Современная иранская новелла. 60—70 годы

ЧЕЛОВЕК В КРАСНОМ ГАЛСТУКЕ

Господин С. М., дело № 12356/9, носит короткую стрижку. Ничего другого о нем мне известно не было, кроме того, что, вероятно, он носит еще и очки: на фото можно было разглядеть тонкую полоску на переносице. Никаких других примет по фотографии установить не удалось. Еще в деле был его точный адрес: квартал Хаким Каани, переулок Доулят, дом № 10.

Я отправился на задание рано утром. Разумеется, я заранее знал, что местные лавочники и рта не раскроют — особенно если человек прибегнет к помощи служебного удостоверения или даже визитной карточки. Поэтому я особенно тщательно причесался, постаравшись прикрыть боковой прядью обширную лысину на темени, провел расческой по усам и, уже выйдя за дверь, вернулся, чтобы еще раз окинуть себя придирчивым взглядом и одновременно подтянуть потуже галстук.

Мне необходимо было начать как можно раньше, поэтому я взял такси. В финансовом отчете, представленном главному бухгалтеру управления, расходы на такси мною упомянуты. Первым делом я зашел к бакалейщику на углу. Сначала купил у него пачку сигарет, потом коробку спичек. Это также отражено в финансовом отчете, поскольку, как вам известно, я сам тогда не курил. Расплачиваясь, я протянул бакалейщику стотумановую кредитку, он растерялся и спросил: «Желаете что-нибудь еще?» — «Благодарю, ничего, — сказал я, — вот только хотел порасспросить вас, что за человек этот господин С. М. Конечно, в хорошем смысле…»

Он порылся в своей выручке, выудил десятку, несколько рваных, засаленных пятерок. «А вам-то, — говорит, — что за дело до этого господина?» — «Да я насчет его племянницы хлопочу. Понимаете, ведь чем скорее девушка окажется под опекой зрелого человека, тем лучше». — «Это конечно, — согласился он, — только вот господин С. М. …» — «Ну?» — «Нет, ничего… Я только хотел сказать, что он вроде безработный — вечно дома торчит. Часов в двенадцать дня выйдет, купит на один туман брынзы да две луковицы, а еще две пачки сигарет и спички. А вечерами…»

Он протянул мне сдачу. Я не стал пересчитывать. «Проверьте!» — сказал он. «Ну о чем вы говорите, уважаемый, помилуйте!» — возразил я. «По вечерам он покупает еще и яйца», — сообщил он. «Ах вот как?» — «Да. Похоже, что иногда ужинает не дома. А по утрам приходит поздно и опять берет брынзу. Или еще пачку чая».

Итак, что я мог заключить на основании этого? Другой на моем месте, возможно, подумал бы, что г-н С. М. питается где-то еще, а время от времени, чтобы замести следы… Или вообще тратит деньги по-иному… Ну и так далее. Но я, побеседовав с булочником и даже с зеленщиком, что торгует на другой стороне улицы, выяснил, что утром он покупает две булки, а днем или вечером — только одну. По дороге домой зачастую всухомятку съедает полбулки. А иногда приходит поздно и опять ест хлеб, оставленный ему на вечер. Так что другого места (или повода), чтобы тратить деньги, у него нет. Конечно, по вечерам он заходит выпить — но лишь на минутку, — заказывает к выпивке пепси-колу да иногда еще лобио. И не успевает поднести ко рту стакан, как закуривает сигарету. Действительно, курит он очень много. Но мне не следует забегать вперед в своем рассказе, я еще коснусь этого впоследствии.

На следующий день я отправился по соседям. На мой стук открыла женщина: полная, смуглая, с темными глазами, густо накрашенная. Что-то в ней было такое… Даже я, в мои-то годы… Ну что ж, мы ведь тоже не чурки какие-нибудь. Я сказал: «Приветствую вас, ханум! Здесь живет господин С. М.?» — «Нет, он живет рядом, — ответила она. — Здесь квартира господина…»

Это мне было известно, как и то, что ее муж — человек благонадежный. В его досье не было ничего, кроме имени, фамилии, профессии и особых примет (носит шляпу и тонкие усики). Я сказал: «Прошу прощения, а он сейчас дома?» — «Не знаю… у такого бездельника разве разберешь, когда он дома, когда — нет. Разве только на террасу выйдет когда…» — «Я от лица всего семейного клана», — сказал я. Этого она, видимо, не поняла, потому что невпопад ответила: «Откуда мне знать? По утрам он проигрыватель не включает». — «Пластинки ставит иностранные?» — сразу спросил я. «Да». — «И не мешает вам эта музыка?» — «Музыка — нет, а вот когда он на террасу выходит… Бога ради, скажите хоть вы господину С. М., чтобы не топал так на террасе!».

Мы еще долго с ней беседовали: неплохая бабенка оказалась. Под конец я начал: «Может быть, вы не откажетесь передать…» — «С удовольствием!» Тут я замешкался, не зная, что сказать, поскольку на самом деле хотел лишь узнать, не состоит ли он в связи с этой женщиной. Это мне осталось неясным, однако впоследствии я установил, что… Но об этом позднее. Из разговора с соседкой получены следующие данные:

1. Г-н С. М. расхаживает по террасе. Когда? Время не установлено. При этом курит сигарету.

2. По вечерам он проигрывает заграничные пластинки, а иногда и сам поет. Тембр голоса неприятный. Это может служить надежной особой приметой.

3. Свет у него горит допоздна. Каждый вечер? Вероятно. Соседка временами замечала.

4. Каждый раз, когда он выходит из дому, под мышкой у него несколько книг, а во рту — сигарета.

5. Он не женат (при этих словах соседка засмеялась), внешность — приятная (я имею в виду г-на С. М.), На фото это не отражено. Хорошо бы вы распорядились заменить фотографию в деле.

С той женщиной я распрощался. Не знаю, желаете ли вы завести досье и на нее? Конечно, воля ваша. Если уже завели, то запишите особые приметы: родинка около ямочки на подбородке. Глаза черные. Губы красные. Кокетка: все время отпускала край своей домашней чадры, так что мне была видна ее шея, а иногда и высокая грудь. Г-ну С. М. везет: моя соседка женщина скромная, а ее муж из тех, что все норовят тихой сапой… Он полагает, что я — лицо влиятельное, и мне каждый день приходится что-нибудь ему устраивать. Зато жена настолько благонравна, что, кроме глаз, которые видны из-под чадры, все прочее она показывает только мужу, банщице, да иногда еще… Да нет, уверяю вас, не более одного раза — она же уродина! У нее шея кривая. А на макушке проплешина, диаметром сантиметров в шесть, не меньше. Зато телосложение неплохое. Особые приметы: упомянутая плешь и родинка возле пупка.

Через несколько дней я его увидел. Дело было к вечеру. Вообще всех людей можно разделить на две группы. Одни в вечернее время торопятся домой и возятся там со своими женами, детьми, а иногда — с книгами или цветами. Другие торопятся уйти из дому. Именно таких людей мы видим на улицах, в кафе, в кино. Г-н С. М. принадлежит ко второй группе.

Сначала я не узнал его. Вернее, я колебался, так как оказалось, что он носит узкую бородку, дымчатые очки и широченный красный галстук. Пиджак и брюки черные. Ботинки нечищены. И наконец, я смело могу утверждать, что г-н С. М. не гладит брюки, а кладет их на ночь под матрас, даже и в этом не проявляя особой аккуратности: я с первого взгляда заметил, что у него на коленях по две складки! Разумеется, ни одну из этих складок нельзя считать особой приметой. Зато очки, узкую бородку и красный галстук — можно, поскольку на протяжении всего периода наблюдения объект имел вышеописанный внешний вид. Даже вечером он не снимал своих дымчатых очков. Весьма вероятно, что его таинственная наружность и скрытые за дымчатыми стеклами глаза способны сбить с толку любого. Но я сохранял спокойствие, хотя это стоило мне больших усилий. Чтобы взять себя в руки, я даже несколько раз повторил про себя Устав Управления. Предлагаю вниманию сослуживцев такой проект: следует размножить Устав в виде печатной брошюры и распространить среди наших сотрудников, с тем чтобы они каждое утро могли бегло просматривать его. Это мероприятие послужит залогом обретения ими новой силы духа и одновременно сократит число ссылок на неведение.

Г-н С. М., дело № 12356/9, шел по тротуару. Под мышкой у него была книга в кожаном переплете. Название и год издания книги мне установить не удалось. Я пересек улицу, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и теперь мой мозг заработал особенно напряженно. Чтобы опознать его, я даже бросил взгляд на фотографию, извлеченную мною из досье. Потом опять перешел на другую сторону улицы, остановился и стал ждать его на перекрестке.

По моему мнению, людей в очках, особенно в солнцезащитных (но также и в коррегирующих, с диоптриями), следует относить к наиболее опасным или, во всяком случае, к наиболее подозрительным типам. Ведь нам неизвестно, что там, за очками. Видел нас объект наблюдения или нет? Понял ли он, в чем дело, опознал ли наблюдателя? Из этих соображений я был вынужден снять шляпу, развязать галстук и сунуть его в карман — чтобы еще раз без опаски взглянуть вблизи на его бородку, очки и даже на этот красный галстук… Мне, конечно, неизвестно, зачем г-н С. М. выбрал именно красный галстук, который совершенно не подходит к его брюкам и пиджаку. Возможно, малиновый или даже темно-синий галстук был бы гораздо удачнее, но об этом вы сами спросите его в соответствующее время. Не забудьте спросить!

Когда я проходил мимо него, то увидел, что в зубах у него сигарета и что он полез за спичками. Он нашел в кармане спичечную коробку, встряхнул ее, отбросил и опять начал обшаривать карманы. Я как раз поравнялся с ним и уже начал повторять про себя Устав, когда он сказал: «Простите, не найдется ли у вас спичек?»

Спичек у меня не было: вам, конечно, известно, что я в то время не курил. Тогда-то я и понял, что в подобных ситуациях мне прежде всего необходимы спички или зажигалка, а также рожок для обуви, авторучка и маникюрные щипцы — чтобы в соответствующий момент я мог поддержать разговор. Оставшись в дураках, я тут же пошел и купил зажигалку. Хотя она обошлась мне очень дорого, я не стал вписывать ее стоимость в месячный финансовый отчет, поскольку рассчитывал включить туда часть своих личных расходов. Зато недавно купленную шляпу я вписал в отчет.

Я стоял на краю тротуара. Народу было очень много, но я украдкой все время следил за г-ном С. М. Зажигалка была при мне, и я поигрывал ею в кармане. Г-н С. М. докурил сигарету, бросил окурок и достал другую. Полагаю, что он высыпает сигареты прямо в карман. В какой карман? Неясно. Или он выуживает их из пачки? Этого также еще не удалось установить. Потом он начал шарить по карманам, облазил все. Хотел было начать поиски снова, тогда я вынул зажигалку и повернулся к нему — однако он уже нашел спички и в этот момент прикуривал.

Г-н С. М. ни с кем особенно не дружит. А если и дружит, мне пока не удалось установить с кем. Иногда он здоровается с некоторыми. Но ведь если солидный человек каждый вечер проходит одной и той же улицей, непременно найдутся люди, которые каждый раз в одно и то же время попадаются ему на глаза. Поскольку они ежевечерне таким образом встречают друг друга, то невольно начинают считать себя знакомыми или даже старыми друзьями: ведь они замечают, как человек стал носить очки, отпустил бороду или женился, а вслед за тем отрастил животик… Вот почему они здороваются друг с другом, а иногда даже останавливаются и, хотя не знают, как кого зовут, расспрашивают о житье-бытье. Это я заключил на основании собственного опыта. У меня множество таких уличных знакомых, с которыми я годами здороваюсь. Но мое преимущество перед г-ном С. М. в том, что я знаю имена всех своих знакомых, а он не знает (или не помнит). Однажды вечером путем тщательных наблюдений я установил, что иногда эти уличные знакомые, проходя мимо г-на С. М., под впечатлением его внушительной внешности уступают ему дорогу и приветствуют его. Но г-н С. М. не обращает на это никакого внимания, продолжает свой путь. Встречный оглядывается на него, хмурится, даже начинает спотыкаться или нервно поправлять галстук — а потом уходит. А назавтра, когда они снова встречаются, не исключено, что г-н С. М. здоровается первым, и тот человек, опешив и растерявшись, протягивает ему руку. Именно в таких случаях они останавливаются и несколько минут обмениваются любезностями.

Несколько вечеров подряд я попадался ему на дороге. Но ничего не получалось: либо он уже курил сигарету, либо доставал спички и закуривал. В конце концов я решился рискнуть и последовал за ним в ресторан «Саади», что в начале улицы Джами. Этот ресторан не надо упускать из виду: безусловно, должны быть причины, почему г-н С. М. ходит лишь туда. Г-н С. М. расположился у стойки. Я сел за столик и заказал одно пиво. Конечно, Устав Управления не предусматривает, чтобы служащий моего ранга употреблял напитки, находясь на работе. Поэтому я ограничился только одной бутылкой. Из тех же соображений я не стал заказывать водки: если люди пьют водку, они обязательно начинают болтать, и по крайней мере можно хоть что-нибудь выяснить из их болтовни. Но если пьем мы — и притом много, — то, как вам известно, пьем только в одиночестве, так, чтобы не было возможности ни с кем сдружиться и распустить язык.

Г-н С. М. непрерывно подносил к губам стакан с водкой, запивал пепси-колой и закусывал лобио. Книгу свою он положил на стойку. Это был второй том «Месневи»[58] Руми (издательство «Берухим»). В книге торчала закладка. Он докурил сигарету, сунул в рот другую и полез за спичками. Мне не удалось установить, почему он сначала стал искать их во внутреннем кармане пиджака, а уже потом пошарил в заднем кармане брюк. Спросите его также и об этом! Я встал и щелкнул зажигалкой.

Зажигалка у меня газовая. На ней изображена голая блондинка — очень красивая вещица. Я долго тренировался, чтобы научиться вот так, одним щелчком зажечь огонек и поднести его к сигарете. Несколько секунд я ждал. Но г-н С. М. сделал правой рукой отрицательный жест и, не вынимая сигареты изо рта, изрек: «Нет, благодарю, сигарету надо закуривать от спички» — и другой рукой опять начал шарить по карманам. Потом он налил себе и сказал: «Ваше здоровье!» Я тоже выпил за его здоровье стакан пива, который наполнил так поспешно, что пена побежала через край на стол.

Выйдя из ресторана, г-н С. М. сел в такси. Мне же, несмотря на все усилия, не удалось найти свободной машины.

До настоящего времени у г-на С. М. вообще не было связей с женщинами — за исключением проституток, конечно. Доходы его составляет рента с унаследованного недвижимого имущества. Лишь такой человек, как он, может жить на 4520 туманов в год! Он большей частью молчит: только усы да жидкая бороденка напоминают людям, что у него вообще есть рот. И я твердо уверен: если бы не беспрерывное курение да еще то обстоятельство, что он иногда подносит к губам стакан с водкой, я написал бы в своем предварительном отчете: рта у г-на С. М. нет. Теперь же, когда в результате приложенных усилий я получил в распоряжение столь ценную информацию, я не испытываю угрызений совести и горжусь тем, что сумел еще раз подтвердить правильность точки зрения нашего уважаемого руководства.

Господину С. М. сорок лет. Венерическими болезнями не болел. Это, конечно, в досье отражено. Он никогда не причесывается, а что касается мытья головы, то г-н С. М. явно относится к тем людям, про которых говорят: «Его за волосы оттаскать — только чище станут!» Очки у него почти всегда грязные, носовые платки — бумажные, так что даже названия этого не заслуживают. Однажды вечером я увидел, как он подошел к стене и стал к ней лицом. Всю дорогу я шел за ним следом, но тут обогнал и остановился под деревьями как раз напротив, так что глазам моим открылась прекрасная картинка.

Г-н С. М. — с книгой под мышкой, под взглядами проходивших мимо знакомых! — снял очки и протирал их галстуком. Своим красным галстуком, совершенно гладким, без единой крапинки, белой или черной! Потом он пошел дальше, а заметив меня, поздоровался. Мне пришлось ответить. «Чем могу быть полезен?» — сказал я. «К вашим услугам!» — откликнулся он. «Господин С. М., что новенького читаете?» — спросил я. От неожиданности он растерялся, вытащил из-под мышки книгу и показал мне: «Ну, это не новинка — Достоевский. Вы, вероятно, знаете? «Преступление и наказание». — «Да, это интересно», — сказал я.

Я был озадачен. Да, нам совершенно необходимо читать, хотя бы по долгу службы. Или учить наизусть списки произведений мировой литературы с именами писателей и по возможности с кратким изложением особо интересных частей книг… В списке надлежит указать, какие из книг полезны, а какие — вредны.

Я что хочу сказать: никто не должен оставаться без дела. Надо чем-то занимать их всех. Бездельника изучить невозможно. Неизвестно, где его следует разыскивать, у кого спрашивать о нем, как можно разобраться в его взглядах, Надо, чтобы у них вообще не оставалось времени. Утром, днем и ночью их головы должны быть заняты послужными списками, банковскими счетами, составлением деловых бумаг или даже уроками и экзаменами, очередными взносами за холодильник, приобретением манежика для малышей. Конечно, иллюстрированные журналы, кино, кафе — все это прекрасно. Но если человек ничем не занят, если он с утра до вечера сидит дома, выходит только после захода солнца и разговаривает с двадцатью-тридцатью встречными — по две минуты с каждым — о погоде, о здоровье, о вреде табака или, пожалуй, о войне во Вьетнаме, то как можно понять, на что он способен? Например, он говорит: «Что-то погода холоднее становится», но что он на самом деле подразумевает под погодой? И под холодом? Человек, который торчит в конторе, или ведет урок в классе, или присутствует на лекции, рано или поздно раскроется, выдаст себя. Но неработающий человек?.. Г-н С. М. нигде не служит. А с человеком, который ничем не занимается, который если и выходит на улицу, то лишь затем, чтобы заглянуть, например, в ресторан «Саади» в начале улицы Джами, можно познакомиться и разговориться только в упомянутом ресторане. Так что, если мне удастся, пока он шарит по карманам в поисках спичек, поднести ему огонек (в финансовый отчет я включил только две коробки спичек и несколько пачек сигарет, купленных в первые недели), я обязательно задержусь около него, чтобы спросить: «Господин С. М., чего ради вы с утра до вечера держите сами себя под домашним арестом?» И если в тот момент, когда он докурит свою очередную сигарету, выложить перед ним пачку заграничных, возможно, удастся вызвать его на разговор.

Оказывается, г-н С. М. не курит заграничных сигарет. Он говорит: «Нет-нет, благодарю вас, я курю только «Зар».

Что же, в следующий раз можно спросить: «Какая есть хорошая книга, чтобы раскрывала трагедию Гитлера? Или рассказывала о том, кто привел Гитлера к власти».

Но г-н С. М. говорит: «Уверяю вас, Гитлер был просто ничтожеством. Ваше здоровье! Незначительная фигура, едва способная мыслить… Понять не могу, как ему удалось получить власть, как он мог единолично решать, с какой страной воевать, с какой — нет…»

В магнитофоне кончилась пленка. Как раз тогда, когда между нами завязался разговор. Я тоже выпил водки — два стакана, один за другим.

Первые слова г-на С. М. не заслуживают внимания. Его совершенно не заботило, что они будут зафиксированы в деле! Он настаивал, чтобы я отпустил бороду. «К вашему лицу борода пойдет, — говорил он, — она скроет наши впалые щеки». Потом он непременно хотел поднести мне огонька — я недавно завел привычку выкуривать за выпивкой одну-две сигареты. Очень затягивает. Не разрешал мне оплатить счет, все твердил: «Никак невозможно. Каждый должен заплатить свою долю». Он даже забрал у меня пять риалов и вместе со своей пятеркой вручил официанту. Расходы на эту выпивку я отношу к личным.

Когда мы вышли из ресторана, он ни за что не соглашался, чтобы я отвез его домой: «Это невозможно, нет-нет, я не могу вас затруднять!» Я сказал: «Надеюсь, вы просветите меня насчет той книги…» — «Кто знает, надо ли просвещать человека?» — ответил он. «Мне бы хотелось познакомиться с вашей библиотекой…» — «С библиотекой? Какая там библиотека, несколько потрепанных книжонок… — Он засмеялся и добавил: — Вы оказали мне честь, что распили со мною бутылку. Да, оказали честь!..» Он попрощался и сел в такси. На этот раз и мне удалось поймать такси, но неопытный водитель не сумел догнать машину г-на С. М. Все это я записал той же ночью.

Г-н С. М. человек пунктуальный. Он живет в собственном доме. Распорядитесь, чтобы в его досье внесли соответствующие исправления. Книги свои он никому не дает. Ночью спит мало. Но что останется, если отвлечься от перечисленных выше качеств? Не являются ли они маскировкой (вроде его очков, бороды и, возможно, даже красного галстука), прикрывающей истинную сущность этого опасного человека? Именно эти сомнения заставляли меня по пятам следовать за г-ном С. М., а порой, когда он вступал в разговор со своими уличными знакомыми, просто вмешиваться. Я говорил: «Приветствую вас, господин С. М.!» Он смотрел на меня сквозь дымчатые стекла очков, и я понимал, как его огорчает, что он не может представить друг другу двух своих знакомых. «Привет!» — тихо отвечал он, пожимал мою руку и не отпускал ее, пока я выкладывал обычный набор любезностей. Я ожидал, не вернутся ли они к прерванному разговору, но знакомый г-на С. М. либо закуривал сигарету, либо лез в карман за четками, а потом вдруг говорил: «До свидания, господин С. М.».

Г-н С. М. отпускал мою руку, обменивался рукопожатием с тем, другим, а потом шел со мной дальше. Он хранил молчание и только по временам бросал на меня взгляд из-под очков. До сих пор я с удовольствием вспоминаю, как мне иногда удавалось нарушить эту напускную серьезность. Я говорил, например: «Ну как, не поехать ли нам нынче в Арак?» или: «Как поживали, какие книжки читали?» И еще многое в том же духе, все это отражено в деле № 12356/9.

Этот метод не во всех случаях дает ожидаемые результаты. У наблюдаемого может вызвать подозрение сам факт, что чужой человек, уличный знакомый, располагает о нем подобной информацией. Но с г-ном С. М. дело обстоит не так. Чем большую осведомленность о нем вы проявляете, тем больше он демонстрирует забывчивость, а иногда и полное неведение, возмещая это улыбками, рукопожатиями, угощая сигаретами. При этой, постоянно твердит: «Дорогой, прошу вас, пожалуйста…»

Г-н С. М. принадлежит к людям, которых я называю книжными червями или книжными догматиками. Он очень озабочен тем, чтобы книги у него были чистые, без пятен, в кожаных переплетах. Именно поэтому, вернувшись вечером домой и обнаружив, что какой-то там крючочек на двери сдвинут с места, или что его бумаги — в беспорядке, или, самое вероятное, что на страницах многих его книг появились следы пальцев, он непременно расстроится и целую неделю не будет по вечерам выходить из дома.

Его соседка говорила: «Наверное, он болен. Пластинки не ставит. А вечером все ходит по террасе да курит…»

На этот раз соседка не демонстрировала свою полную шейку — из-под чадры были видны только черные глава. Дверь она тоже еле приоткрыла и в щелку сказала: «По-моему, он сейчас дома». Сделав вид, что у меня неотложные дела, я пробормотал: «Пожалуй, я зайду попозже», так как подумал, что, если заявлюсь к нему домой, он обязательно сообразит, что к чему. И вот я целых шесть вечеров, начиная с шести часов, вышагивал взад-вперед по тротуару на бульваре Чахар-Баг, пока наконец не дождался его. Я поздоровался. Но г-н С. М. не ответил. Может быть, он не слышал? Я громко повторил: «Приветствую вас, господин С. М.!» Он даже головой не кивнул. Засунув руки в карманы пальто, он быстро шел по улице. Знакомые, попадавшиеся навстречу, здоровались, кто громко, кто тихо, но г-н С. М., никого не замечая, продолжал так же быстро двигаться вперед. В зубах у неге была сигарета, книги под мышкой не было, Может быть, он положил ее в карман пальто. Спросите его и об этом!

Г-н С. М. направился в ресторан «Саади», я купил пачку сигарет и тоже вошел туда. Шесть вечеров подряд пить водку и курить, когда рядом нет товарища, — дело нелегкое. Не знаю, как может г-н С. М. столько времени… Когда я вошел, то увидел, что он сидит за столиком — за тем самым столиком у стены. Перед ним стояли пол-литровая бутылка водки, две бутылки пепси-колы и подносик с шашлыком. А также хлеб, брынза и зелень. И еще кислое молоко. Я подошел к стойке и велел принести пепси-колы и маринованных каперсов — лобио мне не понравилось. Я говорил громко. Г-н С. М. повернул голову — очки его лежали на столе. Глаза у г-на С. М. карие, один немного косит. Не исключено, что фото в досье было отретушировано. Для подобных фотографий лучше пользоваться услугами ведомственного фотографа. Я сказал: «Приветствую вас, господин С. М.! Чем могу служить?» — «Здравствуйте, дорогой мой», — ответил он и протянул руку. Руки у него были потные. Он придвинул стул: «Присаживайтесь, прошу вас».

В тот вечер я основательно нагрузился. Но я хорошо помню, что расплачивался г-н С. М. Он вытащил из кармана целую пачку ассигнаций, дал официанту два тумана на чай. Когда мы вышли, он предложил: «Не угодно ли пройтись?» И хотя погода была дождливая, мы отправились гулять. Г-н С. М. все распространялся о достоинствах бороды, особенно бородки клинышком. «Брить подбородок — дело сложное, — говорил он. — Если у человека дрожат руки, да так, что он каждый день может порезаться в нескольких местах, он должен отпускать бороду».

Когда мы добрались до моста Сийосе́-Чашме́, дождь разошелся, и г-н С. М. настоял, чтобы мы укрылись под аркадой одной из галерей моста. Я не слишком твердо стоял на ногах, вероятно г-ну С. М. приходилось меня поддерживать. Я сказал: «Разрешите удалиться!» Или, может быть, только хотел (сказать. Тем не менее мы отправились дальше. Полицейского поста поблизости не было. Я, конечно, не боялся… Или боялся, но сейчас не помню. Мы, разумеется, разговаривали, но содержание разговора я забыл. Вспоминаю только, что г-н С. М. несколько раз сжал мою руку, а один раз даже поцеловал меня. Он все время твердил: «Друг мой, друг мой…»

Дождь пошел еще сильнее, так что теперь нам, мне и г-ну С. М., только и слышно было что плеск воды, бежавшей там, внизу, по камням. Иногда видны были отблески окрестных фонарей. Мы поднялись на мост, и тут я сказал: «Господин С. М., если вы согласны, бросимся вниз — и мы на свободе!» — «Я согласен, — отвечал он, — но разрешите хоть сигарету…» Он опять закурил. Я хорошо помню, что мы проследовали вдоль всей галереи: несколько раз я стукался головой о каменные полумесяцы балюстрады. Когда мы поравнялись с тупичком у выхода с моста, г-н С. М. сказал: «Пошли на тротуар».

Дождь лил все сильнее. Конечно, г-н С. М. докурил ту сигарету, когда мы уже спустились с моста. Он угостил меня из своей пачки, сунул новую сигарету в рот, зажег спичку — но она тут же погасла. Тогда он снял пальто, накинул его на головы нам обоим и снова чиркнул спичкой. А я достал служебное удостоверение, поднес его к лицу г-на С. М. и сказал… а может, даже ничего не говорил, просто в свете фонаря, горевшего при въезде на мост, держал свое удостоверение у него перед глазами.

Г-н С. М. поглядел и стал громко читать, а я слушал. Там были мое имя, и звание полностью, и та фотография — 3×4, с тонкими усиками. На моем удостоверении наклеено фото десятилетней давности. Могу утверждать, что г-н С. М. даже не улыбнулся, однако я не заметил, были на нем очки, когда он читал, или нет. Он пожал мне руку. Потом он ощупал лацканы своего пиджака, затем — лацканы моего и даже лацканы пальто, наброшенного нам на головы и совсем промокшего от дождя, нашел булавку и приколол мое удостоверение к тому лацкану, который был ближе к нему. Мы еще долго, накрывшись от дождя пальто, разгуливали с ним по набережной и распевали песни. Голос у г-на С. М. недурен. Сначала он пел один, потом мы запели вместе. Пели все время одну песню: «Давай пойдем и выпьем мы, эх, выпьем мы, да, выпьем мы!..» И продолжали, обнявшись, расхаживать под дождем.

Полицейский оглянулся на нас и, ведя за руль велосипед, направился к нам, говоря: «Господа, в такой поздний час…» — «Подойдите сюда, пожалуйста», — сказал г-н С. М., не останавливаясь. Полицейский опять оглянулся, прислонил свой велосипед к дереву и подошел. Фонарь был недалеко, и, когда полицейский приблизился, г-н С. М. ткнул пальцем в мое удостоверение. Полицейский нагнулся, дождевая вода, скопившаяся на дне его фуражки, хлынула вниз, но он тотчас выпрямился, козырнул и, сказав: «Виноват, виноват!» — попятился к своему велосипеду, сел на него и укатил. Г-н С. М. все еще стоял, придерживая рукой лацкан пальто, чтобы показать его полицейскому, но тот был уже далеко.

Потом мы сели в такси. Пальто было у г-на С. М. Мне неизвестно, поехали ли мы в то место, куда г-н С. М. обычно ездит после ресторана, или нет. Вылезая из такси, г-н С. М. надел на меня свои очки и сказал: «Вот выход из ваших затруднений! Это, возможно, несколько изменит ваш вид, да и меня никто не узнает». Но я уверен, что г-на С. М. узнали, потому что, едва он постучал и крикнул: «Учитель!», дверь тотчас открыли. За дверью был длинный темный коридор, а за ним комнатка с мангалом… В дальнейших разъяснениях нет необходимости. За вечер я выкурил несколько порций. Раскуривал вафур[59], конечно, г-н С. М. и все время приговаривал: «Заткни нос, дорогой, а то дым едкий, повредит тебе…» Я не помню, курил он сам или нет. Как я ни просил, чтобы сначала отвезли домой г-на С. М., он отказывался, говоря: «Нет, дорогой, не выйдет. Никак нельзя!» И отвез меня первым.

В ту ночь я не мог заснуть до самого рассвета. Голова у меня кружилась, я был в какой-то прострации, перед глазами мелькали причудливые пестрые видения. Зато весь день я проспал, поднялся только к вечеру. Только тут я понял, что мое удостоверение осталось у г-на С. М. Я надел его очки. Действительно, это бритье — одна морока: в тот день (после полудня) из-за того, что у меня дрожали руки, я дважды порезался. В его переулок я отправился на такси. Постучал в дверь. Соседка сказала: «Я думаю, он ушел». Но я был уверен, что он никуда не выходил, что он дома и просто не желает отзываться — или, возможно, спит. Я долго слонялся вокруг, а потом сказал себе, что лучше уж заглянуть в ресторан «Саади».

Солнце давно зашло, было, наверно, часов девять. «Барон», завсегдатай ресторана, сказал: «Он ушел прямо перед вами!» На набережной его тоже не было. И тогда я, несмотря на сильное головокружение, сумел все же отыскать этот пресловутый дом! Конечно, я надел очки г-на С. М. и позвал: «Учитель!» Дверь отворили — и я опять засел там, пока не выкурил несколько порций. Вафур раскуривал хозяин лавочки. Насчет того, чтобы затыкать нос, он не говорил ни слова, зато сказал: «Господин С. М. отбыл перед самым вашим приходом».

Я понимаю, что при всей вашей благосклонности ко мне вы без всякой снисходительности отнесетесь к моим ошибкам, перечисленным в этом отчете. Я сознаю, что несу за них полную ответственность. Но уверяю вас, я до сих пор не могу понять, зачем я предложил г-ну С. М. покончить с собой и освободиться! Возможно, на события той ночи повлияли дождливая погода, плеск реки… Или то, что мы двое были так одиноки на этой галерее. А может быть, главной причиной послужили дымчатые очки, за которыми скрывается г-н С. М. Если человек прячет глаза, когда на него смотришь, и если к тому же этот человек, вроде г-на С. М., пропадает целую неделю, то, когда его наконец снова найдешь, непременно хочется совершить что-то необычное, из ряда вон выходящее…

Теперь об удостоверении. Я не ищу себе оправданий. Но это было все равно что показывать удостоверение самому себе или смотреться в зеркало, куда заглядываешь, чтобы проверить, нужно причесываться или нет. Относительно удостоверения не беспокойтесь: на следующий вечер в шесть часов я встретил г-на С. М. на бульваре Чахар-Баг. Как обычно, он шел и курил сигарету, на носу его были темные очки, на шее — красный галстук, ботинки нечищены. К двум прежним складкам на каждой штанине добавилась третья. Хотя я тоже был в темных очках, г-н С. М. узнал меня и даже несколько раз назвал по имени. Потом он сунул руку в карман и начал что-то искать там. Я снял очки, но тут г-н С. М. сказал: «Пожалуйста!»

Г-н С. М. сделал для удостоверения целлофановую обложку — чтобы оно в другой раз не промокло. Номер на нем совершенно размыт. Г-н С. М. сказал: «Очки пусть останутся у вас — в подарок. Не стоит благодарности!»

Потом мы вместе пошли все в тот же ресторан «Саади», выпили водки у стойки, а затем отправились в упомянутую лавочку. Г-н С. М. говорил: «Ни один из твоих галстуков не подходит к костюму!» И я тоже сказал, что галстук г-на С. М. не идет к его темному пиджаку и брюкам, я поведал ему — я даже закричал во весь голос, ссылаясь на известную вам высокую инстанцию, — что я никогда, ни за что на свете не согласился бы надеть его галстук, потому что он красный, совершенно красный, без единой белой или черной крапинки и даже без полоски!..

Перевод Н. Кондыревой.

СКВОЗЬ ПЛЕТЕНУЮ ШИРМУ…

Я взбежал по лестнице наверх и увидел своего приятеля: он чуть не вдвое согнулся над умывальником.

— А где же эта?.. — начал было я. И тут заметил женщину: она забилась в угол, скорчилась там, завернувшись в цветную чадру. Голова опущена между поднятых колен, руки прикрывают лицо. Я подошел поближе, поставил перед ней бутылку водки. Сандвичи я все еще держал в руках.

— Ну, в чем дело? — спросил я приятеля. Он открыл тот журнал — и сейчас же зажал руками рот. Блондинка на фото стояла, обнаженная, за ширмой, так что видны были только ее голова, руки, часть груди и краешек бедра. Остальное тело лишь просвечивало сквозь тонкую плетеную ширму. Я завопил:

— Нет уж, теперь не отвертишься! Кто говорил: «Приходи давай, разыщи это фото» — а сейчас, когда здесь есть живая…

Тут он меня отпихнул, бросился к умывальнику и его вывернуло. Я посмотрел на женщину: на ее черные виноватые глаза, завитки волос над блестящим белым лбом, потом обернулся к приятелю — того все еще выворачивало. Я потряс его за плечо:

— Ну и ну, сколько же ты выпил?!

Он едва улучил момент, чтобы прошептать:

— Не то, старик…

И опять захрипел в судорогах, но рвоты не было. Он уперся обеими руками в стену, свесил голову над раковиной, клоки прямых волос падали ему на лоб.

— Так отчего же тогда?..

Он ткнул пальцем в сторону женщины, которая по-прежнему молча смотрела на нас из своего угла, и еще ниже наклонился к раковине. Платье женщины валялось на тахте, но из-под чадры виднелись только со глаза.

— У нее рот…

— Запах дурной, что ли? — допытывался я. — Ты бы дал ей жвачку.

— Да нет, если бы только это! — выкрикнул он. — Она криворотая какая-то… Даже когда не улыбается, три зуба наружу торчат!

Мне не нужно было смотреть на женщину, я и так знал, что она по-прежнему не сводит с нас пристальных черных глаз. Приятель повернулся ко мне. Кровь прилила к его мальчишескому лицу с мелкими чертами, волосы совсем свесились на глаза, красные искусанные губы дрожали. Я сказал:

— В конце концов, ведь ты сам ее отыскал, еще говорил, что тебе глаза ее нравятся.

— Откуда я знал, что там под чадрой!

— Ну, в рот-то ей заглядывать не обязательно…

Тут он опять качнулся к раковине и его начало так рвать, что он весь затрясся. Я пригнул ему голову под кран и пустил воду. Из-под струи воды он всхлипнул:

— Я ее совсем раздел…

— Ишь ты, как на фото?

Он поднял голову. Лицо его еще больше покраснело, губы вздрагивали.

— Ну а что, по-твоему, мне было делать? Если на лицо нельзя смотреть, на что же еще тогда смотреть, скажи?

— Ну и как?

Он кивнул в сторону женщины:

— Пойди сам погляди. Она голая там, под этой чадрой чертовой.

Я покосился на женщину, та сидела неподвижно, только черные глаза блестели из-под чадры. Так же блестели они, когда она, закутавшись до бровей, стояла в ожидании под деревьями на краю тротуара. Я тронул его за руку — рука была совсем холодная, он все еще дрожал.

— Так дело не пойдет, надо тебе опрокинуть стаканчик.

— Ох, не привык я к этому…

— Да уж будто не привык!

— Нет, я не про водку.

За руку я ввел его в комнату. Потом откупорил бутылку, наполнил три стакана.

— Ты как, выпьешь? — обратился я к женщине.

— Нда, — гнусаво ответила она и потянулась за водкой. До локтя высунула руку, быстро схватила стакан. Прикрывшись чадрой, сделала глоток, вытерла рот, потом выставила стакан назад. На этот раз мелькнуло только ее запястье.

— Налить? — снова спросил я.

— Нда, я ведь сказала.

Я подлил водки в стаканы, достал сандвичи, разделил их поровну. Женщина и сандвич съела тоже под чадрой, не отводя от нас черных неподвижных глаз. А он опять вскочил и — к раковине. Все сначала!

Я сказал:

— Это ты на голодный желудок.

— Прошу тебя, отпусти ты ее, пусть идет… ну я тебя прошу, — пробормотал он.

— Что тебя, разве силком заставляли?! — возмутился я, швырнув ему журнал. Но он только повторил:

— Прошу тебя, дай ей денег, чтобы только убралась отсюда, возьми там у меня, во внутреннем кармане…

И открыл кран. Женщина поднялась, подошла к постели, взяла свое платье. В воздухе мелькнули только кисти ее рук. Она повернулась ко мне спиной. Из-под чадры, которая теперь поднялась повыше, показались костлявые белые лодыжки, до странности белые.

Я сказал:

— Он не хочет, иди. Не хочет, понимаешь?

— Прошу тебя, заплати ей, пусть уйдет, — простонал он.

Женщина оглянулась. Из-под чадры виднелись только ее глаза.

— У нее все тело в язвах и коросте, все тело, — опять пробормотал он. — Веришь, живого места не осталось!

Тут он оторвался от раковины, достал сам из кармана несколько бумажек по десять туманов и протянул женщине. Она взяла две из них и направилась к двери. Мы успели увидеть только ее руку. Подхватив у дверей свои туфли, она вышла. Спустилась по лестнице, и шаги ее стихли.

Когда захлопнулась наружная дверь, он перелистал журнал, нашел ту фотографию. На красотке за ширмой было ожерелье из ракушек.

— Налей-ка, — бросил он.

Я плеснул водки в стаканы и опять залюбовался игрой света и тени на женском теле. Он проговорил:

— Красиво, скажешь, нет?

И мы в один голос воскликнули:

— Будем здоровы!

Перевод Н. Кондыревой.

КАК ВСЕГДА

Жилец проснулся, встал с постели, почистил зубы, умылся, надел полосатую домашнюю куртку, тщательно причесался. Потом взял желтую тетрадку, авторучку, сунул ноги в шлепанцы, вышел на веранду, сел на свой стул, стоявший у самых перил, открыл тетрадку и начал читать.

«Уже целую неделю спасения не было от этого тошнотворного запаха. Днем, правда, зловоние досаждало только мамашам и детишкам, но, когда подростки выходили поиграть в футбол на пустыре и на самом солнцепеке принимались гонять мяч, они замечали, что запах становится все тяжелей. Матерям и девчонкам постарше до этого дела мало — они позакрывают двери и окна, опустят занавески и разведут суету на целый день: стирать белье, мыть посуду, утирать носы младенцам да приглядывать из-за занавесок за мальчишками…

По вечерам отцы семейств, обливаясь потом, вылезали из спецавтобусов Нефтяной компании, зажимали носы, бросали грозный взгляд на ребят — и те врассыпную кидались по домам, а улица пустела до самой ночи, когда отцы поодиночке выходили из дверей и потом собирались все вместе на мосту над речушкой Симани, которой господь бог сроду не посылал ни капли воды, и перешептывались там или, зажав носы, оборачивались и глядели на пальмовую рощу. Когда же невыносимая духотища окончательно одолевала их, а запах становился еще гуще и омерзительней, они поспешно расходились по домам, опять захлопывали поплотнее двери и окна, опускали занавески и принимались наставлять мальчишек, чтобы те завтра не смели выходить на улицу, собираться на пустыре, а особенно — ходить в пальмовую рощу.

И назавтра у мальчишек, которые отлично знали, что финики сорта «харак» уже начинают поспевать и между гроздьями можно кое-где найти дозревший плод, от страха перед матерями, следившими за ними из-за занавесок, не хватало смелости высунуть нос за пределы пустыря».

И каждый раз в тот самый момент, когда жилец, дочитав до этого места, собирался перевернуть страницу, поднимался с постели старик домохозяин. Он начинал умываться, сморкаясь и отплевываясь, а когда эти звуки смолкали — теперь старик старательно укладывал несколько волосков, торчащих кое-где на его голом черепе, — жилец знал, что надо воспользоваться затишьем, чтобы успеть пробежать еще несколько строк своего рассказа.

«Так продолжалось, пока однажды мяч не перелетел через аллею, через земляной вал, окружавший пальмовую рощу, и упал как раз за оградой. Один из ребят, сжав кулаки, двинулся — другие тотчас расступились перед ним — к мальчишке, который загнал мяч в рощу.

— А ну давай за мячом!

— Я рукой не бил, даже не притронулся!..

— Да чем бы ты ни бил — лезь теперь доставай. — И он треснул беднягу по уху. Только они бросились друг на друга, как открылись два окна, из каждого высунулась женская голова, и матери закричали:

— Ах вы драчуны проклятые!

— Ахмад, Ахмад!..

Мальчишки разбежались, а когда мамаши захлопнули створки, вернулись, поглядывая то и дело на всевидящие окна. Двое направились было на ту сторону аллеи, но тотчас распахнулись три двери и три матери с малышами на руках завопили, выглядывая на улицу:

— Ах вы паршивцы!

— Фарадж, отец что, не тебе говорил?!

— Ахмад, Ахмад!

Ребята повернули назад. Они собрались в прохладной густой тени под деревьями, уселись там рядком и принялись чертить каракули в уличной пыли».

И опять в тот самый момент, когда жилец нацелился своей авторучкой на белый лист бумаги и совсем уже приготовился подцепить один из тех беспорядочных образов, которые теснились у него в голове, чтобы, как гвоздем, сколотить, скрепить им свое шаткое повествование, появился старик хозяин, одетый по-домашнему, в длинную белую рубаху, такие же белые подштанники, в шлепанцах на босу ногу и с удочкой в руках. Старик подошел к бассейну во дворе, уселся в деревянное кресло, стоявшее у самой воды, спиной к жильцу, — ну, теперь не удастся написать ни слова! Желтая тетрадка по-прежнему лежала раскрытая у него на коленях, а он не мог отвести глаз от старика. Тот снял очки, положил их на край бассейна, вытащил из кармана рубахи кусок хлеба… Жильцу не было видно губ старика, пережевывавшего хлеб, но чуть позже он увидел, как тот поднес ко рту руку — и вот уже катал в пальцах хлебную жвачку.

Жилец понимал, что действующие лица его неоконченного рассказа останутся безжизненными и безликими марионетками, пока их не оденет плоть конкретности, пока он не придаст им определенный вид, рост, наружность. Но он, хозяин этих кукол, державший в руках все управлявшие ими нити, был всецело поглощен мыслью о человеке, труп которого гнил там, в пальмовой роще. Конечно, он мог бы потянуть за ниточку одну (или нескольких) из этих больших и маленьких кукол, перетащить их через аллею, через земляной вал, заставить сунуть нос в пальмовую рощу, показать им неестественную белизну рук того человека, застывших на красном полотнище лонга[60], а может быть, даже — холодную белизну щиколоток, торчащих из-под обшлагов брюк… а потом, потом… Нет, правда, кто же все-таки уложил его там, на берегу ручья, головой на пригорок, а долговязое тело — вдоль отлогого склона? Кто прикрыл его лицо и грудь этим красным лонгом? Что, если одной из марионеток его истории захочется приподнять красное полотно с лица лежащего? Каким оно окажется — испитое, заросшее черной бородой? Или молодое, с кудрявыми волосами, рассыпавшимися по окровавленному лбу? И в мозгу жильца тотчас возникла картина — словно цветная почтовая открытка.

«Когда послышался шум, я бросился на улицу.

— Куда это ты, Фархад? — спросила мать. Я так и застыл в дверях. Несколько полицейских уводили человека. Рубашка на нем была разодрана, лицо в крови. Кровь ручьями лилась из носа, из разбитого лба, между этих потоков сверкала белая кожа на шее и на груди, Двое полицейских тащили его под руки, а третий шел сзади, держа банку с краской и непросохшую кисть — краска так и капала с нее на землю…»

Тут жилец в досаде хлопнул себя по колену: «Нет, этот арестованный не мог быть тем человеком, который лежал в роще, прямо в ручье, заставив воду выйти из берегов!»

«Полицейские, окружив арестованного, садились в такси, и тут он обернулся и посмотрел на людей, кольцом обступивших машину. Но я успел разглядеть только две кровавые полоски, бежавшие по его вискам».

И пока старик хозяин разминал в пальцах хлебный мякиш, жилец вспомнил, что еще много месяцев спустя, когда он был совершенно поглощен футболом, на стене напротив можно было прочесть написанные красной краской слова: «Хлеба, работы и образования…»

Так кто же все-таки гнил там, под красной тканью лонга, целую неделю испуская зловоние? И в памяти жильца всплыло опять:

«Я проснулся, осознал, что меня разбудил шум выстрелов, и тут же увидел отца: он уже занес ногу через порог двери, выходившей во двор. Я бросился за ним.

— Фархад, а ты-то куда? — закричала мать. Но я уже был во дворе. Когда отец отворил наружную дверь и вышел на улицу, я тенью скользнул за ним следом. Другие взрослые мужчины плотным кольцом обступили фонарный столб. Они стояли так тесно друг к другу, что я не мог найти щелки, чтобы заглянуть. Потом раздался жесткий визг тормозов, свет фар уперся в спины стоявших — и мужчины попятились, расступились. Из-за плеча одного из них я увидел человека, зажимавшего рукой кровоточившую рану на груди. Солдаты подхватили его под мышки и потащили — ноги раненого бессильно волочились по земле. А я не мог оторвать глаз от новой кровавой дорожки, которая пролегла рядом с той, уже засохшей, и вдруг вспомнил, как наш учитель говорил в тот день: «Мы называем параллельными две такие линии, которые не пересекутся, сколько бы их ни продолжали…»

А на следующее утро я увидел, что свежая кровавая дорожка на обочине слилась с той, первой, а та ведет прямо к дыре в железной ограде Нефтяной компании».

Тут жилец опять ударил себя по колену: «Да, параллельные линии… Две линии называются параллельными, если… Но свежая кровавая дорожка, если ее продолжить по ту сторону ограды, приведет прямо к пальмовой роще!»

Старик, достаточно размяв хлеб, насадил комочек на острие крючка, а остаток положил на край бассейна, возле своих очков. Своими длинными, чуть дрожащими пальцами он превратил бесформенный комок на крючке в шарик, взмахнул удилищем и забросил леску на самую середину бассейна. Жильцу видны были удилище, леска, пробковый поплавок и концентрические круги, которые, будто витки лески, сорвавшейся с катушки спиннинга, все шире и шире расходились по воде, достигали приступки для мытья ног на внутренней стенке бассейна, плескались о камни парапета. А потом вода снова успокаивалась, и над ней виднелся только поплавок да худая спина старика, который сидел неподвижно, неотрывно следя за кусочком пробки.

За те четыре года, которые жилец снимал здесь две верхние комнаты, воду в бассейне меняли не чаще двух раз в год. Один раз — с наступлением азера[61], когда начинались проливные дожди, а старику все еще хотелось половить рыбку под дождем, и старуха поднимала крик:

— Да ты что, старый?.. Не хватает еще, чтобы в такой-то ливень…

А жилец и старик все сидели, высматривая среди разбегавшихся по воде мелких кружочков от дождевых всплесков те четкие и резкие круги, которые оставлял дрогнувший поплавок, и старуха выносила зонт и раскрывала его над головой старика, а дождь шел и шел, и вот уже вся поверхность бассейна была испещрена его тяжелыми каплями, и, как ни старался жилец, он не мог теперь отличить идущие от поплавка круги от прочих многочисленных кругов, больших и малых. А назавтра хозяева приглашали кого-нибудь, чтобы сменить воду в бассейне, и старуха собирала рыб в большую стеклянную банку и уносила к себе в комнату, а жилец и старик понимали, что теперь им не удастся коротать вечера дома.

Второй раз это происходило в конце эсфанда[62], когда холода ослабевали, и жилец мог снова взяться за свою желтую тетрадку и авторучку, придвинуть стул к перилам веранды и опять прочесть: «Уже целую неделю спасения не было от этого тошнотворного запаха. Правда, днем…» Тут он видел, что старик, перекинув через бассейн доски, сам меняет в нем воду. Старуха выносила свой доморощенный аквариум и выпускала в прозрачную воду все тех же четырех мелких золотых рыбок и одну большую бурую рыбину. Еще она выставляла во двор деревянное кресло и придвигала его к бассейну. Потом появлялся старик со своей рыболовной снастью, доставал хлеб из кармана рубахи, откусывал кусок и долго разминал хлебную жвачку между пальцев.

За все эти четыре года жилец только дважды (даже зимой, когда нельзя было удить рыбу) видел хозяина вне дома. Один раз это было вечером, когда старик, одетый в пальто и шапку, с зонтом в чехле стоял у берега Заянде-руд и смотрел на светло-голубую воду и прозрачный прибрежный лед. Обернувшись и заметив жильца, который наблюдал за ним, он приподнял шляпу и сказал:

— Добрый вечер.

И жилец, который сам-то не сообразил поздороваться со старым человеком, так смутился, что хоть и намеревался раньше, встретив в городе старика, обязательно спросить его: «Господин Фархади, а этот второй кризис, то есть личный кризис, который…», едва выговорил: «Господин Фархади», подумал: «Мне-то такой кризис не грозит, а старик никак не может преодолеть свой — что же он сможет объяснить такому человеку, как я?»

— Господин Фархади… — промямлил жилец, — эти вот письма… я говорю о письмах вашего сына… Зачем вы их пишете? Разве нельзя прямо и откровенно сказать ей, что…

— Сказать-то можно. Но ведь у этой женщины свои собственные проблемы, как же явиться к ней с пустыми руками? Вы только посмотрите, ведь для нее клубок шерсти и спицы — это вроде как книги для моего сына или вроде…

Старик хозяин запнулся. Жилец сказал:

— Да, это вроде как для меня водка, которую я пью каждый вечер.

— Правильно, то есть вы, конечно, извините… Или вроде того, что я делаю. Понимаете, ведь все люди на один лад. Я, с тех пор как грамоте научился, книги читаю, старые книги. «Месневи» три раза прочел. Так вот, там говорится, что только страдания, которые выпадут на долю человеку, могут убедить его, что маленький прозрачный ручеек, куда он вознамерился окунуться, на самом деле — безбрежный океан. А после того, как это случилось, я целый год читал книги моего сына все подряд, все эти романы и дастаны[63]. Были среди них такие, которые я не понял, а те, что понял, не помогли моему горю. Во всех этих книгах, как только дойдут до заветной запертой дверцы, либо разделываются кое-как со всей историей и быстренько ставят слово «конец», либо пускаются в описание какого-нибудь едва появившегося на свет младенца и начинают опять, вроде нас, чиновников, удостоверение личности выписывать… Но теперь глаза у меня ослабели, теперь уж мне не помогут ни эти очки, ни вставные зубы, ни палка, ни даже часы — такому старику, как я, все это ни к чему.

А жилец сказал:

— Я все-таки думаю, что ваша жена… ну, она понимает, что это вы их…

— Возможно. Она ведь, как спустится вниз, начинает меня будить: «Вставай, старик, Фархад письмо прислал». А я говорю: «Жена, дай ты мне поспать чуток!» И тогда она садится и начинает плакать. Но потом все-таки прячет письмо туда, где хранятся все остальные письма, и целый месяц тешит себя мыслями о внуке. Уж она его и нянчит, и ласкает… Ощупывает пальцами десны — не начали ли зубки резаться… Но ведь внучок подрастает, он уже так бойко ходит, что ей не поспеть за ним на улице… Ну, и она начинает мечтать о новом внучке, тихоходе, вроде нее самой. Я исполняю ее желание — и она принимает это. Чего еще ей желать? Ее доля лучше нашей — ведь она утешается своими внуками сколько душе угодно. Поверите ли, иногда вскочит среди ночи и говорит: «Старик, внук-то твой коклюш подхватил, надо что-то делать, помочь ребенку!»

И еще жилец спросил:

— Господин Фархади, часы при вас?

Старик хозяин вытащил из жилетного кармана часы.

— Должно быть, уже полседьмого… Полагаю, вам пора идти, они уже ждут. Да и мне домой пора, жена ведь…

— Да, я понимаю.

Только тогда старик хозяин надел шляпу и поспешно удалился своими быстрыми, мелкими шагами.

Другая встреча произошла в один из зимних вечеров. Начинался снег, мелкие снежинки легко садились на щеки и нос жильца, когда он увидел на бульваре Чахар-Баг своего хозяина. Старик вытащил из жилетного кармана часы, поднес их к уху, потом подошел к витрине часового магазина, поглядел на огромные стрелки, укрепленные на стекле, снова уставился на свои часы, встряхнул их, приложил к уху, а потом так и пошел с часами в руке. Затем он остановился у овощной лавки, посмотрел на большие стенные часы, висевшие прямо против дверей, опять вгляделся в свои карманные, потряс их, прислушался и двинулся дальше — все так же с часами в руках. Вот он нырнул под зонтик какого-то почтенного пожилого господина в очках и вежливо снял шляпу. Пожилой господин достал из жилетного кармана свои часы, пошевелил губами — и старик хозяин опустил голову, надвинул поглубже шляпу, убрал часы назад в карман жилетки и засеменил прочь.

Жилец знал, что сейчас старуха сидит со своим вязаньем на лежанке эйвана[64], как раз под его верандой, и смотрит на мужа. И едва поплавок вздрогнул, едва побежали от него по воде невысокие волны и старик схватился за удочку, а жилец, словно помогая ему, вцепился в авторучку, он услышал, как старуха взвизгнула:

— Ой, господи!

И тут жилец увидел, что крючок пуст. Он хлопнул себя по ляжке: «Опять эта проклятая мелкая рыбешка сожрала наживку!»

А старик снова взял хлебный катышек, насадил на крючок, огладил получившийся шарик длинными дрожащими пальцами, поднял удилище и закинул крючок точно в середину бассейна. Вновь расплылись по воде мелкие волны, и жилец, продолжая поглядывать на худую спину старика и на поплавок, который больше не шевелился, погрузился в воспоминания:

«Когда я дожидался домохозяина в нотариальной конторе, жилищный маклер, нашедший для меня эту квартиру, сказал:

— Это престарелые супруги, которых некому пожалеть.

— А дети? — спросил я. — Разве у них нет детей?

— Были. Но обе дочери переселились в лучший мир, а сын бог знает где обретается. Уже целый год о нем нет вестей.

И в этот момент я увидел старика, появившегося в дверях со шляпой в руке. Задыхаясь, он взобрался по крутой лестнице и остановился на минуту в дверях — тщедушная фигурка, такая маленькая и неприметная, что казалось, она сейчас исчезнет, растворится в зияющем дверном проеме.

— Проходите, пожалуйста, господин Фархади, — сказал маклер. Старик, не выпуская шляпы из рук, сел рядом с ним. Тот продолжал: — Я подыскал вам квартиросъемщика, человека во всех отношениях порядочного и достойного, к тому же не обремененного семейством.

И я увидел, как старый хозяин дома, опустив голову, теребит свою шляпу.

Пока служащие оформляли договор об аренде, старик и я подошли к окошечку. Секретарша обратилась к старику:

— Пишите здесь: «Нижеподписавшийся…»

И тот написал: «Я, нижеподписавшийся, Мохаммад Фархади, сын покойного Фархада, паспорт № 1122, выданный в Исфаханском округе, отставной служащий Бюро регистрации актов и записей гражданского состояния…»

— «…удостоверяю правильность вышеизложенного», — диктовала секретарша. Старик написал все, что требовалось, и подписался, а секретарша сказала:

— Отлично, господин Фархади, у вас прекрасный почерк.

Пришла моя очередь писать: «Я, нижеподписавшийся, Фархад Мохаммади, сын покойного Мохаммад-Али, паспорт № 2211, выданный в г. Абадане, служащий Бюро регистрации актов и записей гражданского состояния, подтверждаю правильность…» Я было попробовал подражать изящным росчеркам «шекясте»[65] старика, но, когда увидел ухмыляющиеся физиономии канцелярских служащих, уже захлопнувших свои книги, прекратил это, решив про себя потренироваться в каллиграфии, как-нибудь улучив свободную минутку на работе.

Когда мы уплатили гербовый и комиссионный сборы, старик поднялся, надел шляпу и сказал:

— Извините, господин Мохаммади, у меня дело, я должен идти. А вы завтра… нет, если позволите, послезавтра можете переезжать. Ведь ей, я имею в виду жену, еще нужно перетащить вещи Фархада со второго этажа на первый, прибрать там все.

Я тоже поднялся:

— Как вам угодно…

И старик, ступая совершенно бесшумно, скрылся за дверью: сколько я ни прислушивался, на лестнице не было слышно шагов, и тогда я понял, как удалось этому маленькому худому человеку с такой внезапностью возникнуть в дверях.

Попрощавшись с нотариусом и служащими, я вынужден был почти бежать, чтобы догнать старика.

— Простите за беспокойство, господин Фархади, — начал я, — я только хотел сказать, что если для вас это сложно, то я могу пока удовольствоваться и одной комнатой, так что эти вещи, о которых вы говорили, можно оставить в другой комнате. Конечно, плата та же…

— Нет-нет, там не так уж и много вещей. Это больше из-за жены: не будет это барахло ей на глаза попадаться, она скорее позабудет.

Голова старика еле доходила мне до плеча, и я старался соразмерить свой широкий шаг с его мелкой быстрой походкой.

— Вы не предпринимали розыск? Куда он все-таки пропал?

Он снова начал теребить шляпу.

— Что я, старик, могу предпринять? Да и кто станет слушать отставного регистратора?..

Тут я наконец перевел, дух.

— А почему он бросил работу?

— Понимаете, эта работа — вносить записи в книгу актов… — тут он перебил сам себя и спросил: — А вы, кажется, тоже работаете в нашем бюро?

— Да. Когда я подписывал договор и увидел ваш почерк, то сразу узнал его. В самом деле, ни у кого в городе нет такого «шекясте», как у вас.

— Значит, вы поймете, о чем я говорю. Ведь как это бывает: в первые недели вы ощущаете прилив какой-то гордости, верно? Вы видите, что через ваши руки проходят рождение и призыв на военную службу, бракосочетание и развод, потомство, которое люди оставляют после себя, и даже их смерть. Но вот минует месяц, и вам надоедает писать новые имена, свидетельства о рождении и прочие удостоверения или вычеркивать другие имена красными чернилами. Вам становится ясно, что жизнь одного человека в точности похожа на жизнь другого: несколько слов, два-три свидетельства и — красная черта…

Он опять запнулся и спросил меня:

— Сколько месяцев вы ведете книгу актов?

— Около года.

— Ну, значит, перелом уже миновал. А вот мой сын не смог преодолеть это. А я-то старался, раздобывал всяческие рекомендации и поручительства — я и представить себе не мог, что работа опостылеет ему и он ее бросит. Я все ждал, когда самое трудное окажется позади. На третью неделю он явился домой очень поздно, совершенно пьяный. Ну, думаю, началось! Сердце у меня, конечно, не на месте было: а вдруг запьет он, станет пьяницей? — (Тут я вспомнил ресторан «Саади» и друзей, которые каждый вечер поджидали меня там.) — Но в последующие дни он приходил довольно рано, а последнюю неделю так даже днем, часа в два. Пообедает и идет к себе наверх, книги свои листает. А потом однажды пришел еще до полудня, поднялся к себе в комнату, слышу, звук какой-то, вроде стонет. Жена говорит: «С Фархадом, видно, случилось что…» А я ей: «Жена, ты в его дела не мешайся!» Поднялся я наверх, открыл дверь, вижу, он сидит у стола, за голову руками держится. У него и в мыслях не было встать, стул мне подать — отец ведь! Взял я сам стул, сел с ним рядом, говорю: «Сынок, что-нибудь случилось? Ты отцу-то расскажи. Ведь я за тридцать лет в делах этого бюро собаку съел! У меня все там друзья-приятели».

Вы понимаете, я нарочно и словечком не хотел касаться той темы. Но он, все так же обхватив голову руками, сказал: «Не могу я, отец». — (И мне вспомнилось, что в точности то же говорил я себе, когда этот кризис обрушился на меня — именно в этот вечер я отправился в ресторан «Саади».) — «Что ты не можешь, сынок? — говорю я. — После всех этих хлопот и поручительств…» — «Да, я знаю, и все-таки я не могу…» — «Да чего не можешь-то?.. Не такой уж это труд, 20—30 раз на дню засвидетельствовать рождение, выписать несколько свидетельств о браке да 10—20 раз вычеркнуть очередное имя красной чертой». — «Нет, отец, не в этом дело, — возразил он. — Ты сам прекрасно знаешь, что не в этом». Тут я окончательно убедился — переломный момент! Он самый. Мне оставалось только сказать ему, чтобы потерпел, что через каких-нибудь два-три месяца он привыкнет, что потом будет, как машина, регистрировать одни имена и вычеркивать другие… Но тут он обернулся, резко так, взглянул прямо мне в глаза и крикнул: «Они умерли, отец!» — «Так ведь людям и положено умирать, — говорю я. — В таком большом городе в день умирает по меньшей мере человек сорок-пятьдесят, а взамен шестьдесят человек…» — «Да нет, я о тех тройняшках…»

Знаете, господин Мохаммади, об этом в тех книгах не написано… Тройня! Конечно, время от времени случается, что человек записывает под одной фамилией сразу трех детей — причем от одних родителей, — а назавтра или там через неделю вычеркивает всех троих, но, когда переживаешь переломный момент, это слишком уж тяжело. Что тут скажешь? Я начал: «Сынок, да при мне это раз сто случалось! Эти двойни, тройни, как правило, не выживают. Да оно и к лучшему: кто в состоянии прокормить такую ораву, им ведь и мяса, и…» — «Понимаешь, отец, — перебил он меня, — я так обрадовался в тот день, когда под именем одного отца вписал сразу три новых имени, ведь другим отцам приходится по два-три года ждать, пока припишут к их имени еще хоть одно. А тут сразу трое! Вечером мы с друзьями устроили выпивку. Я думал, раз у человека такая радость, надо же как-то отметить. А неделю спустя, когда я вычеркивал имена всех трех новорожденных красной чертой, я тоже думал, что всякое бывает, может, мне еще повезет, запишу других. Но за эту неделю был только один, один-единственный новорожденный, да еще пришлось оформить один призыв на военную службу и одного человека зачеркнуть красной чертой…»

Старик хозяин перевел дух, потом сказал:

— Понимаете, он говорил это, будто о другом человеке…

Я поспешил вставить:

— Но он ведь мог еще разок пойти выпить.

— Если бы вы его знали так, как я, вы бы этого не сказали. Он был не из тех, что пытаются облегчить свою ношу, смягчить горечь утраты, понемногу привыкнув к ней, как привыкают к водке — тоже ведь сначала горькой казалась. Привыкают же другие — я, например. А ему, как я теперь думаю, же по душе было обманывать самого себя.

Приноравливая свой широкий шаг к шажкам старика, я ухватился за последнюю фразу, чтобы продолжить разговор:

— Ну, а вы, что вы делали? Ведь у вас такой богатый опыт — там, в книге актов, почти на каждой странице ваши записи.

— Да, но от этого все пошло еще хуже. Он, наверное, видел, что многие из имен, которые я вписал, я сам же и вычеркнул или это сделал тот, кто сменил меня после ухода на пенсию.

— Так он бросил работу?

— Да, но дело было не только в этом. Назавтра он стал как будто другим человеком. А еще через месяц пропал.

— А вы хоть в газету обращались, чтобы они напечатали его фотографию, чтобы…

— Я собирался, но они меня опередили. Знаете, я ведь теперь фигура — отец одного из тех исторических народных мучеников…

— А вы уверены, что это был он? Вы его узнали?

Тут старик в первый раз поднял на меня глаза:

— Что же вы думаете, я собственного сына не знаю?..

— Простите, это я глупо спросил. Я только хотел сказать, а что, на лице у него кожа… — Тут я прикусил язык и мысленно выругал себя: «К чему было заводить об этом речь, идиот?!»

Старик, недоумевая, продолжал смотреть на меня снизу вверх:

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего, собственно… Просто меня все ночи напролет кошмары мучают, ужасы такие, что описать невозможно.

Тут, заметив его замешательство, я оборвал себя и спросил:

— Господин Фархади, у вас часы при себе? — И пока старик извлекал из жилетного кармана часы, объяснил: — Я обычно в полседьмого или в семь отправляюсь в ресторан «Саади», там несколько моих приятелей, сослуживцев… Если позволите…

Старик пристально посмотрел на свои часы, поднес их к уху и сказал:

— Сейчас должно быть полседьмого, но моим часам, как и всем другим, доверять нельзя.

Я опять повторил:

— Если вы не возражаете, пойдемте со мной в ресторан, промочим горло.

— Нет, выпивка теперь уж не для меня. У меня сейчас другая проблема назревает, и никто не может сказать, как с нею справиться…

Он опять взглянул на часы, которые все еще держал в руке:

— Тут уж ни одна из этих стрелок, которые так торопятся отнять у человека частицу жизни, не сможет ответить, когда именно это произойдет.

Мы дошли до бульвара Чахар-Баг, где было шумно и многолюдно, щуплая фигурка старика совсем затерялась в толпе.

— Вы, кажется, сказали, что работаете в бюро около года? Тогда запомните хорошенько: жизнь человека не зависит от нас, регистраторов. Она в руках…

Губы его продолжали шевелиться, но из-за уличного шума я ничего не мог разобрать.

— Что вы сказали? — переспросил я.

— Она в руках самих людей! Нет, здесь положительно невозможно разговаривать.

— Так пойдемте в ресторан «Саади», там тихо, уютно, вполне можно побеседовать.

— Да нет, лучше перейдем на ту сторону.

Мы перебрались на другую сторону улицы, и он опять заговорил:

— Пока ты дитя малое и не можешь еще отвечать за себя, все валят на родителей: отчего это ваш сын так одет? Почему вы не отдали его в медресе[66]? Почему не приохотили его к хорошей профессии? А когда вырастешь, шагу не дают ступить, все уши прожужжат: «Женись, голубчик, поскорее, человеку нельзя без жены, верблюд тот, кто…» Потом начинают приставать, чтобы детей завел. Ну, ты от горя-злосчастья поневоле обзаводишься потомством. Говоришь себе: ограничимся одним. Но люди добрые не согласны! Если девочка — сулят ей еще братика или сестренку. Другая девочка родится — им и вовсе братца не хватает. Тут уж надо обязательно расстараться, чтобы уважение людей сохранить. А если все мальчики, тогда как? Надо же, чтобы за гробом твоим и женщины шли, плакали-рыдали, волосы на себе рвали… Потом приходит время отдавать дочек замуж или женить сыновей. Отыщутся в конце концов и для них женихи или невесты. Значит, нужно заводить внуков. А когда добьются и этого, тогда только и ждут, чтобы поесть халвы на твоих поминках, и ты будешь круглым дураком, если вздумаешь сопротивляться им и держаться за жизнь. Придется по их взглядам догадываться, что ты им мешаешь, что ты уже лишний, что надо поскорее укладываться на похоронные носилки, чтобы они, сказав «с богом», обмыли тебя, отволокли на кладбище, закопали, прочли «Фатиху»[67], чтобы можно было сбросить тебя со счетов, вычеркнуть твое имя из регистрационной книги.

Он замолчал. От разговора на ходу он совсем запыхался и теперь с трудом переводил дух, но продолжал идти все так же быстро, своей мелкой походкой, и я увидел, что мы выходим уже к Заянде-руд.

— Извините, мне надо зайти домой, ведь жена там одна, — сказал старик. Он пожал мне руку и быстро зашагал дальше, а я остановился у парапета набережной, глядя вниз, на мутную речную воду, на отражение фонарей, как вдруг снова увидел его тщедушную фигуру: старик стоял подле меня и мял в руке шляпу.

— Господин Мохаммади, вы только ей ничего этого не рассказывайте. Она ведь думает, что сын за границу уехал. Уехал, женился там, а через месяц-другой у него дочка родится…

Он ушел раньше, чем я успел сказать: «Конечно, конечно».

В бассейне было только пять рыб: четыре маленькие золотые рыбки и одна большая бурая рыбина. И жилец по мелкой дрожи поплавка определил, что сейчас вокруг наживки кружат, тычась в нее носами, те четыре золотые рыбки. Если бы бурая рыбища пошла на приманку, ей достаточно было бы раз открыть рот — и все. Жилец однажды видел это: поплавок сразу ушел в воду, поднялась волна, он рванул вверх авторучку, а старик — удилище, и они вытащили, вытащили из бассейна здоровенного бурого сома. Это было именно в тот раз, когда старуха заголосила: «Ой, господи!» Жилец вскочил, тетрадка полетела на пол, и он услышал, как старуха упрашивает мужа:

— Богом прошу, оставь ее, ну ради Фархада, ради сыночка нашего, отпусти ты ее!

Старик хозяин обернулся и протянул рыбу старухе, почти сунул ей под нос. Рыба трепыхалась на крючке, а он смотрел на нее, чуть скривив рот, так что видны были белые мелкие зубы. Тут старуха отшвырнула свое вязанье, дрожащими руками сняла с крючка рыбу и бросила ее назад в зеленоватую воду. И оба они уселись на краю бассейна, наблюдая за рыбой, которая бултыхалась и билась в воде.

И как только наступил вечер, жилец, быстро миновав толпу, теснившуюся на тротуарах бульвара Чахар-Баг, свернул по улице Фирдоуси и вошел в ресторан «Саади». Он увидел своих друзей — все та же троица за тем же металлическим столиком, сидят и ждут, когда он подойдет и скажет:

— Здоро́во!

— И тебе того же, чтоб ты провалился на этом месте, — ответил господин Садакят. — Опять ты, бедолага, опаздываешь?

Тут все засмеялись, а он уселся к столу и спросил:

— Ну, какое новости?

— Да никаких, вот только еще где-то там война началась.

— Надо же! — И он опять спросил: — А насчет прибавки к зарплате ничего не слыхать?

А потом поднял свой стакан, который уже ждал его, налитый доверху, и сказал:

— Ну, будем здоровы!

И когда водка обожгла горло, закусил двумя-тремя ложками лобио, а господин Джалаль аль-Кадер опять завел речь о детском поносе… И вдруг он увидел, что за столиком напротив сидит старик хозяин. Перед ним стояли полбутылки водки, стакан и мисочка с лобио. Когда старик заметил, что писатель уставился на него во все глаза, он поднял стакан. Писатель взялся за свой, и они вместе произнесли:

— Значит, за победу?

— За победу? Что еще за победа?

— А к тебе, братец, это отношения не имеет, это я своему квартирному хозяину говорю.

И жилец так до сих пор и не понял, как это старик, не спускавший глаз с пойманной рыбы, успел заметить, что он вскочил на ноги у себя на веранде и тоже не может оторвать взгляда от бурого сома на крючке.

Как давно все это было: поплавок, заплясавший по воде, дрогнувшее удилище и старушечий крик «Ой, господи!». Теперь крючок был пуст, а жилец только хлопал себя по колену: «Опять эта проклятая рыбешка…»

И опять старик насаживал комочек мякиша на крючок и забрасывал его в зеленоватую воду бассейна, а жилец, сидя со своей желтой тетрадкой на коленях, не сводя глаз с расходящихся по воде кругов, которые становились все шире, достигали приступки для мытья ног, плескались о край бассейна, все не знал, как ему облечь в слова свои сны наяву, как поскорее дописать свой нескончаемый рассказ, связывающий его по рукам и ногам, как соединить все эти беспорядочные картины, ускользающие воспоминания детства, которые бежали от него во мглу, немые и неузнанные.

«Только мы уселись под деревом, Фарадж сказал:

— Ладно, мы вдвоем пройдем задами по руслу, а потом той стороной через насыпь.

Никто не ответил ни слова, один я обернулся, посмотрел на окна домов и скользнул вниз, к сухому руслу Симани, той речки, в которой сроду не бывало воды. За мной спустился Фарадж. Другие ребята больше не чертили каракулей на песке, только глазели на нас.

— У, трусы, тогда и смотреть не смейте! — прошипел Фарадж. Пробравшись задами подальше, мы вылезли из речного русла и перебежали через улицу. Раскаленный солнцем асфальт прилипал к подошвам. Когда мы поднялись на насыпь, то увидели, что по руслу догоняют нас Асгар и Йаду́.

— Сначала пойдем посмотрим через стену, — решил Фарадж. Мы, вытянув шеи, заглянули за ограду. Видны были только ряды пальм с висящими на них желтыми гроздьями. Тогда мы вдвоем влезли на стену и собирались рже спуститься на другую сторону, когда Асгар и Йаду, добравшиеся до подножия стены, окликнули нас оттуда:

— Мяч нашли? Видите его?

Сначала мы увидели лонг, потом — руки, а потом и все тело, вытянувшееся на склоне ручья.

— Видал? Я говорил, что уж одного-то непременно убили, — заявил Фарадж.

— Ты говорил, что это отец твой так сказал, — поправил я.

— Какая разница!

Фарадж подал руку Йаду, я — Асгару, и мы втащили их наверх. Рука Асгара дрожала. Взобравшись на стену, он сразу спросил:

— Ну, где же мяч?

— Ослеп ты, что ли? — проворчал Фарадж. — Вон в ручье.

— Пойдем поищем, — предложил я. — Только там у ручья, в тенечке, какой-то работяга спит.

— Вовсе он не спит, он мертвый, — возразил Асгар. — Я по запаху знаю.

Фарадж спрыгнул вниз и крикнул:

— Трусы пусть остаются!

Асгар уселся на стене, свесив вниз ноги, а мы с Йаду спрыгнули вслед за Фараджем, который уже медленно шел краем рощи. Йаду вперед не рвался, Фарадж, поравнявшись с лежавшим, почему-то пошел на цыпочках, и тут я почувствовал тот самый тягостный запах, и меня затошнило.

Фарадж оглянулся:

— А ну пошевеливайтесь!

Я догнал его. Когда мы подошли вплотную к лежавшему, я увидел полосы засохшей глины на лонге и его руки и щиколотки — такие белые-белые. Мы потянули к себе лонг: раздался треск, как будто что-то лопнуло, как будто от раны отдирают присохшую повязку и человек резко стонет при этом. С лица мертвого сорвали всю кожу, но оно все равно было совершенно белым — от червей, облепивших мясо со всех сторон. Меня затошнило еще сильнее, потом я услышал топот отчаянно убегавшего Йаду. До стены мы с Фараджем кое-как добрались, но у подножия ее я так и рухнул, корчась от рвоты. Фарадж закричал сверху:

— Фархад, руку давай, давай руку!

Когда мы выбегали на дорогу, Асгар все допытывался:

— Как же это, как это получилось-то?

— Кожу у него с лица содрали, чтобы не узнал никто, — сказал Фарадж.

И меня опять вырвало — прямо на насыпь».

Теперь жилец дожидался появления соседа справа, который выходил, держа под мышкой свою кошку, поливать клумбу. И пока тот лил из лейки воду и обирал пожелтевшие лепестки с гераней, жилец поднимался, шел к себе в комнату, убирал в стол тетрадь и авторучку, одевался и быстрым шагом проходил сквозь толпу на бульваре Чахар-Баг, через улицу Фирдоуси, прямо к ресторану «Саади». Сейчас он войдет туда и увидит друзей — тот же триумвират за тем же железным столиком, — которые уже ждут его, он подойдет к ним и скажет:

— Здоро́во!

— И тебе того же, чтоб ты провалился! Почему снова опоздал, злосчастный, — упрекнет его опять господин Садакят, и все засмеются, а он сядет на стул и спросит:

— Ну, что нового?

— Ничего, опять где-то война приключилась.

— Да ну?

И он опять спросит… и опять нальет себе и скажет:

— Ну, будем здоровы!

И когда водка обожжет горло, проглотит две ложки лобио, а господин Джалаль аль-Кадер опять заведет разговор о детских болезнях, а потом, вдребезги пьяные, они отправятся на набережную и будут шататься там до полуночи, а он один-одинешенек пойдет домой, отопрет входную дверь, снимет ботинки и так, с ботинками в руках, поднимется по лестнице, распахнет дверь комнаты, разденется и бросится в постель, а утром, почистив зубы и побрившись, позавтракает и отбудет в свое регистрационное бюро. А если работы в бюро в этот день мало, он будет упражняться, подражая почерку старика, но, когда вспомнит ухмылки конторщиков, скомкает бумажку и бросит ее в корзину.

В два часа он обедает в шашлычной, в начале квартала Хаким Каани, и, ковыряя спичкой в зубах, уходит домой. Там он спит часа два, затем, если дело происходит весной, или летом, или даже в начале осени, появляется на веранде со своей тетрадкой и авторучкой. Раз в неделю он отправляется в баню Дакики, раз в две недели — в парикмахерскую Эттесами, а в начале месяца, когда получает зарплату, точно в два тридцать стучит в дверь заведения Носрат Сархаби, его впускают, и, когда Носрат видит его, она неизменно кричит:

— Симин! Ты спишь, что ли?

И Симин из своей комнаты отвечает:

— Нет, мамуля, скажи, чтобы шел сюда.

И он входит в знакомую комнату и видит Симин, низенькую, растрепанную, с сонными глазами, которая сидит на краю кровати и болтает ногами. В этот день после обеда сон не берет его — как и две следующие ночи. А на третий день около полудня он удирает из бюро, проскальзывает в кабинет доктора Бократа и, как и каждый месяц, говорит ему:

— Умоляю вас, доктор, боюсь, что на этот раз я того…

И доктор смеется, осматривает его и выписывает ему обычные рецепты: этот — для инъекций, тот — для приема внутрь.

По четвертым числам каждого месяца, ровно в полвосьмого, он ждет, когда раздастся на лестнице стук деревянных башмаков старухи, когда она, тяжело дыша, появится в дверях и спросит:

— Вы еще спите?

— Нет, ханум, заходите!

И она войдет в своей домашней чадре, сядет на стул и, как всегда, растирая ревматические пальцы, скажет:

— Если вам не трудно, почитайте мне письмо от сына, старик-то мой говорит, что у него глаза не видят совсем.

И старуха вытаскивает из-за пазухи конверт, на котором опять наклеена лишь однориаловая иранская марка и все тем же изящным «шекясте» надписано: «Местное. Улица Четвертого Бахмана, переулок Двадцать Первого Азера, дом № 15, квартира г-на Фархади, дорогой матушке г-же Эсмат Фархада, да продлятся ее дни!»

Когда он вскрывает конверт, то опять видит тот же почерк:

«Дражайшая и бесценная матушка, да ниспошлет вам аллах здоровья и полного благополучия! На случай, если вы пожелаете узнать, как я поживаю, сообщаю, что я, слава аллаху, совершенно здоров и ничто меня не печалит, кроме разлуки с вами…»

И опять старуха со слезами на глазах слушает письмо от сына, который в чужом краю, как всегда, помнит о ней и передает ей привет от своей жены Махрох и от дочки Фарибы, которой минуло один… два… три… четыре месяца, а Акдас, а затем и Мохсен целуют ей руки. В конце письма он неизменно препоручает ей отца. И старуха на каждом слове приговаривает:

— Сколько я ему ни говорила, мол, муж, сынок-то наш женится… У сына-то дочка родилась… Муж, у него уж теперь две дочери… Муж, у нашего сына мальчик прехорошенький народился, надо же, в конце концов, чтобы помог ему там кто-то, свой человек чтобы… — думаю, может он сдвинется с места. А он все одно в ответ: «У него там жена…», «жена и дочка», «жена и дети»…

Когда он доходит до конца письма, старуха снова вздыхает:

— Ну какой может быть разговор? Да я жизни не пожалею, только бы старик спокоен был.

И еще говорит:

— Если вам не затруднительно, напишите мне ответ, а то старика просить, так он заведет волынку…

И жилец опять старается воспроизвести бисерный почерк письма: «Дорогой и любимый мой сыночек, да ниспошлет вам аллах здоровья и полного благополучия. А если ты желаешь знать, как мы поживаем…»

И каждый раз ему вспоминается, как ухмылялись эти конторские крысы, захлопывая свои книга.

— Если не затруднит вас, напишите, чтобы Махрох привет передал…

— Если не затруднит, напишите, чтобы поцеловал Фарибу… Фарибу и Акдас… Фарибу, Акдас и новорожденного Мохсена.

А когда письмо закончено, жилец кладет его в конверт, наклеивает двухриаловую иранскую марку и, как всегда, пишет вместо адреса: «Вручить дорогому сыну, г-ну Фархаду Фархади».

Потом он отдает старухе квартирную плату, а она говорит:

— Если вас не затруднит, занесите сами письмо на почту!

С этими словами она встает, спускается по лестнице к себе и начинает будить мужа:

— Просыпайся, старик! Фархад-то письмо прислал.

— Что ты мне поспать не даешь, жена?

И тут раздаются тихие и протяжные всхлипывания старухи, а, когда жилец; спускается вниз, в прихожей уже стоит старик хозяин, маленький и худой. Как и каждый месяц он ждет его, чтобы, приподняв шляпу, сказать: «С добрым утром».

И четвертого числа ежемесячно жилец опускает письмо в почтовый ящик, а потом, как всегда…

И теперь, в то время как сосед из квартиры справа обирал со своих гераней пожелтевшие лепестки, жилец знал совершенно точно, что старуха сидит в той же позе, спицы размеренно движутся в ее старых пальцах, клубок шерсти перекатывается у ее ног, а взгляд устремлен на поплавок и на ловкие руки мужа. А жильцу все так же была видна лишь худая спина старика, созерцавшего мелкую рябь на воде.

Перевод Н. Кондыревой.