вооруженную охрану.

Новая элита

Даже такое экстраординарное событие, как восстание Пригожина, не стало фактором, расколовшим российский правящий слой. Несмотря на свою неоднородность и принадлежность к разным лагерям и кланам, страх перед Путиным и спецслужбами оказался весьма крепким клеем, а оппортунистическое поведение — лучшей стратегией выживания: «Война надолго, санкции будут ужесточаться, спасем хоть то, что осталось. И заработаем».

Вероятно, даже больше мятежа нобилей пугала реальная возможность масштабного перераспределения активов. Здесь слишком многое зависело от решений одного человека и той информации, которую ему доносили.

В Кремле, похоже, сами до конца не поняли, какой гигантский маховик запустили. Процесс продолжается по сей день: российские суды по требованиям Генпрокуратуры десятками изымают активы в пользу государства. Национализируют не только активы иностранных собственников из так называемых «недружественных» стран, но и россиян, в том числе лояльных Кремлю олигархов и бывших чиновников.

Министр финансов Антон Силуанов обещал, что правительство будет приватизировать огосударствленные активы, и доходы от продаж вырастут в 100 раз[339]. Но все продажи таких активов непрозрачны, а о суммах сделок умалчивают и продавцы, и покупатели, и чиновники, которые их согласовывают, и госбанки, которые выдают кредит.

Бюрократия активно включилась в процесс перераспределения. Наступало время, когда просто молчать стало нельзя, но и активная публичная поддержка кремлевского курса не могла обеспечить безопасность. «Сначала пришли за теми, кто зиговал недостаточно активно, потом за остальными. Но на каждый изымаемый актив есть интересант», — говорит госбизнесмен.

Тем временем гарант прав собственности Владимир Путин продолжал утверждать, что происходящее — «это единичные случаи». К осени 2023 года таких «единичных случаев» накопилось несколько десятков.

Процесс перераспределения коснулся даже тех, кто получил предприятия в собственность еще в 1990-е годы. Яркий пример — изъятие 94,2 % акций «Метафракс Кемикалс», производителя метанола: суд признал незаконной приватизацию, которая состоялась тридцать лет назад. Тогда химпредприятие с самой крупной и современной в СССР установкой синтеза метанола было передано бизнесмену Дмитрию Рыболовлеву, который потом продал актив.

В определении Генпрокуратуры говорится, что приватизация «Метафракса» без «решения правительства либо федерального Комитета по управлению имуществом (КУГИ)» стала «нарушением экономического суверенитета РФ и ее обороноспособности». Эта формулировка чрезвычайно важна, так как ставит под сомнение правомочность региональных органов власти, при участии которых проходила приватизация.

Дело в том, что в 1990-е годы у региональных властей было намного больше полномочий, чем сейчас. К ним, в том числе, относилась возможность одобрять сделки по отчуждению имущества. Таким образом, можно было поправить трещащий по швам от социальных обязательств региональный бюджет. Иными словами, ничего незаконного местный КУГИ не делал.

После определения Генпрокуратуры по «Метафраксу» открылась легальная возможность для оспаривания множества сделок. Ведомство, по сути, само себе дало «зеленый свет» и не замедлило этим воспользоваться.

За короткое время своих российских активов лишились опальный предприниматель Борис Минц, экс-чиновники Андрей Коровайко, Олег Сорокин и другие. Суд национализировал по иску прокуратуры генерирующую компанию ТГК-2, которую во время приватизации РАО «ЕЭС» с торгов покупал бывший сенатор Леонид Лебедев. Бывший губернатор Челябинской области Михаил Юревич лишился крупнейшего в стране производителя макарон — «Макфа».

Генпрокуратура замахнулась даже на самых богатых, раньше считавшихся неприкосновенными. Так, один из исков прокуроры подали к миллиардеру Андрею Мельниченко по сделке 2018 года. Прокуроры требовали взыскать в пользу государства компанию «Сибэко», которую структуры Мельниченко купили у тогдашнего министра Михаила Абызова за 32,5 миллиарда рублей.

Самого Абызова в декабре 2023 года приговорили к 12 годам колонии общего режима и штрафу в 80 миллионов рублей[340]. Уголовное дело против него появилось еще в 2019 году, спустя год после его отставки с поста министра открытого правительства в кабинете Дмитрия Медведева. После отставки Абызов преимущественно проживал в Италии. 25 марта 2019 года он неосторожно приехал в Москву на день рождения коллеги, бывшего вице-премьера Аркадия Дворковича, и уже 26 марта был задержан сотрудниками ФСБ в своем загородном доме в Подмосковье. Ему вменили создание преступного сообщества и хищение 4 миллиардов рублей у «Сибэко».

Показательно, что Медведев предпочел от бывшего подчиненного откреститься: мол, вопросов к Абызову как к министру у него не возникало, а коммерция бывшего главы кабмина якобы не касалась[341]. В отличие от Путина, который не отпускает от себя людей, Медведев со своими назначенцами расставался на удивление легко. Вероятнее всего, таким образом он подчеркивал, что никакой самостоятельной команды у него нет, и сам он является членом команды Владимира Путина.

Прокуроры подозревали, что у Абызова и Мельниченко были неформальные дружеские отношения, благодаря которым бизнесмены провернули сделку в ущерб государству[342]. Защита Мельниченко отрицала его отношение к дискреционному трасту, который владеет компаниями.

Мельниченко, похоже, сумел выкрутиться: спустя полтора месяца и одно[343] интервью Financial Times, в целом нейтральное по отношению к войне, но содержащее много жалоб на санкции, прокуроры пошли на мировую[344]. Доминирующей точкой зрения среди правящего слоя стало, что Мельниченко «удалось откупиться». Назывались разные суммы в сотни миллионов долларов, но многие бизнесмены восприняли это как хороший знак: пока Путин продолжает хранить молчание по вопросам собственности, старые способы разбираться с проблемами работают.

Прокуроры даже попытались через суд отобрать земельные участки в элитном поселке Барвиха, которые управление делами президента якобы по заниженной стоимости продало в начале 2000-х[345]. Этот процесс тянется до сих пор. Ответчиками по иску Генпрокуратуры, в частности, выступают Дмитрий Мазепин, банкир Алексей Богачев, жена девелопера Михаила Хубутии.

Понятно, что случайных людей среди покупателей таких участков быть не может: близость к кремлевским дачам и резиденциям уже предполагает, что и соседи там непростые. Все эти люди считали: соседство с теми, кто принимает решения, будет работать как своеобразный оберег от силовиков и рейдеров. В принципе, до войны так и было. Но потом, похоже, базовые условия этого «общественного договора» изменились.

Очевидно, что действия прокуратуры представляли собой не самостоятельную линию, а выверенную с личным участием Путина политику. Сигнал четкий: «вам здесь ничего не принадлежит, никакого старого капитала не существует», говорит бизнесмен из топ-20 списка Forbes. По его мнению, государство действует «крайне непредсказуемо, и какие твои действия привлекут внимание и приведут к изъятию актива, стало не очень понятно».

«Наоборот, все предельно понятно», — спорит бизнесмен, свернувший дела в России еще после аннексии Крыма. По его мнению, бизнесу теперь нужно развивать «правильные отношения с важными людьми», финансировать «правильные социальные проекты» и стараться делать «правильные вещи». «Зигуй не зигуй, ничего уже не поможет. Никакие охранные грамоты не работают. Раньше можно было взять в орган управления близкого Путину человека — и всё, ты под “крышей”. А теперь даже Литвиненко[346] с Ковальчуком не спасут», — сокрушается предприниматель.

Сложилась парадоксальная ситуация: на словах российские власти приветствовали иностранные инвестиции и рассчитывали на них[347]. В России по-прежнему проводились инвестиционные форумы, главная цель которых — привлечение иностранных денег; чиновники старательно произносили ритуальные слова об инвестиционном климате и привлекательности российских активов. Но по факту происходило масштабное перераспределение собственности вне зависимости от страны происхождения собственника и его близости к Кремлю.

Иностранным инвесторам из любой части света всегда нужны предсказуемые условия и гарантии прав собственности. Но Кремль больше не мог предоставить ни первого, ни второго.

Да и не нужно это было. У Кремля имелись «герои СВО», молодые полковники и генералы ФСБ и связанные с ними люди, многочисленные «лидеры России», дети губернаторов и другие управленцы; одним словом, «свои», которым можно «дать подержать актив» и еще заработать на нем. Более того, в Кремле видели в таком положении огромный плюс: ведь своим состоянием «новые элиты» были обязаны исключительно Путину и его окружению. Сохранение нового статуса и богатства тоже напрямую зависело от Кремля.

Перераспределение собственности шло несколькими способами. Первый — активы отнимали у бывших чиновников, которые давно не живут в России. Так, собственности лишились, например, уже упомянутые Леонид Лебедев, Михаил Юревич, Андрей Коровайко и другие.

Второй способ — это обвинения в поддержке Украины и ВСУ. Таким образом, новых владельцев нашли активы Рината Ахметова[348] и российские компании холдинга Global Spirits Евгения Черняка.

Третий способ — оспаривание законности приватизационных сделок из 1990-х годов, которые, по формулировке Генпрокуратуры, проводились «с нарушением экономического суверенитета РФ и ее обороноспособности».

Четвертый способ[349] — признать бизнесмена и его компании экстремистским объединением, чье имущество должно быть обращено в доход государства. Именно это произошло с водочным магнатом Юрием Шефлером и семьей журналиста Александра Невзорова.

Пятый способ — отсудить собственность в пользу государства, так как действующие владельцы находятся под иностранным влиянием: так владельцев сменили ГК Raven Russia[350] и аэропорт Домодедово[351].

«Получилось занятно: президентские или прокурорские могут притянуть все что угодно, если ты не живешь в России. Все наши стали проверять, что там с активами, но даже само шевеление в этом направлении опасно: привлекаешь внимание. Подозрительный. Проверить тебя надо», — рассказывает бизнесмен.

Естественно, передел собственности не мог не испугать и соратников Путина. В частности, Герман Греф жаловался, что действия Генпрокуратуры «подрывают стабильность хозяйственного оборота и незыблемость права собственности»[352]. Помимо общих вопросов инвестклимата, главу Сбера явно обеспокоило, что часть перераспределяемой собственности находится в залоге у его банка. Ведь именно госбанки подставляют «финансовое плечо» новым русским собственникам зарубежных предприятий. Без них и под санкциями последним вряд ли удалось бы поддерживать операционную деятельность. А манипуляции Генпрокуратуры и действия нового менеджмента грозили ухудшить качество залогов, что в конечном счете могло отразиться на балансах кредитных организаций.

Передел собственности превращался в крупнейшее перераспределение богатства в России за последние три десятилетия.

Идея приватизации 1990-х годов заключалась в создании нового класса капиталистов, который помог бы предотвратить возврат к коммунизму. Теперь смена хозяев активов, похоже, была нацелена на повышение лояльности лично президенту: он подписывал указы о передаче во временное управление, действия прокуроров были невозможны без карт-бланша Кремля.

Распределяя титулы собственности и гарантируя сделки, Путин выступал одновременно и биржей, и депозитарием. Роль верховного арбитра в фундаментальном для государства вопросе прав частной собственности обеспечивала безопасность Путина — его позиции оставались сильны, пока процесс находился у него под контролем. В определенном смысле это консервировало систему и делало бизнес заложником путинизма, да и новый класс собственников хорошо знал, кому обязан богатством.

«Благодаря одному человеку сегодня есть на самом деле любые возможности и зарабатывать, и стремиться. Это, конечно же, наш президент Владимир Владимирович Путин», — говорил[353] в одном из своих интервью глава Федерации бокса России Умар Кремлев, мало кому известный персонаж, который в 2020-х годах неожиданно стал влиятельным бизнесменом. Главный его актив — покровительство руководителя службы безопасности и бывшего охранника Владимира Путина Алексея Рубежного.

Телохранители — единственные люди, кто имеет почти круглосуточный доступ к президенту страны. Благодаря этому они могли решать многие деловые и кадровые вопросы. Их любили нанимать в госкорпорации на большие зарплаты с размытыми полномочиями. Бывшие охранники, пользуясь связями внутри своих структур, становились главными узлами неформальных практик. Через них можно неофициально передать письмо президенту, узнать состав делегации, попасть на спецборт, договориться о взятке; в общем, решить множество вопросов в обход установленных процедур.

В 2016–2017 годах началась экспансия бывших охранников в органы власти: назначение на публичные посты получили ординарцы Путина Дюмин и Евгений Зиничев. Валерий Пикалев в 2014 году возглавил управление ФСО, которое охраняло путинскую резиденцию на Валдае, а через пять лет получил должность вице-губернатора Петербурга. После начала полномасштабного вторжения России в Украину он курировал восстановление оккупированного Мариуполя, а затем был назначен главой Федеральной таможенной службы.

Дмитрий Миронов в 2010 году охранял Путина во время автопробега на «Ладе Калина» из Хабаровска в Читу. Он работал в КГБ и ФСО, а в 2017 году стал губернатором Ярославской области. Теперь он занимает должность помощника президента. Александр Куренков в 1990-х работал учителем физкультуры в школе, позже попал в ФСБ, служил в ФСО и Росгвардии. В 2022 году был назначен на должность главы МЧС вместо погибшего Евгения Зиничева. Всего за четверть века Путина у власти минимум 13 телохранителей президента получили высокие государственные должности.

Дружба Рубежного и Кремлева завязалась[354] через бокс. Став в 2016 году председателем Наблюдательного совета Федерации бокса, начальник путинской охраны на должность президента федерации поставил Кремлева. Теперь Кремлев де-факто контролирует три крупнейшие российские букмекерские компании, зарабатывая на проведенной на этом рынке государственной реформе. Эти компании являются главными спонсорами вверенной ему спортивной федерации.

К этому надо прибавить еще один лакомый кусочек: крупнейший российский автодилер «Рольф», владельцем которого Кремлев стал после национализации.

История национализации «Рольфа» — долгая[355], она началась до войны, в 2019 году, когда на основателя и владельца компании Сергея Петрова завели уголовное дело, а топ-менеджмент «Рольфа» оказался частично за границей, а частично в СИЗО. Дело против Петрова никого не удивило. В конце 2000-х бизнесмен стал депутатом Госдумы от «Справедливой России» и прославился как один из последних реальных оппозиционеров в Думе. Околокремлевские «фабрики троллей» связывали Петрова с Алексеем Навальным.

В 2023 году Владимир Путин подписал указ о национализации дилера. Управлять «Рольфом» Росимущество поставило Алексея Гуляева из конкурирующего автодилера «Авилон» (владельца «Авилона» Александра Варшавского тоже можно назвать одним из бенефициаров перераспределения собственности).

«Как это может быть — вдруг решают передать каким-то указом человеку, который ничего не строил, ничего не делал… Нет системы, которая стоит на месте: она либо деградирует, либо совершенствуется. Здесь же деградация идет полным ходом, и она, конечно, дойдет до того, что так начнут отбирать земельные участки у людей безо всякого внятного объяснения», — говорил Петров в разговоре с Би-би-си[356].

Почему «Рольф» достался Кремлеву, неизвестно. Свой интерес к активу он объяснил тем, что развивал в Серпухове сервис такси «Каприз», а в «Рольфе» купил свой первый Range Rover.

В итоге крупнейшая в России автодилерская компания оказалась отдана человеку, не имеющему никакого отношения к этому бизнесу, зато, предположительно, связанному с подмосковными ОПГ и высокопоставленными силовиками.

«Никому нет дела, если решение принято наверху. Оформят бумаги и перейдут к следующей задаче», — описывает работу чиновников Росимущества лоббист.

Отсутствие устойчивого института частной собственности — это мина замедленного действия под российской экономикой. Пока система функционирует, проблема может казаться управляемой, но в критический момент она способна взорваться. Один из таких сценариев — волна международных исков от иностранных компаний, заявляющих о своих правах на утраченные активы. Внутри страны тоже нет гарантий: в условиях слабой правовой защиты собственность может оказаться уязвимой перед новой политической элитой, которая решит перераспределить активы в свою пользу. Как сказал один из моих собеседников: «И раньше с правами собственности было все сложно, а теперь — совсем караул».

Меньше чем за два года активы на десятки миллиардов долларов обрели[357] новых владельцев. Среди них как быстро сориентировавшиеся в новой реальности бизнесмены вроде Вагита Алекперова, Владимира Потанина, соратников Путина Игоря Сечина, Алексея Миллера и Юрия Ковальчука, так и предприниматели второго и третьего ряда, а то и вовсе никому не известные люди, которые внезапно стали «новыми русскими» богачами.

Всего за два военных года малоизвестный широкой публике бизнесмен Алексей Сагал[358], владелец парфюмерно-косметической группы «Арнест», приобрел аж 14 новых заводов. Из них 13 были выкуплены у покинувших Россию из-за войны иностранных инвесторов: четыре предприятия по производству алюминиевой банки (одно из них на стадии замороженного строительства), принадлежавшие американской Ball Corporation; семь пивоварен нидерландской Heineken (после сделки к ним прибавилась пивоварня «Белый Кремль» в Татарстане, купленная у государственного «Татспиртпрома»); косметический завод в подмосковном Ногинске, купленный у шведско-швейцарской Oriflame; электротехнический завод американской Honeywell в Липецке. Совокупная выручка всех этих предприятий в довоенный 2021 год превысила 87 миллиардов рублей — вдвое больше, чем у всех связанных с «Арнестом» компаний за тот же период.

Bloomberg в конце 2023 года оценил купленные структурами Алексея Сагала активы в один миллиард долларов[359]. Существенная часть новых предприятий находится в залоге у госбанка ВТБ. Официально сумма сделки с Heineken составила символический один евро, но при этом Сагал взял на себя обязательство выплатить долг российской «дочки» Heineken «Объединенные пивоварни Хейнекен» перед материнской компанией в размере около 100 миллионов евро. За эти деньги Сагал получил третью на российском рынке пивоваренную компанию с выручкой более 40 миллиардов рублей — вчетверо больше довоенных результатов «Арнеста».

Как же ему это удалось? Очень просто: главный ресурс Сагала — дружба с куратором промышленности, вице-премьером Мантуровым. Идея объединить под одним собственником производителя пива и тары родилась в Минпромторге.

Уход иностранцев стал рассматриваться чиновниками как возможность сформировать более понятные и логичные производственные цепочки. Проблемы, которые могли возникнуть, например, из-за избыточной концентрации или даже монополизации отдельных сегментов производств, мало кого волновали. «Сформировать и отстроить отрасль, чтобы она эффективно работала и для государства, и для собственников, — такая возможность дается раз в жизни».

Характерно, что прежде всего дамоклов меч навис над теми, кто недостаточно активно поддерживал специальную военную операцию и в публичном пространстве, и финансово. Региональные власти регулярно отчитывались в администрацию президента о том, сколько и как входящие в крупные холдинги компании «отстегивают на войну». «Попробуй не дать губернатору на броники, так назавтра уже собственнику звонят с вопросами».

Вслед за решением заманивать в армию деньгами Кремль спустил в регионы квоты на новых рекрутов[360]. А в регионах губернаторы совместно с представителями военных комиссариатов на совещаниях стимулировали местный бизнес. «Потенциальная угроза лишиться всего из-за некооперабельности никогда не озвучивалась на совещании, но будто всегда висела в воздухе, особенно после решений по комбинату», — рассказывал бизнесмен из Перми.

Под «решениями по комбинату» подразумевается процесс в арбитражном суде Пермского края, который удовлетворил иск прокуратуры об изъятии акций у частных инвесторов Соликамского магниевого завода в связи с якобы незаконной приватизацией в 1992 году. Ответчиками выступали почти две с половиной тысячи человек — приобретателей акций.

Это важный процесс, поскольку впервые изъятие бумаг коснулось миноритарных акционеров, в том числе тех, кто приобретал акции комбината на бирже. Де-факто суд создал прецедент: приобретение бумаг на организованных торгах отныне стало возможным признать недобросовестным приобретением. Это решение противоречит существующему законодательству, которое прямо запрещает истребовать активы. Кроме того, оно превращает финансовый рынок в лотерею: ни один покупатель на торгах не может быть защищен, если прокуратура в интересах государства или каких-то лоббистов решит отменить сделку.

Решение пермского арбитража было воспринято настолько серьезно, что в защиту миноритариев Соликамского завода выступили Мосбиржа и могущественная председательница Центрального банка Эльвира Набиуллина[361]. О прецеденте даже докладывали Путину, но его данный вопрос совершенно не заинтересовал, «он сделал вид, что не слышал». Чутко реагирующие на настроения начальника сотрудники администрации президента также самоустранились от проблемы. В начале мая 2025 года апелляционная инстанция все-таки пересмотрела ранее вынесенное судебное решение по иску о национализации акций промышленного предприятия — миноритарии, покупавшие на бирже бумаги, смогли сохранить на них право[362].

«Когда все это закончится, вопросы стоимости, рыночности и добровольности сделок будут подвешены. Перспективы реституции практически отсутствуют, так как соответствующего опыта не было».

Иски Генпрокуратуры по крупным предприятиям привлекали внимание и чиновников, и журналистов, но передел собственности проходил и на более низких уровнях. В регионах существует огромное количество активов, к которым у федералов нет интереса и аппетита. Но не едиными федералами, так сказать, живы. Передел может быть мелким, но массовым. «Лесопилки, бензоколонки и прочие свечные заводики меняют владельцев. Арбитражные суды завалены такими исками».

Еще ниже в пирамиде достатка — уехавшие владельцы недвижимости на оккупированных территориях юга и востока Украины. Оккупационные власти изымали пустующее жилье, ссылаясь на нагрузку на систему жилищно-коммунального хозяйства и соответствующие службы. Так, законодательное собрание Запорожской области, которое с российской точки зрения является регионом РФ, выступило с инициативой законодательно разрешить национализировать свободную недвижимость, владельцы которой уехали в Украину и «недружественные» страны.

Жилья мог лишиться любой уехавший. Дополнительный аргумент в пользу национализации — антироссийская позиция и, как следствие, содействие Вооруженным силам Украины. Национализированное и бесхозное жилье обещали передавать приехавшим на территории врачам, учителям и строителям. Впрочем, как показал опыт передела собственности в так называемых ЛНР и ДНР с 2014 года, владельцами отобранной собственности нередко оказывались сепаратисты или их родственники.

Аннексированные территории полюбили патриоты и карьеристы — на стройках можно было неплохо заработать. Командировки в Луганск и Донецк у чиновников случались довольно часто. К так называемым «менеджерам с новых территорий» в столичных приемных тоже привыкли. Бюрократическая машина медленно, но верно перемалывала новый материал.

Передел во многом законсервировал путинизм в его нынешнем виде. К 2025 году масштабы отъема собственности в пользу государства стали такими, что кажется, будто Кремль, исправляя «ошибки» старой приватизации, всерьез собирает активы под новую, на сей раз — для правильных собственников и на других условиях.

Любые изменения в системе власти способны еще раз запустить этот маховик. Новый президент, новый прокурор, новые законы — и собственность снова сменит владельцев. Чтобы этого не произошло, необходимы работающие институты, прежде всего суды.

Но Россия после вторжения в Украину превратилась в институциональную пустыню, где сохранился только институт президентской власти, вобравший в себя все остальные. Да и тот стал работать в мерцающем режиме.

Синтетическая реальность

На второй год войны российские нобили не только привыкли к перманентной войне с неясным результатом, но и начали бояться перемен, ибо «худая стабильность лучше турбулентности». Мелькающие в сводках названия сел, которые переходили из рук в руки в Донбассе, никто даже не старался запоминать. На новых геополитических реалиях и санкциях научились зарабатывать. Из-за ушедших иностранных компаний места на рынке стало больше как в производственном, так и в сервисном сегментах. Открылись ниши в консалтинге и услугах, которые раньше были плотно заняты иностранцами.

«Возможностей стало даже больше. И народ деньги какие-никакие начал получать. Вот Европа стагнирует, а мы (при всех проблемах) — растем».

Оформились целые полуформальные сектора экономики. Самый заметный — логистика и перевозки нефти и нефтепродуктов, так называемый «теневой флот». С его помощью Россия преодолевала санкции, наложенные на торговлю энергоносителями — ценовой потолок на нефть. Суть этой меры в том, что вся российская нефть, которая продается дороже 60 долларов за баррель, запрещалась к перевозке и страхованию компаниями из стран G7 и присоединившихся к санкциям.

Эта мера с серьезными проблемами как на этапе разработки, так и в процессе реализации — и эти сложности усугублялись быстрой адаптацией со стороны России. С самого начала конструкция механизма оказалась далека от идеала хотя бы потому, что он был введен с заметным опозданием — почти через год после начала полномасштабного вторжения в Украину.

Кроме того, на этапе проектирования не было политической воли на радикальные меры: западные страны, прежде всего США, не решились на полный запрет покупки российской нефти. На фоне подготовки к президентским выборам в США в ноябре 2024 года администрация Байдена стремилась избежать роста цен на топливо, что могло бы вызвать недовольство избирателей. Таким образом, стратегическая цель заключалась не в вытеснении российской нефти с рынка, а в ограничении ее доходности.

В реализации механизма обнаружились многочисленные лазейки. Одной из ключевых проблем стала фальсификация документов — перевозчики заявляли, что соблюдают ценовой потолок, хотя на практике это сложно проверить, а за злоупотребления практически невозможно наказать. Параллельно Россия выстроила разветвленную инфраструктуру обхода ограничений, масштаб и эффективность которой явно были недооценены разработчиками санкционной архитектуры.

Bloomberg оценил новую индустрию «теневого флота» в 11 миллиардов долларов[363]. Помимо непосредственно танкеров появились фирмы, помогающие с банковскими проводками и осуществлением финансовых операций; финконсалтинг и факторинговые услуги; заполнение таможенных документов и логистика запрещенных полностью или частично к ввозу предметов.

Разрослась индустрия так называемых «дропов» (людей, которые регистрируют на себя компании) и «решал», умеющих провести сделку через «комиссию Силуанова» — правительственную подкомиссию, согласовывающую сделки по продаже иностранных активов и дающую разрешения на вывод средств со специальных счетов. «Амортизация ботинок подорожала: за 2 % ремонт подошв уже не сделаешь, минимум 5 %» (подразумевается комиссия лоббисту, который имеет связи и берется решить вопрос в коридорах власти).

Все эти издержки, которые несли предприниматели, в конечном счете перекладывались на потребителя. Рост цен ускорился настолько, что к концу 2023 года Центробанк более чем вдвое увеличил ключевую ставку по сравнению с летом — до 16 %. Инфляция по году сложилась во вроде нестрашные 7,5 %, однако она сопровождалась либо резкими скачками цен, либо локальными дефицитами популярных продуктов вроде яиц, макарон или куриного мяса.

В рейтинге тревог со стороны бизнеса (если бы кто-то взялся его составлять) в топ-3 риск подпасть под санкции уступил риску лишиться бизнеса. Предприниматели настойчиво сигналили, что хотят гарантий от президента, что бизнес не отберет прокуратура или ФСБ.

Вторым по значимости стал вопрос о том, как строить отношения с инвесторами и структурировать компании, если Кремль требует юридически присутствовать в России. Обе темы поднимались на ноябрьской встрече бизнесменов с Путиным. Путин вновь заверил, что никакой кампании по национализации активов нет. Кроме того, президент несколько раз подчеркнул, что бизнес должен быть зарегистрирован в России, и даже дал некоторые обещания. Однако законодательно никаких шагов не последовало. Для оппортунистичного бизнеса это было неприятно, но вариантов, по сути, не существовало.

«В мире сильно штормит, давайте еще и наш дом подожжем? Нет, надо тихо сидеть, войну как-то заканчивать, конечно, но на наших условиях. На Западе нас не ждут (практикой доказано, там настоящие репрессии против русских), а куда еще? Вон что с Фридманом сделали, хоть он точно не был за войну», — убежден акционер одного из крупнейших машиностроительных предприятий.

Михаил Фридман, говорят, присутствовал на этой встрече с Путиным, чем доставил президенту огромное удовольствие. Это воспринималось как живое подтверждение правоты слов главы государства о русофобском Западе и о том, что только в России русским хорошо и безопасно.

Фридман — бизнесмен, который стремился дистанцироваться от России в информационном поле, инвестировал на Западе, осудил войну и метался по уехавшим представителям оппозиции, уговаривая подписать письма в свою защиту перед органами ЕС, — в итоге с понурой головой вернулся в Россию. «Возвращение блудного сына, да и только».

Позже контролируемая Фридманом «Альфа-Групп» развила активность по заземлению зарубежного бизнеса в России. Не без их участия чиновники разработали закон об экономически значимых организациях[364], призванный вернуть управляемость подконтрольных иностранным холдингам российских компаний за счет ограничения корпоративных прав их иностранных участников. Так, если компания с иностранными владельцами попадала в список экономически значимых, то российские владельцы через суд получали возможность приостановить корпоративные права иностранцев. Прежде всего речь шла о праве голосовать на собраниях акционеров, получать дивиденды и распоряжаться акциями и долями. Для иностранцев предусматривалась либо денежная компенсация за отказ от прав, но в рублях и на спецсчета с невозможностью вывода денег за пределы России, либо возможность отказаться от компенсации, но тем самым заморозить права на неопределенный срок. Проще говоря, законодательная новация позволила российскому бизнесу принудительно избавляться от иностранцев, минуя выплаты и длительные корпоративные процедуры.

Впервые судебный механизм государство использовало для принудительного переноса в российскую юрисдикцию близкого к «Альфа-банку» ритейлера Х5, который был зарегистрирован в Нидерландах. Немногим позже московский арбитражный суд заземлил в России кипрский АВН Holdings, который владел «Альфа-банком» и «Альфа-страхованием».

К осени 2023 года в российском правящем слое сложился негласный консенсус в отношении уехавших: «Не герои — и точно не свои». Дистанция между уехавшими от войны за границу и оставшимися в России нобилями активно расширялась.

Доподлинно неизвестно, сколько бюрократов и работников госкорпораций оставили должности и покинули страну, но речь, скорее всего, идет о паре сотен при общей численности правящего слоя (топовые бюрократы, госменеджеры и минус два этажа) в несколько тысяч человек. «Нам тут в любом случае всё вот это разгребать, а они на готовенькое вернутся?»

Сказывалась растущая усталость от «слона в комнате» — войны и ее последствий в виде санкций. Выглядело так, будто немногочисленные уехавшие коллеги не захотели героически преодолевать трудности (которые страна сама себе создала).

При этом та часть нобилитета, которая все еще могла отправить родственников за границу, продолжала это делать. Вместо США и Европы семьи вывозили в Израиль, причем некоторые перевезли семьи туда из Америки, а также в Дубай, Индонезию и Таиланд. В качестве мест для обучения детей активнее стали рассматриваться международные школы в Португалии, на Мальте, в Дубае и Сингапуре.

«Катастрофические прогнозы не сбылись — ничего не осыпалось, business as usual».

Китайское направление стало более притягательным, тем более что до Пекина удобно добираться: из Москвы, городов Сибири и Владивостока почти десяток рейсов в день. Направления китаистики в российских вузах нарастили популярность. В Москве и Санкт-Петербурге стало модно отдавать детей учить китайский язык. Спрос на репетиторов для рублевских детей вырос кратно.

Это, конечно, еще не полный разворот на Восток, но уже серьезная заявка на долговременный разрыв с Западом. Связь с Европой истончилась без видимых шансов на восстановление, и люди стали искать альтернативы. «Санкции не работают, все прогнозы нытиков на свалке — начальник и тут всех переиграл. Горючка в цене растет — значит, все правильно, пока других трендов мир не видел. А сырье у нас есть. Альтернатива — а в чем (и в ком) она? Новый порядок на горизонте не маячит, нужно придерживаться правил текущих. Новых лидеров нет и не будет, Навальный вон дернулся — и где он?»

Российский бизнес во многом усвоил ценности дарвиновского мира «выживания сильнейшего». Он взял эти привычки из суровых лет становления. Разочарование оказалось тем более глубоким, что в мире есть субъекты, такие же бизнесмены, для которых выгодная сделка на основе баланса переговорных сил не является абсолютной ценностью и которые могут уйти из страны по моральным причинам, смирившись с убытками.

Но так поступили далеко не все иностранцы. Многие промолчали и остались, соглашаясь работать через посредников, за крипту, за кэш, обманывая собственные государства и предоставляя Кремлю реальные примеры двойных стандартов Запада. «Мой друг работает с итальянскими фабриками элитной мебели — все эти кровати и шкафы с вензелями из ценных пород дерева, которые покупают только наши менты и Рублевка. Никто, кроме русских, этот китч не берет. Им что, закрываться? Придумали схемки. Всё работает, все счастливы».

На этом фоне поведение ушедших и их моральная позиция выглядела в глазах российского нобилитета как один из видов предательства.

Все четче оформлялись антизападные настроения среди молодых чиновников и работников госсектора в возрасте 35–40 лет. Во многом эти настроения руководствовались расширением персональных санкций и попаданием в них все большего количества заместителей министров и совсем незначительных с точки зрения статуса и должностей людей.

Оказали свое влияние и истории о том, с какими сложностями и дискриминацией сталкиваются уехавшие русские. Их узнавали от друзей и знакомых, о них читали в социальных сетях. Официальная пропаганда не упускала шанса раздуть практически каждый подобный случай до новостей федерального масштаба; впрочем, не только патриотические, но и вполне умеренные медиа обязательно публиковали эти сюжеты. Уклониться от подобной информации крайне сложно: даже если не потреблять новости напрямую, пропаганда создает контекст.

В итоге появлялось ощущение, что все вокруг настроены антизападно. Альтернативная точка зрения стала труднодоступной, поскольку разговор об отношении к войне и Путину стал возможен только в кругу самых близких друзей и, желательно, в непрослушиваемом помещении.

Так навязанное Кремлем и пропагандой антизападничество стало позицией, которую якобы разделяло большинство. А солидаризироваться с большинством психологически значительно легче. «Они там прямо желают нам поражения, чтобы Россия была наказана — мы что, это должны поддерживать?»

Когнитивная расцепка санкций и войны в Украине окончательно оформилась в головах правящего слоя. Введенные санкции стали восприниматься как неизбежное природное явление вроде шторма или грозы, которое не влияет значимо на повседневность в операционном смысле, хоть и доставляет дискомфорт.

Тщательно избегая демонстрации нарушения «обычных практик» управления, Кремль рисовал картину «все как обычно»: ничего не изменилось, а если и изменилось — то к лучшему. Целый набор кремлевских нарративов сложился в официальную подборку фраз и сакральных вводных слов: «Несмотря на беспрецедентное давление»; «История учит, что нас на колени не поставить»; «Тщетные попытки вредят самим же…»; «Российская экономика не только успешно адаптировалась (к санкциям), но и показывает выдающиеся (на фоне упадка Европы) результаты».

Особое внимание уделялось достижениям, суверенным рейтингам, местам, призам, альтернативным оценкам. Даже относительно здравомыслящие люди начали потихоньку верить в искусственно созданную новую реальность и способность национального лидера менять законы природы и экономики, добиваясь любого результата.

Для защиты от санкций власти перестали публиковать самые разные сведения — о внешней торговле, добыче и экспорте нефти, финансовом состоянии банковского и корпоративного сектора и многое другое. В результате объективная картина, противоречащая принципу business as usual, вымывается из справок и докладов, которые подчиненные пишут руководству, так как доступ к данным закрылся и для бюрократов, а не только для аналитиков. В России не существует «озера данных» для чиновников — государственной информационной системы данных и статистики обо всем. Теперь, чтобы посчитать макропрогноз, приходилось неформальным образом просить информацию в Минэнерго, «потому что нужно срочно, поручение горит, а если делать через письма начальства, уйдут недели».

Сокращение доступной для анализа и оценки информации создало синтетическую реальность, которая в итоге стала настоящим объектом управления. В итоге, несмотря на нехватку доходов, в бюджет записывались самые причудливые «хотелки» лоббистов вроде строительства высокоскоростной магистрали Москва — Санкт-Петербург, финансирования на импортозамещение в авиапроме и много чего еще.

Здесь можно говорить об успехе Путина в навязывании нобилям собственной точки зрения. Он ведь твердил о том, что санкции будут введены в любом случае, с 2014 года, но в элите доминировала совсем другая точка зрения: не нарушай международное право, и не будет санкций.

Спустя год после начала войны мнение было уже совсем иным. «Санкции ввели, потому что мы имели свое мнение. И где теперь доллар? Всё работает за юани», — говорит чиновник.

«Оказалось, в мире есть на кого опереться. Да, не так быстро и не так дешево, как хотелось бы, но работает».

Примерно такие слова с небольшими вариациями произносил каждый третий мой собеседник. «Все, кто думал, что у нас всё рухнет, — разочарованы. Ничего не рухнуло. И дальше все будет развиваться лучше».

Формально российская экономика до сих пор сохраняет макроэкономическую устойчивость: дефицит бюджета невелик, инфляция управляема, пусть и ценой двузначной ставки, валютная выручка поступает. Однако за этой стабильностью скрывается хрупкий баланс между технологической деградацией и вынужденной адаптацией, теневыми схемами и государственными субсидиями. Бизнес и нобили привыкли жить в новой реальности: санкции перестали быть главной головной болью — теперь это просто фон. На первый план вышли структурные проблемы экономики, связанные с последствиями войны: кадровый голод, дорогие деньги и перегрузка регуляторными требованиями.

Экономика, перекачанная госсубсидиями, основана на искусственно поддерживаемом равновесии — и чем дольше оно сохраняется, тем выше окажется цена возвращения к нормальной рыночной логике. Вопрос лишь в том, будет ли такая нормализация вообще возможна без новой глубокий перестройки всей модели?

Синтетическая реальность может дать краткосрочные преимущества, но разрушает возможности для сбалансированного и устойчивого развития.

Капкан захлопнулся.

Бесконечный карнавал

В конце осени 2023 года на московской ВДНХ пафосно открылась выставка-форум «Россия» со слоганом «Россия, поехали!». Она представляла собой рукотворный пример того, как Россия «встает с колен», несмотря на санкции. Сделано это было по указанию Кремля и во многом за бюджетные деньги. По сути, форум превратился в демонстрацию достижений путинского правления.

В обязательном порядке в нем участвовали все российские регионы, включая аннексированные территории Украины — Донецкую и Луганскую республики, Херсонскую и Запорожскую области, а также госкомпании и просто крупный бизнес. Увернуться от собственного стенда, стоимость которого могла превышать десятки миллионов рублей, было невозможно: оргкомитет форума, который возглавлял Сергей Кириенко и куда входил Максим Орешкин, внимательно следил, чтобы никто не соскочил. В совокупности же расходы 45 регионов (включая аннексированные у Украины Крым и ДНР) на форум издание «Сирена» оценило в 1,8 миллиарда рублей[365], а всего было потрачено более пяти миллиардов. Эти траты показательны на примере беднейших регионов. Например, Республика Тыва, исправно отправляющая на украинский фронт мужчин, свой стенд построила за 14 миллионов рублей. Для сравнения: такую же сумму власти республики выделили в 2023 году на капитальный ремонт многоквартирных домов и строительство зданий для переселения людей из аварийного жилья.

Перед чиновниками и менеджерами, отвечавшими за организацию выставки, стояла непростая задача. С одной стороны, экспозиция должна была быть понятной и близкой старшему поколению — людям от 65 лет, которые помнят советскую эпоху и по-прежнему гордятся ее достижениями, включая легендарные всесоюзные выставки. Проще говоря, она должна была соответствовать вкусу и ожиданиям Владимира Путина. С другой — необходимо было найти такие образы и успехи, которые будут узнаваемы и привлекательны для широкой аудитории. В результате каждый участник проекта импровизировал в меру своих ресурсов и фантазии, создавая то, что, по его мнению, могло сработать.

Министерство просвещения на совещании по подготовке выставки в качестве развлечения предлагало записаться в строительный отряд[366]; министерство промышленности и торговли планировало конкурс «Царь-плотник», а Минсельхоз — квест «Я хочу жить и работать». Госкорпорация «Росатом» обещала оформить в павильоне столовую под двусмысленным названием «Атомная весна»; нефтяники — 5D-симуляцию «Вахтовка» (декорации вахтового поселка на нефтяном месторождении на севере); представители Российского экологического оператора обещали создать в павильоне «комнату страха, в которой летающие пакеты напомнят про вред природе».

Региональные чиновники воспринимали[367] форум крайне серьезно и относились к нему «как к ярмарке тщеславия», участие в которой может помочь в дальнейшей карьере. Так как не у всех получалось выделиться деньгами, старались отличиться контентом: виртуальные туры по городам; тренажер родов; нейролось из Коми; различные роботы; огромное количество плазменных панелей и множество развлечений с VR. На стороннего человека выставка могла произвести впечатление, будто Россия относится к числу мировых лидеров в области информационных технологий, а санкции никак это лидерство не ослабляют. Собственно, в этом и состояла одна из ее задач.

Членов правительства во главе с премьером, а также губернаторов обязали проводить на площадке выставки публичные мероприятия и всячески пиарить форум: «Какой-то бесконечный ПМЭФ, только с балалайками и огнепоклонничеством».

С дискуссиями по экономике, энергетике и региональному развитию в привычных декорациях инвестиционных форумов соседствовала, например, церемония зажжения Всероссийского семейного очага «Сердце России»[368]. Огонь для «Сердца» привезли из Свято-Троицкого монастыря в Муроме, а после зажжения лампады с ним отправились во все федеральные округа и на аннексированные территории. «Что-то среднее между олимпийском факелом и благодатным огнем, но Дедушке зашло».

Главным посетителем этой ярмарки тщеславия был Владимир Путин. Все старания организаторов сводились к тому, чтобы глава государства именно там подтвердил, что он превратил РФ в развитую, высокотехнологичную страну, в которой люди стали жить лучше, а инфраструктура — близка к идеальной.

Политический блок администрации президента готовил эти масштабные декорации для того, чтобы Путин объявил на нем о своем выдвижении на очередной президентский срок в 2024 году[369]. На самом деле, совершенно неважно, где Путин объявит о выдвижении: при выборах с заранее известным исходом (а Кремль к этому моменту уже слил в медиа ожидаемый результат «не ниже 75 %»[370]) локация имела символический смысл лишь для политблока Кремля. Логика у них была такая: если президент это сделал на их площадке, значит, Кириенко и его люди хорошо поработали и подтвердили свой статус распорядителей путинских ритуалов среди правящего слоя.

Путинские политтехнологи давно дополняют выборы любого уровня ярмарками, конкурсами и раздачей призов. Население воспринимает это как предвыборные попытки заслужить расположение, а федеральные и региональные бюрократы, участвующие в обеспечении электорального упражнения, — как способ выделиться и заслужить повышение.

Выставка «Россия» стала симулятором современной, технологически развитой и патриотически настроенной страны, а весь набор приуроченных к выборам фестивалей и конкурсов, большая часть из которых проходила на форуме, — симулятором реальной предвыборной кампании.

При этом, несмотря на присутствие на выставке стендов аннексированных территорий и дискуссий о роли «женщин Донбасса», сама экспозиция носила подчеркнуто мирный характер. Будто война — это что-то временное и проходящее, а вот прогресс, эффективность и развитие — это реальные достижения, которые есть уже здесь и сейчас.

Однако в качестве площадки для объявления о своем очередном выдвижении в президенты Путин неожиданно выбрал кремлевскую церемонию по случаю присуждения званий Героя России. Стать главой государства его попросили трое родителей, потерявших на войне детей[371]. Таким образом, Путин продемонстрировал, что война для него гораздо важнее, чем прогресс. Это значило, что именно ее нужды и логика станут задавать вектор будущих решений главы государства.

Несмотря на то что цели своей Кириенко не достиг, подчиненные восприняли такой формат выдвижения с облегчением. В конце концов, несмотря на внезапность объявления, ничего нового не произошло. «Деду нравятся солдатики, значит, будут солдатики». А на итогах выборов неудачная и смазанная сцена выдвижения сказаться, конечно, никак не могла.

Политблок Кремля за несколько лет хорошо отладил машину корпоративной мобилизации, которой теперь к тому же помогали электронное голосование и трехдневное проведение выборов. Можно было выдохнуть, поставить в график предвыборных мероприятий встречи с участниками СВО и их женами, добавить каких-нибудь выплат и спокойно работать дальше.

Впрочем, чтобы не обижать подчиненных, Путин несколько раз зашел на выставку «Россия» и даже поучаствовал в зажигании благодатного огня семейного очага.