Соучастники. Почему российская элита выбрала войну

Заключение

7 июля 2025 года тело бывшего министра транспорта в правительстве Михаила Мишустина и экс-губернатора Курской области Романа Старовойта нашли в парке подмосковного Одинцово. Ему было 53 года. Он застрелился из наградного пистолета. Это первое за последние двадцать пять лет самоубийство чиновника столь высокого уровня в путинской России.

Реальные причины, как часто бывает в таких случаях, остаются неясными. По данным газеты «Коммерсантъ», после отставки Старовойта могли задержать по обвинению в хищении как минимум одного миллиарда рублей, выделенных на строительство оборонительных сооружений в приграничной Курской области[422]. Старовойт был технократом с образцовой для путинской России карьерой: работа в федеральном агентстве «Росавтодор», затем — управление регионами, чему способствовало прохождение «школы губернаторов» и других кадровых курсов, и наконец — должность федерального министра[423].

Путин воздержался от соболезнований и комментариев. Сообщение государственного агентства РИА «Новости» о том, что Кремль отправил на прощание венок, вскоре после публикации было аннулировано как ошибочное[424].

Судя по всему, Старовойт предпочел смерть перспективе ареста и публичного процесса. Его жест стал мрачным сигналом: из путинской системы выходов почти не осталось.

История российского правящего слоя, трансформациям которого посвящена эта книга, растет из советских практик.

Согласно социологу Максу Веберу, основная бюрократическая функция — управление через знание: процедурное (Fachwissen) и предметное (Dienstwissen)[425]. Первое включает создание законов, регламентов, реестров, постановлений. Второе касается решений в рамках конкретных компетенций бюрократа. Чтобы стать госслужащим, человек должен освоить процедурное знание — технические нормы (подготовка актов, правила документооборота) и предметные области регулирования. Эти знания делают переход из частного сектора в госслужбу или между министерствами относительно простым.

Однако на более высоких уровнях карьеры чиновники начинают полагаться не только на формализованные знания, но и на неформальные правила и практики, которые не преподают в университетах и квалификационных курсах для госслужащих. Эти негласные нормы труднодоступны даже для самих бюрократов и передаются через опыт.

Советская власть создала уникальную систему управления, которая работала на парадоксе. Исследователь Майкл Урбан называл[426] это «двойным сигналом» — власть одновременно требовала от подчиненных выполнения планов и сознательно делала эти планы невыполнимыми.

Представьте директора завода, который получает задание увеличить производство на 30 % при том же количестве сырья и рабочих. Формально он должен выполнить план, но реально это невозможно. Что делать? Система принуждала людей искать обходные пути — договариваться, обмениваться услугами, создавать неформальные связи. Так рождались блат и личные сети, без которых ничего не работало.

Советские чиновники выработали три стратегии выживания. Первая — формализм: «Я выполнил все процедуры, что с меня взять?» Вторая — локализм: «Мы здесь сами разберемся, Москва далеко». Третья — департментализм: каждое ведомство защищало только свои интересы, игнорируя общую картину. Эта система двойных стандартов и неформальных практик не исчезла с распадом СССР — она мутировала и адаптировалась к новым условиям, оставаясь частью ДНК российской бюрократии.

Одни из них кажутся относительно невинными — например, решение вопросов по звонку или обход процедур ради ускорения процессов. Другие — вроде коррупционных схем и взяточничества — откровенно порочны.

Наиболее часто встречающиеся примеры неформальных практик включают прямые резолюции президента решить задачу в обход процедур, «обкашливание» вопросов на триллионы рублей вне совещаний или вмешательство силовых структур в экономические вопросы. Обо всех них я рассказывала в книге на конкретных примерах. Итоги таких взаимодействий затем формализуются в законы и постановления.

Чтобы быть успешным в такой системе принятия решений, ее участник должен понимать неофициальные ожидания начальства и адаптироваться к негласным правилам. Ожидается, что новый участник либо знает эти правила заранее, либо быстро адаптируется, демонстрируя правильное поведение с первой попытки. Здесь формируется неформально-теневая система коммуникации[427], которая определяет суть принятия решений в России.

Одним из главных адептов неформальных практик является сам Владимир Путин. Он может резолюциями распределять миллиарды вне бюджетных процедур; от его воли зависит модальность решений, даже если она противоречит законодательству; его похвала — главный критерий успеха, даже если, чтобы ее заслужить, нужно нарушать правила или строить потемкинские деревни[428].

Мерилом успеха в такой системе стала прежде всего похвала начальства, а не результат работы. Все попытки либералов реформировать госслужбу и привести ее к формализованным показателям эффективности натыкались на сопротивление Кремля.

Молодые сотрудники осваивают эти практики уже на месте службы, формируя собственную идентичность внутри этой социальной группы. Кроме того, тесная кооперация с бизнесом, а в некоторых ситуациях выполнение бизнесом квазигосударственных функций включает в эту группу и представителей частных компаний: их руководство и отдельных сотрудников, чаще всего ответственных за связь с государством.

Социолог Говард Беккер[429] называет это процессом формирования «девиантной субкультуры» — совокупности рутинных практик и представлений, которые формируют взгляд на мир. Эта моральная карьера состоит из нескольких этапов, на каждом из которых чиновники и госменеджеры расширяют свои границы допустимого, подстраиваясь под нормы вышестоящих руководителей. Из этого можно сделать вывод, что исключительная конформность российского правящего слоя — не аберрация, а их естественное состояние.

Немаловажным фактором при выборе лояльности нобилями стало также отсутствие карьерных перспектив вне системы государственной власти. Дело в том, что в России не сформировалась институциональная практика «вращающихся дверей», популярная в западных странах, позволяющая госслужащим свободно переходить на работу в корпорации, лоббистские структуры или консалтинговые компании, а представителям бизнеса — занимать должности в госорганах. В России исполнительная власть обросла различными аналитическими и консалтинговыми структурами, которые должны были выполнять эти функции. Но работа в них считалась понижением статуса даже для должностей уровня заместителя министра.

Кроме того, назначения в госкорпорации и бизнес-структуры, особенно с высоких позиций в исполнительной власти, в обязательном порядке согласовывались в Кремле. Соответственно, любая карьерная траектория так или иначе упиралась в решение администрации президента и спецслужб.

Так и получилось, что к 2025 году нобили покидают систему, отправляясь либо в тюрьму, либо в могилу. Одна из главных причин такого исхода — деполитизация, важная черта системы управления, выстроенной Владимиром Путиным. Имеется в виду процесс, при котором конфликт, проблема или решение утрачивают политическое измерение и перестают восприниматься как предмет общественного выбора или спора. Вместо этого они переводятся в область технических или административных вопросов, тем самым исключаясь из сферы открытого обсуждения и демократического контроля. В результате исчезает ощущение наличия альтернатив, а сами участники конфликта либо лишаются голоса, либо представляются как нарушители порядка, а не носители иной позиции. Путин приложил много собственных усилий, а также сил своих соратников и специальных служб, чтобы последовательно исключить из процесса принятия политических решений региональную и исполнительную власть, экспертов и, в конечном счете, всю элиту. Эксперимент Путина по деполитизации системы управления привел к катастрофическим последствиям: в жертву сиюминутным решениям автократа и его геополитическим амбициям принесены человеческие жизни россиян и украинцев, эффективная рыночная модель экономики, технологическое будущее.

Окончания войны летом 2025 года, когда я заканчиваю эту книгу, не просматривается. Более того, заметно охладел к Путину Дональд Трамп. Президент США признал, что слышит от своего российского коллеги много ерунды (bullshit)[430]. Впрочем, это не помешало обоим лидерам встретиться в Анкоридже на Аляске. Саммит не принес прорывных решений и не привел к остановке боевых действий. Каждый президент решал на нем свои задачи: Путину требовались признание американского президента, обращение как с равным и красная дорожка, — он их и получил. Трампу будто тоже было нужно признание (особенно на фоне пренебрежительного отношения к нему политического истеблишмента в Западной Европе) лидера ядерной державы и «сильного и жесткого» политика[431] международного уровня. Признание его личного геополитического видения и стратегического подхода: Трамп — политик мирового уровня, потому что он Трамп, а не только президент США.

Одна из главных иллюзий постсоветского периода заключалась в том, что в России постепенно формируется рациональное государство. Пусть это государство и авторитарное, но оно способно извлекать уроки, опираться на экспертизу, балансировать интересы и обеспечивать относительную устойчивость системы.

Отчасти это действительно так. Спасти экономику и выстоять под шквалом санкций российской власти помогли глубокие знания и усвоенные рыночные практики. Причудливая комбинация рыночной экономики в сочетании с профессиональными ad hoc решениями придала «крепости Россия» необходимую для адаптации к новым условиям гибкость. Однако в то же время продолжающаяся война в Украине, санкционная изоляция, нарастающее внутреннее давление со стороны Путина и сторонников изоляционизма, а также страх перед силовиками толкают российскую систему управления в сторону имитационной эффективности, основанной на краткосрочном принуждении, институциональном произволе и полной закрытости процесса принятия решений. Деполитизированная экспертиза может объяснить практически любое решение власти, каким бы нерациональным и несправедливым оно ни было.

В итоге представители правящего класса не чувствуют своей ответственности за то, что путинизм привел страну к катастрофе, поставив на кон ее благополучие, репутацию, капиталы и бизнесы ради нападения на соседнее государство. Но они также не могут предложить альтернативу Западу, обосновать разворот на Восток или найти ответ на вопрос, почему автаркическая траектория развития оптимальна для страны. Застыв в «вечном сегодня», они лишь борются с последствиями санкций, стараясь сохранить привычный образ жизни, игнорируя по возможности изменившуюся реальность.

Важно подчеркнуть, что такой дизайн системы был сформирован задолго до войны. «Отравленную пилюлю» деполитизации российская элита проглотила раньше. И в том числе поэтому полномасштабное российское вторжение в Украину в феврале 2022 года стало возможным, а нобили так быстро к нему адаптировались.

Война не только ограничила внешний маневр, но и радикально сузила внутренний горизонт планирования. Невозможность прогнозировать внешнеполитические шаги Кремля делает любое проектирование рисковым. Неясно, как и когда закончится война, кто примет ключевые решения и на основании каких приоритетов.

В этой атмосфере неопределенности и государственная бюрократия, и бизнес-структуры вынуждены отдавать предпочтение тем проектам, которые могут быть реализованы «здесь и сейчас», пусть и в ущерб системности. Практически полная деинституционализация управления позволяет Путину получить авторитарный дивиденд: система государственного менеджмента стала крайне гибкой из-за засилья ручного управления. Решения в такой системе, включая чувствительные фискальные меры, принимаются быстро и без политического сопротивления. Государственная дума голосует без обсуждений, общество отрезано от механизмов обратной связи, а крупный бизнес не способен артикулировать несогласие.

Так, в 2022 году налоговую нагрузку увеличили на «Газпром», в 2023-м заплатили нефтяники, а в 2024-м — вся экономика: и гражданам, и корпоративному сектору повысили налоги. Консенсус внутри экономического блока правительства теперь не требуется: решение принимает лично президент. Обсуждать его с налогоплательщиками, как поступают в большинстве стран на площадках правительства и парламента, или даже имитировать обсуждение, нет необходимости.

Эта управленческая «эффективность» имеет высокую институциональную цену. Во-первых, расширяется зона нарушения обычных процедур. Решения принимаются сверху, часто волюнтаристски, а потом просто оформляются в соответствии с процедурой. Во-вторых, государственная политика подменяется серией импровизаций, ориентированных на немедленный эффект. В-третьих, информационное искажение достигает такой глубины, что даже высшие бюрократические уровни работают с неполной или предвзятой картиной реальности.

Элита, которая должна выступать противовесом автократу, теряет агентность и превращается в исполнителей президентской воли, льстецов и холуев, чувствительных к настроению автократа и ставящих его комфорт во главу угла.

Санкции изменили не только внешний контур российской экономики, но и поведение правящего слоя. В этих условиях оно формируется как минимум тремя ключевыми факторами. Во-первых, сохраняется зависимость от центра легитимации собственности. Владимир Путин остается главным распределителем ресурсов. Его контроль над доступом к собственности сохраняется как на символическом, так и на вполне операциональном уровне. Перераспределение активов — как от ушедших иностранных компаний, так и между российскими собственниками — стало частью текущей политэкономической логики. Это усиливает вертикальную зависимость и закрепляет персонализированную систему гарантий.

Во-вторых, санкции открыли новые возможности. Уход западных компаний и трансформация логистических и торговых маршрутов предоставили нобилитету шанс перераспределить рыночные ниши. Особенно это оказалось близко бизнесменам и чиновникам, чей профессиональный опыт формировался в 1990-е. Их образ мышления — бинарный, ориентированный на сделку, на силу, на понятные и жесткие решения. Именно поэтому среди них столь сильна симпатия к политическим лидерам, подобным Дональду Трампу: не наследник старых денег, а человек, сделавший себя сам, «такой же, как мы». В этой фигуре правящий слой проецирует надежду на изменение санкционного порядка не изнутри, а извне.

В-третьих, персональные ограничения разрушили модель диверсифицированной безопасности: активы, ранее размещенные в стабильных юрисдикциях, оказались заморожены или недоступны. «План Б» — выход в другие институциональные режимы — оказался недостижим. Это резко снизило мобильность капитала и повысило его внутреннюю уязвимость.

На этом фоне может сформироваться новый тренд: возврат капитала во внутреннюю политику. Речь не идет о попытке перехвата власти или создания оппозиции Кремлю, но о включении в локальные и региональные конфигурации, от которых напрямую зависит устойчивость бизнеса.

В ситуации, когда президент увлечен геополитикой и все меньше уделяет внимание межэлитному арбитражу, происходит своего рода децентрализация в части принятия решений. Взаимодействие с региональными администрациями, отношения с губернаторами, лояльность местных ФСБ и прокуратуры становятся в этих условиях критически важными для бизнеса. Без этого предприниматели, лишенные каналов влияния на местную власть, уязвимы даже при полной лояльности федеральному центру. Возникает необходимость заново выстраивать «политическую страховку» — но уже не в Цюрихе или Лондоне, а в Новосибирске и Екатеринбурге.

Ирония в том, что Кремль в значительной степени добился своей цели — капитал «вернулся домой». Но для того, чтобы он продолжал функционировать, требуется инфраструктура, в том числе политическая. В условиях сломанной институциональной среды бизнес оказывается вынужден вернуться в политику — это способ обеспечить себе предсказуемость, защиту, устойчивость.

Увы, это не оппозиция — это адаптация. Возвращение капитала в политику не означает появления субъектов изменений. Напротив, в большинстве случаев это движение во внутренние ниши системы — региональные администрации, силовые структуры, параллельные механизмы договоренностей — и даже их укрепление.

Эксперимент по деполитизации российской элиты привел к формированию того, что можно назвать «сообществом секретов» — закрытое, иерархическое, контролирующее потоки информации. Это сообщество характеризуется внутренней моральной автономией: поведение, считавшееся девиантным еще недавно, теперь становится нормой. Технократы, ранее игравшие роль рациональных модераторов, интегрировались в систему как «лояльные девианты», отказавшиеся от универсальных норм ради внутригрупповой лояльности. Более того, их отказ от политического содержания и долгосрочных целей стал краеугольным камнем режима.

Современный «правящий слой» в России — не политический класс, а управленческое сообщество, выведенное за пределы конкуренции и публичной подотчетности. Оно не участвует в борьбе идей, не формулирует стратегических альтернатив и не хочет нести ответственности за институциональное развитие страны. Напротив, технократия в российском исполнении — это способ убрать конфликт из операционного поля, свести управление к исполнению и устранить угрозу сменяемости власти и целей.

Отсюда проистекает видимость нейтральности и устойчивости, которой на самом деле не соответствует ни внутреннее состояние системы, ни ее долгосрочные перспективы. Государство в таком виде не обладает собственной волей или стратегией — оно становится операционным аппаратом, не имеющим внутренней автономии. Политическое планирование подменено управленческой инерцией, а публичная политика — техническими процедурами. В результате государство превращается в пустую оболочку: оно способно выполнять функции, но не формирует смыслы и не задает направлений.

Такой архитектурный дизайн системы управления делает ее чрезвычайно зависимой от фигуры лидера. Правящий слой, воспитанный в условиях персоналистской лояльности и операционной дисциплины, теряет способность к политическому воспроизводству. У него нет опыта стратегического мышления, нет практики ведения общественной дискуссии, нет навыков работы с альтернативами.

Все это означает, что после ухода Путина система столкнется с критическим дефицитом агентности — неспособностью действовать без указаний сверху.

Смена персоналистского режима в такой конструкции неизбежно приведет к политической и управленческой дезориентации. У правящего слоя не будет ни единого образа будущего, ни консолидированной реформаторской повестки, ни механизма внутреннего самообновления. Это создаст вакуум, который может быть заполнен конфликтами — как между различными группами нобилитета, так и между ними и обществом, предъявляющим совершенно иные ожидания к государству и власти.

В этих условиях перспективы демократизации минимальны. Не потому, что в обществе нет запроса на перемены, а потому, что внутри самих нобилей нет субъектов, способных эти перемены формулировать и проводить.

Более того, изоляция, накопленная фрустрация и разрушенные механизмы институционального контроля могут привести не к переходу, а к затяжному периоду дестабилизации и борьбы за контроль над распадающейся системой.

Элита совершила свою псевдоморфозу, превратившись в правящий слой, в нобилей. Несчастный шахтер из Фалуна, прежде чем его нашли, пролежал в шахте около полувека — и все это время, видимо, шел процесс замещения его тканей пиритом. В итоге его похоронили в местной церкви, затем останки выставили в музее и лишь затем предали то, что осталось, земле на кладбище. Но для удовлетворения любопытства публики была изготовлена точная копия «фалунского» человека из воска, которую можно увидеть и сейчас.

Псевдоморфоза российского правящего слоя заняла куда меньше времени. Что будет с нобилями дальше? Это отчасти показала трагедия Старовойта. Долгие годы он демонстрировал образцовую лояльность, карьерную эффективность и полное следование внутренним правилам, но в тот момент, когда система сочла его расходным материалом, у него не осталось легального выхода. Застрелившийся «системный технократ» обнажил фундаментальное свойство путинской модели: она не допускает благополучного выхода из игры, не предоставляет защитных механизмов своим же кадрам.

На прощании и похоронах присутствовали представители администрации президента, вице-премьеры, министры. «Между тем в девять часов как по команде начали съезжаться машины с номерами АМР. Парковка слева — небольшая, туда заезжали Aurus с номерами из первой двадцатки. (У самого министра был, как известно, 013.) Справа была парковка побольше. Здесь были номера АМР из первых трех сотен, правда, и не только такие. Но все заезжали по спискам и сюда. В этот день здесь не было посторонних», — писал в своем репортаже журналист «Коммерсанта» Андрей Колесников[432].

В условиях отсутствия прямой реакции Путина присутствие такого количества людей из высших кругов власти выглядит как слабая, но все же попытка фронды. Они прекрасно всё понимают. Они тоже не видят выхода из ситуации, в которую сами себя загнали.

Лишенные автономии и публичной ответственности, нобили могут выполнять указания, но не способны выбирать между альтернативами — и когда единственной альтернативой становится личная катастрофа, система уничтожает их с той же безжалостностью, с какой когда-то поддерживала.

Но это ничего не меняет.