Современная иранская новелла. 60—70 годы

ДАНДИЛЬ

Когда рассвело, Момейли и Панджак пришли на площадь в чайхану, чтобы отвести Деда в больницу. Ночью старика замучили колики, и ему привязали к животу мешочек с горячей золой. Но сейчас, войдя в чайхану, они увидели, что старик жив-здоров и уже засыпал в большой самовар угли из жаровни. Момейли побаивался днем ходить в город и теперь, поняв, что старику полегчало, обрадованно спросил:

— Тебе лучше? Значит, не пойдем в город?

Дед, усевшись на каменную приступку, обтирал самовар тряпкой.

— Да вроде жив, — сказал он. — Только мешок этот чертов все равно пока с брюха не снимаю. А уж если сниму и тогда тоже жив останусь, стало быть, все в порядке.

— Ты не горюй, — успокоил его Момейли. — Боишься снимать — не снимай. Это же просто зола, беды от нее не будет, так что лучше носи ее пока на животе.

— Ну и чего теперь? — спросил Панджак у Момейли.

— А ничего. Посидим, чаю попьем.

— Через минуту уже готов будет, — сказал Дед.

Момейли и Панджак сели на камень у входа в чайхану. На улице было свежо. Панджака била мелкая дрожь. Пытаясь согреться, он спрятал руки под мышки.

— Опять мерзнешь? — спросил Момейли.

— Вчера терьяком[2] обкурился, вот сейчас меня колотун и бьет, — объяснил Панджак.

— Чего ж ты его куришь, если тебе во вред?

— Какой такой вред? Да если мне где чего задарма перепадет, что я, дурак, что ли, отказываться?

— Это ты верно говоришь, — согласился Момейли.

Они молча обвели глазами погруженную в тишину площадь. В домах, где заночевали «гости», двери были закрыты. Еще пройдет немало времени, пока проснутся дети и подымут шум.

Сонно зевавший Панджак вдруг оживился.

— Эй, Момейли, Момейли! Посмотри-ка туда!

— Куда?

— Да вон, у дома Мадам…

Момейли посмотрел, куда показывал Панджак.

— Ох ты ж господи! Никак Зейнал?

— Ну да. Он самый, — подтвердил Панджак.

— Чего это он там в такую рань делает? Обычно ведь до самого полудня у Биби дрыхнет.

— Чтоб мне провалиться на этом месте — он что-то разнюхал!

— А что?

— Наверняка что-нибудь стоящее. Теперь вот и заявился, боится свое упустить.

Они сидели и смотрели на дом Мадам, который стоял на самом краю поселка, на бугре у канавы, отделявшей Дандиль от города. Дом был несуразный и большой: несколько окон с подъемными рамами, над центральной частью островерхая крыша, по стенам множество водосточных труб, а над дверью шест, к которому в дни праздников или траура привязывали флаг. Другие дома в поселке — жалкие халупы — торчали среди мусора и, казалось, росли вместе с ним, как грибы, но дом Мадам по-прежнему возвышался над всем Дандилем. Момейли и Панджак не отрываясь наблюдали за Зейналом, тощим верзилой, который расхаживал под окнами Мадам, вроде как пересчитывая водосточные трубы.

— Так что, говоришь, он разнюхал? — снова спросил Момейли.

— А я почем знаю, — отозвался Панджак. — Может, Мадам опять кому нашептала, что у нее завелась новая птичка. Она ведь, даже если какую старую ведьму к рукам приберет, всем вокруг говорит, что раздобыла свежатинку.

— Так-то оно так, да только Зейнал — стреляный воробей. Уж наверняка почуял, что дело стоящее, а иначе чего бы ради поднялся ни свет ни заря.

— Пойдем узнаем, что к чему, — предложил Панджак.

— Не спеши. Зейнал в конце концов сам проговорится. Э! Гляди! Вон и Мадам.

Панджак и Момейли поднялись на ноги. Из дома на бугре вышла во двор старуха в черном платье и черном платке. Издали она была похожа на ворону. Стоя на крыльце, старуха разговаривала с Зейналом.

— Хворает она, — сказал Панджак. — Говорят, скоро помрет. Болезнь ей все нутро проела, теперь у нее и верхом и низом кровь идет.

— Может, и помрет, я почем знаю. Одно скажу, неспроста все это. Раньше-то Мадам Зейналу не больно доверялась.

Старуха снова скрылась в доме. Зейнал немного постоял, потом приоткрыл входную дверь, заглянул в дом, снова закрыл дверь, еще раз обвел взглядом водосточные трубы, распахнул дворовую калитку, спрыгнул в пересохшую канаву перед домом и исчез из виду.

— Сейчас сюда заявится, — сказал Момейли.

— Да он проходимец каких мало, — пробурчал, садясь на камень, Панджак. — Так тебе правду и скажет, жди больше.

Момейли сел рядом с Панджаком.

— А может, натравим на него Деда? — предложил он и, не дожидаясь ответа Панджака, окликнул старика.

Дед в это время насыпа́л в мешочек теплую золу. Услышав, что его зовут, он согнулся и, придерживая на животе мешочек с золой, подошел к окошку чайханы:

— Чего тебе?

— Дед, а ты знаешь, зачем Зейнал ходил к Мадам? — спросил Панджак.

— К Мадам? — удивился дед.

— Да, домой к ней заходил, — подтвердил Момейли.

Дед немного подумал, потом предположил:

— Может, не дай бог, с ней беда какая случилась?

— Нет, на этот счет, Дед, не волнуйся, — успокоил его Панджак. — Мы ее только что видели. Жива-здорова. Стояла на крыльце и с Зейналом разговаривала.

— Ну, тогда и не знаю… Говорят, ей в больницу надо, на операцию… иначе конец ей.

— Послушай, — сказал Панджак, — можешь ты выспросить Зейнала, какое такое у него к ней дело, да еще ни свет ни заря?

— А зачем это мне его спрашивать?

— Да ведь он нас с Панджаком в долю к себе не берет. Если мы его спросим, он, может, и не захочет правду говорить, — объяснил Момейли.

— Ну ладно, спрошу, — согласился Дед и, отойдя от окна, снова занялся своим мешочком.

Тем временем уже совсем рассвело. От гарнизонных казарм донеслись звуки трубы. Из домов начали выходить дети. Несколько ребятишек побежали вместе с собаками к мусорным кучам. Открылась дверь в доме Биби, и вышедший оттуда низенький одноногий старик, подтягиваясь на костылях, заковылял к дороге. На площади появился Зейнал. Он шагал торопливо, быстро размахивая большими тяжелыми руками.

— Гляди-ка, а он в настроении, — сказал Панджак, повернувшись к Момейли.

Подойдя к чайхане, Зейнал спросил:

— А вы чего сюда приперлись спозаранку?

— Ночью Дед животом маялся, — ответил Момейли, — мы собирались в больницу его вести, но ему вроде полегчало. Вот мы сейчас и присели чайку попить.

Панджак сунул голову в окошко чайханы и крикнул:

— Дед, Зейналу тоже чаю принеси.

Зейнал уселся чуть в стороне от Панджака и Момейли. Дед, уже успевший подвязать к животу свою грелку, согнувшись, вышел на крыльцо.

— Здравствуй, Зейнал. Чего это ты так рано поднялся?

— Я к Мадам ходил.

— Это зачем же? Случилось с ней что?

— Нет, Дед. Ничего с ней не случилось.

— Чего ж ты к ней тогда ходил?

— Девчонка у нее новая завелась. Товар — чистое золото! Мадам хотела поговорить со мной об этом.

— Это когда же она там объявилась, что мы и не знаем? — спросил Дед.

— Да вот сегодня ночью привели.

Момейли подмигнул Панджаку и, повернувшись к Зейналу, спросил:

— А ты сам-то ее видел? Дело давно знает?

— Небось из тех кляч, что под старость в Дандиль перебираются, — заметил Панджак.

— Э-э, что ты такое говоришь?! Молоденькая, свеженькая, да и девушка пока еще.

— Тебе откуда все это известно? — спросил Панджак.

— Я ее видел! Вот этими самыми глазами. В Дандиле такой товарец сроду не водился.

— И какая ж она из себя? — поинтересовался Момейли.

— Лет пятнадцать, не больше. Но тело налитое, и все на месте, как у двадцатилетней. Кожа светлая, глаза и брови черные, волосы вьются. Я на нее посмотрел, а она так глаза и опустила. Ребенок, да и только! Такие молодым кобелям больше всего нравятся… Красивая, стыдливая…

— А кто ее привел? — спросил Момейли.

— Айюб. Отец ее тоже здесь.

— Отец? — удивился Момейли.

— Да. Придурковатый такой старикашка… Ничего не соображает. Думает, его дочку сюда завели, чтобы замуж выдать. А жрет, между прочим, за троих, и все ему мало. Вроде нашего Кешмата. Зато дочка — что надо. Уж как этот старый недоумок такую выродил — не знаю!

— Ну и дела, — протянул Панджак.

— Девчонка, кроме того, не то семь, не то восемь классов кончила. Английский знает. Ума не приложу, как Айюбу удалось ее уговорить. Он ведь ночами не спит, все мечтает иностранных клиентов заполучить. Жаль только, Мадам уж больно до денег охоча… Она собирается с первого клиента девчонки столько содрать, чтобы хватило заплатить и за больницу, и за операцию. Потому она Айюбу и наказала, чтобы обязательно достал непорченую. А от меня требует, чтоб ей нашел клиента вроде того осла из сказки, которому не успеешь под хвост скатерку подстелить, он ее вмиг монетами и засыплет. Но девчонка, как я погляжу, что ни говори, — первый сорт.

— А мне чего-то и не верится, — сказал Панджак.

— Хочешь сам на нее полюбоваться?

Момейли и Панджак поднялись. Зейнал тоже встал.

Дед вынес на крыльцо чай и спросил:

— Вы куда это? Я же вам чай принес.

— Сейчас сходим к Мадам и вернемся, — ответил Момейли.

Вместе с Зейналом они пересекли улочку и спрыгнули с низкой стены в развалины, получившие в Дандиле необычное название «Аймамочка», обошли стороной колодец и оказались перед домом Мадам. Калитка была открыта, и они вошли во двор. Поднявшееся солнце лило свет на казармы гарнизона, на железнодорожную станцию, на весь Дандиль, примостившийся под холмом, на котором стоял дом Мадам. Мужчины остановились перед росшей во дворе облепихой. Панджак нахохлился, втянув голову в плечи, его снова трясло. Повернувшись к Момейли, он спросил:

— Если я у этого проходимца поклянчу пару монет на терьяк, он даст?

— И не заикайся, — посоветовал Момейли.

Зейнал шагнул вперед, стукнул в дверь, а сам опять уставился на водосточные трубы. На окнах висели красные занавески. Изнутри доносились приглушенный шум, голоса. Зейнал снова постучал. Дверь открылась, и на крыльцо вышла Мадам. Под мышкой у нее была небольшая деревянная коробка. Вместе с Мадам на крыльцо вылезли и дети — стайка малышей лет четырех-пяти. Они вертелись под ногами у старухи, громко канючили что-то и тянули руки к коробке.

— Панджак и Момейли посмотреть хотят, — сказал Зейнал.

— Нельзя. Спит она сейчас, — ответила Мадам.

— Ничего. Им только разок взглянуть, какая она. А так-то им до нее и дела нет. Просто они не верят.

— Ладно. Погодите, я вот только от этих выродков избавлюсь.

Старуха села на землю, и дети тотчас окружили ее кольцом. Она достала из коробки несколько крупных костей, послюнявила их и, обмакнув в насыпанную в уголке коробки соль, раздала малышам. Дети с визгом побежали на улицу. Старуха взяла еще одну кость, послюнявила, ткнула в соль и протянула Зейналу:

— А эту отдай отцу Тамары. Он сам просил, что тут поделаешь.

— Ее Тамарой зовут? — удивился Панджак.

— Да.

Зейнал махнул рукой, Панджак и Момейли подошли поближе. Мадам открыла дверь в дом и вошла внутрь. Мужчины последовали за ней. В коридоре на узком дешевом коврике спала девушка. Лучи утреннего солнца, падавшие из крохотного окошка, освещали ей грудь и лицо. Кусок черной ткани змеей оплетал ноги.

Худой старик, сидевший в углу коридора, поднялся, подошел к Зейналу, взял у него из рук кость и, хихикая, снова вернулся на место.

Панджак, Момейли и Зейнал сидели перед чайханой и разговаривали, как вдруг на площадь с криком выбежала ватага ребятишек. В это время двое солдат выволокли откуда-то из-за казарм Кешмата и скинули его с высокой кучи мусора прямо в Дандиль. Мальчишки, окружив лежавшего на земле Кешмата, подталкивали его ногами и катили, как бревно, к чайхане. Мужчины обернулись на шум. Кешмат казался сейчас еще толще обычного. Он был обвешан кукурузными початками, на шее у него болтались консервная банка, жестянка из-под гуталина и пачка сигарет.

— Опять это чудище объявилось, — сказал Панджак.

— Пускай себе тут поживет, мы уж по нему соскучились, — отозвался Момейли.

— Шумливый он больно, — покачал головой Панджак. — Мы и отдохнуть от него толком не успели.

— Отгони ты его подальше, — попросил Зейнал. — У нас как-никак разговор.

Панджак поднялся на ноги, сдернул с головы шапку и крикнул:

— Эй, ребята! Уведите его к Аймамочке, там с ним и играйте! — И он махнул шапкой в сторону развалин.

Мальчишки подхватили Кешмата под мышки и сквозь незаметно скопившуюся на площади кучку людей потащили его на улицу.

Зейнал взглянул на собравшихся дандильцев и повернулся к Панджаку:

— А этим что здесь надо? Чего это вдруг весь Дандиль сюда приперся?

Гамари, стоявшая поближе к чайхане, сказала:

— Да вот пришли узнать, правда ли, что Мадам шикарный товар отхватила.

Дандильцы подошли к чайхане вплотную и обступили троицу. Только Биби осталась стоять, где стояла. Опершись на палки, служившие ей костылями, она крикнула:

— Шикарный товар, говорите? Чего шикарному товару в Дандиле делать?.. Стоящая девка пошла бы туда, где заработать можно. А здешние кобели хуже наших котов-сводников. Только и думают, как бы в кредит бабой попользоваться.

— Да небось опять она какую-нибудь курву с триппером захомутала, а теперь цену ей набивает, — подхватила Гамари.

— Чего разорались-то? Сами не знаете, чего мелете! — прикрикнул на женщин Зейнал.

— А ты почем знаешь, что она здоровая? Ты что, доктор? — влез в разговор Ахмад, служивший у Гамари сторожем.

Вокруг засмеялись.

— Ну, вам с нею не спать, — огрызнулся Зейнал. — И ее болезни и здоровье ее при ней останутся.

— Тогда чего ради людям голову морочить? — спросила Гамари.

— Так это же штучки Мадам, ты разве ее не знаешь?! — ответила ей Биби.

— А ты, стерва, лучше свою помойку-то закрой, — посоветовал Зейнал. — Она, вишь, думает, все вокруг такие же, как она сама. Да что там Дандиль — весь город обыщи, вторую такую, как эта девчонка, не найдешь!

Из толпы раздался голос Азиз-Хатун:

— Чего же ты, если у тебя уж и штаны отсырели, не пойдешь да не переспишь с ней сам?

— Ты-то хоть не разоряйся, шлюха-ханум, — повернулся к ней Зейнал. — Твое какое собачье дело?

— Были бы у меня деньги, я бы первый ее взял, — сказал Момейли.

— Тебе же и лучше, что у тебя денег нет, — снова подала голос Азиз-Хатун.

— Слушай, Зейнал, — сказала Гамари, — охота мне сходить поглядеть на эту новую дешевку. Мадам-то собиралась поездом в Тегеран ехать. Лечиться собиралась. А раз не поехала, значит, у нее на то причина есть.

— И я с тобой пойду, Гамари, — оживилась Биби. — Вот увидишь, Мадам опять людей за нос водит. Она своими штучками скоро весь Дандиль по миру пустит… Если сюда в кои веки денежный клиент заглянет, так первым делом спрашивает, где тут дом Мадам!

— А если она вас на порог не пустит, тогда что? — спросила Азиз-Хатун.

— Пусть попробует! Я ей печенку вырву, — пригрозила Гамари.

— Душу отвести захотелось? — спросил Момейли.

— Ишь разговорился, сводник вонючий! — завизжала Гамари. — Да я сейчас и тебе все твое хозяйство паршивое пообрываю.

— Ах ты господи, ну и защитнички у Мадам объявились! — подхватила Биби. — И откуда она только таких выискала, награди их господь!

Дед высунул голову в окошко чайханы:

— При чем тут защитнички?! Деньгами, братцы, запахло. Деньгами!

Гамари и Биби повернулись спиной к чайхане и пошли прочь, за ними потянулись и остальные. Женщины двинулись по улице к Аймамочке. Дед перегнулся через подоконник и тихо сказал Зейналу:

— Вам, ребята, тоже надо бы туда пойти. Шлюхи вон как разъярились, драка будет.

— А мне плевать, — ответил Зейнал.

— Зря хорохоришься, — пожурил его Дед. — Они там сейчас такой шум подымут, что, не ровен час, снова к нам начальник нагрянет, а уж тогда…

— Он дело говорит, — вмешался Момейли. — На кой черт нам с начальником связываться!

— Я тридцать лет в этом котле варюсь, — сказал Зейнал, — но чтоб хоть раз встрял, когда шлюхи между собой грызутся, — такого еще не было. Мне-то что? Сами разберутся.

— Потому до сих пор в голодранцах и ходишь, — заметил Момейли.

— Разбогатеть на сводничестве — тоже не велика честь! А вы-то чего забеспокоились?

— Ты не серчай, — сказал Момейли. — Наши дела скоро в гору пойдут. Наберись терпения. Вон гарнизон под боком… американцы… солдаты, офицеры — это, друг, неплохая кормушка… Ты на бога-то не ропщи… Стоит американцам пронюхать, какие у нас в Дандиле новости, считай — дело сделано. Нам тогда не придется больше лебезить перед здешними голозадыми.

Издали несся разноголосый гам. Дед вышел из чайханы и прислушался. Женщины столпились у дома Мадам и колотили в дверь.

Дед с тревогой сказал:

— Не откроет она. Я ее знаю. Сейчас свара начнется.

— Давай сходим туда, — предложил Момейли Панджаку.

Они встали, взобрались на кучу мусора и, спрыгнув с обвалившейся стенки Аймамочки, увидели, как собравшиеся в кучу дети мочат в луже старую тряпку и со смехом запихивают ее в глотку Кешмату, а он преспокойно лежит себе у колодца и блаженно разевает рот.

Под вечер Зейнал, Момейли и Панджак собрались у чайханы. Зейнал сидел на приступке, поджав под себя ноги.

— Мадам просила передать, — сказал он, — чтоб мы больше не водили к ней всякую шушеру. Мне, говорит, нужны теперь только солидные клиенты.

— Это почему же? — спросил Момейли.

— А потому. Ты разве девчонку не видел?

— Так какие же ей клиенты нужны? — полюбопытствовал Панджак.

— Такие, которые деньги платят.

— А разве те, что до сих пор к ней ходили, поцелуями расплачивались? — съехидничал Панджак.

— Я про большие деньги говорю, — ответил Зейнал.

— Вот оно что. Разбогатеть, значит, задумала… А сама-то, что ли, не знает — те, у кого деньги водятся, в Дандиль и не захаживают?

— Что она мне сказала, то я вам и передаю.

— Значит, замариновать девчонку решила, — заметил Момейли.

— Ничего подобного, — возразил Зейнал. — Если мы с вами поднатужимся и мозгами пораскинем, найдем ей клиента с деньгами.

— Это как же?

— Надо будет, не откладывая, поискать клиента среди городских богатеев или среди этих американцев, как вы сами говорили, — сказал Зейнал.

— Да все равно ведь, что бы мы им про девчонку ни рассказывали, они не поверят, — покачал головой Панджак.

— Точно, — согласился Момейли, — Ни мне, ни тебе никто на слово не поверит.

Из-за Аймамочки послышались звуки бубна, а потом раздался громкий смех и визг детей.

— Ты скажи Мадам, чтобы она не упрямилась, — предложил Панджак. — Мы сначала приведем к ней какого-нибудь клиента, пусть на девчонку посмотрит, а там она сама решать будет.

В доме Биби открылась дверь, и на порог вышел заспанный Асадолла. Увидев у чайханы мужчин, он, позевывая, зашагал в их сторону.

— Опять он здесь, — нахмурился Зейнал.

— Да наплюй ты на него, — посоветовал Момейли.

Асадолла поздоровался. Панджак и Момейли ответили.

— Эй, Зейнал, — сказал Асадолла, — я слышал, Мадам шикарный товарец отхватила. Уж больно, говорят, расхваливает. Я вот думаю, не сходить ли мне посмотреть.

— Ты бы пока не показывался ей на глаза, — ответил Зейнал. — Боюсь, если она тебя увидит, ее родимчик хватит. Мадам говорит, она больше всего на свете боится собак, сторожей и луны.

Асадолла засмеялся:

— Собак, сторожей и луны? Кто же это ей такого вздору наплел?

— Она ведь еще совсем ребенок. Вот и боится, — сказал Зейнал.

— Ну и времечко! — вздохнул Асадолла. — С какого же возраста они теперь на промысел выходят? Хочешь верь, хочешь не верь, а я до тридцати лет во всех этих вещах ничего не смыслил… Биби говорит, что девчонка — прямо загляденье. Это правда?

— А я почем знаю, — сказал Панджак. — Старухи мало ли чего не наговорят.

— Клиента-то для нее нашли уже? — спросил Асадолла.

— В том-то вся и загвоздка, — ответил Момейли. — Мы вот собираемся подыскать ей кого-нибудь из тех, что побогаче, да только не знаем, как им втолковать, что девка стоящая. Боимся, не поверят, что такой цветочек к нам в Дандиль угодил.

— Делов-то, — пренебрежительно бросил Асадолла. — Вы клиентам ее карточку покажите.

Зейнал, Панджак и Момейли переглянулись и хором спросили:

— А где ее взять, карточку-то?

— Делов-то, — повторил Асадолла. — Пригласите в Дандиль фотографа, он девчонку и снимет.

Дед, вышедший на порог с подносом, на котором стояли стаканы с чаем, заметил:

— Охо-хо, ну и дела пошли в Дандиле!

— Я не шучу, — сказал Асадолла. — Будет у вас карточка, я уж скажу, кому ее показывать.

Из-за Аймамочки снова раздались звуки бубна и детский смех.

— Никак опять сюда Кешмата принесло, — сказал Асадолла.

Все прислушались. Из развалин послышался стариковский плач.

— По-моему, это отец Тамары, — сказал Момейли.

На следующий день рано утром Панджак и Момейли привели в Дандиль фотографа. Фотограф, высокий худой человек, нес, как знамя, обмотанный тряпкой треножник с похожим на ящик фотоаппаратом. Сидевший у чайханы Зейнал поднялся и громко позвал Деда:

— Эй, Дед! Привели его! Привели!

Дед подошел к окошку и, держась за живот, высунулся на улицу.

— Зря вы этого Асадоллу послушались. В расход только себя ввели.

— Наше дело что карты, — сказал Зейнал. — Тут уж кто выиграет, кто проиграет — одному богу наперед известно.

Панджак и Момейли, а за ними и фотограф подошли к чайхане. Фотограф был в темных очках и черной рубашке. Через плечо висел на веревке старый кожаный портфель. При ходьбе тело фотографа вихлялось и поклажа моталась из стороны в сторону.

Дед засмеялся:

— Эк вам повезло, Панджак! — и, повернувшись к фотографу, добавил: — Добро пожаловать!

Фотограф пропустил это мимо ушей, будто не понимал человеческого языка, и подошел еще ближе.

— Где вы его раскопали? — спросил Зейнал.

— Он в городе работает. Люди его хвалят, — ответил Панджак.

— Посидите, чаю попейте, отдохните малость, — предложил Зейнал.

— Он сказал, если замешкаемся, солнце уже высоко будет, и карточка как следует не получится, — объяснил Панджак.

— Обещал красивую карточку сделать, — добавил Момейли. — А если захотим, он цветную сделает.

— На что нам цветная? — возразил Зейнал. — Главное, чтоб фигура была хорошо видна.

— Ну, пойдем, что ли, — предложил Панджак. — Вон уже дети вокруг собираются.

Над развалившейся стенкой Аймамочки торчали детские головы. Один за другим ребятишки залезали на стену, визжа, спрыгивали вниз и крадучись подбирались поближе к чайхане.

— Панджак, скажи ты этим ублюдкам, чтобы оставили нас в покое, — попросил Момейли.

Панджак сорвал с головы шапку и закричал:

— А ну, сучьи дети, выродки дандильские, брысь отсюда, пока я вас не догнал!

Дети обернулись на его крик и, галдя, полезли обратно на стенку, а оттуда спрыгнули в развалины. Момейли, фотограф и Панджак, чтобы не попадаться детворе на глаза, прошли за домом Биби, поднялись на кучу мусора и вскоре оказались перед домом Мадам. Панджак поднял с земли камень и постучал им в калитку. С той стороны раздался мужской голос:

— Кто там?

— Открывай, — сказал Момейли. — Привели мы его.

Калитку открыл босой привратник, высокий детина с мелко вьющимися волосами, в очках с толстыми стеклами. Он был в зеленой рубашке, на шее болтался обтрепанный галстук.

— Беги к Мадам, скажи, привели, — потребовал Панджак.

— Плохо ей сейчас. Она себе грудь горчицей мажет.

— Ладно, пусть мажет. Тогда девчонку позови. Скажи, фотограф пришел. Ждет.

Привратник покосился на фотографа, удивленно разглядывавшего ржавую крышу, и спросил:

— Это, что ли, фотограф?

— Да, он самый.

— Слушай, Панджак, ты ему скажи, чтоб он с меня карточку снял, — попросил привратник. — Очень хочу поглядеть, какая у меня наружность.

— А ну проваливай, — сказал Панджак. — Думаешь, мы для того все ноги себе оттоптали и фотографа сюда доставили, чтобы он тебя снимал? Да твою карточку только в нужнике вешать!

Фотограф спустил с плеча треножник, установил его посреди двора, укрепил ножки, потом водрузил сверху ящик камеры и привинтил. Пристегнув к каморе черный тряпичный рукав, он скинул с другого плеча висевший на веревке кожаный портфель, положил его под облепиху, а затем снял с себя пиджак. Момейли, Панджак и привратник изумленно следили за этими действиями. Фотограф снял очки, провел рукой по волосам, сунул на минутку голову в черный рукав и объявил:

— Я готов.

— Готов? — переспросил Момейли.

— Дай вам бог здоровья, — сказал привратник.

— Ну, где же она? — спросил фотограф.

Привратник торопливо побежал в дом. Занавеска на одном из окон заколыхалась, и за стеклом показался отец Тамары. Он уминал здоровенный кусок сухой лепешки и радостно хихикал. Фотограф повернулся и, поглядев вниз, на Дандиль и гарнизон, заметил:

— Отличное место. Отсюда все вокруг видно.

Из дома вышли Мадам и привратник. Старуха была бледнее обычного и двигалась, согнувшись чуть ли не вдвое. Брови ее то и дело напряженно сходились у переносицы, и по всему было видно, что ее мучает боль. Она села у порога и повернулась к Панджаку.

— Привели?

— Да, да, — нетерпеливо ответил Панджак. — Зови ее.

— Тамара! Милая! Иди сюда! — крикнула Мадам.

— Что вам, матушка? — донесся из дома голос Тамары.

— Иди сюда, милая! Иди! Сейчас мы тебя, красавицу, фотографировать будем! — крикнула Мадам.

Тамара, смеясь, вышла во двор. На ней были красная юбка и белая блузка. Волосы были уложены в высокую прическу, украшенную большой розой. В руках девушка держала букет. Туфли на высоких каблуках с перемычками на подъеме подчеркивали линии голых ног. Она поглядела сначала на фотографа, потом на Панджака и Момейли, засмеялась и спросила фотографа:

— Как мне встать?

— Стой, как стоишь, — ответил фотограф.

— Матушка пусть тоже рядом встанет, — сказала Тамара. — Ты нас вдвоем сними.

Старуха, сидевшая на земле, держась за край ступеньки, вздохнула:

— Да что ты, милая. Кому нужна моя фотография. Пусть тебя одну снимут.

Привратник принес табуретку и поставил ее на плоский камень под окном. Тамара села на табуретку. Фотограф подошел и переставил табуретку. Тамара снова уселась. Фотограф встал за камерой, согнулся и сунул голову в черный рукав. Потом он поднял руку вверх, показывая, чтобы Тамара не шевелилась. Неожиданно Тамара громко рассмеялась и крикнула:

— А это еще кто такие? Откуда они взялись?

Потом испуганно вскочила с табуретки. Фотограф вынырнул из черного рукава и обернулся. Мадам, Панджак, Момейли и привратник тоже обернулись. Вокруг на стенах сидели на корточках оборванные, чумазые и растрепанные дандильцы и во все глаза следили за тем, что происходит во дворе Мадам.

Вечером Панджак и Момейли отправились в дом к Биби, чтобы поговорить с Асадоллой. Асадолла лежал у жаровни и смешил рассказами стариков и старух, живших у Биби. Увидев Панджака и Момейли, он приподнялся.

— Какими судьбами? Уж не разыскиваете ли вы смиреннейшего из смиренных?

— Пришли с тобой поговорить, — сказал Панджак.

— В чем дело?

— Фотография готова.

Асадолла уселся поудобнее и весело потребовал:

— А ну дайте посмотреть!

Момейли открыл черный конверт, вынул из него фотографию Тамары и передал Асадолле. Сидевшие на корточках старики и старухи зашевелились и потянулись поближе к Асадолле. Биби с другого конца комнаты попросила:

— Когда посмотрите, дайте я тоже взгляну.

Причмокивая от удовольствия, Асадолла сказал:

— Надо же! Это что, и вправду ее карточка?

— А чего ж врать-то? — обиделся Момейли. — Ты разве фотографа не видел?

Асадолла сорвал с себя шапку, хлопнул ею о колено и снова водрузил на голову.

— Да она даже покрасивее иностранок, ей-богу! Вы только поглядите!

— Ты б ее живую увидел, не то бы еще сказал, — хвастливо заявил Панджак. — У нее такие глаза и брови — с ума сойти можно!

Асадолла, передавая фотографию Азиз-Хатун, со вздохом заметил:

— Жалко, что такую девушку в Дандиль затащили. Ей бы только захотеть, ее бы любой солидный человек замуж взял.

— Ты что же — хочешь нас куска хлеба лишить? — спросил Панджак.

— Это когда я у кого хлеб отбивал? — возмутился Асадолла. — Я просто девчонку хвалю.

— Ну и молодец, — сказал Панджак. — А мы с Момейли пришли к тебе, чтобы ты нас повел к тем американцам, про которых в прошлый раз говорил.

— Я что, я — пожалуйста! Только вы запомните: этот американец не чета нашим местным голодранцам. Чтобы его сюда зазвать, потратиться придется.

— Об этом не нам с тобой говорить. Мадам наверняка за труды тебе заплатит.

— Я не про себя. Я про американца. Их брат не то что мы. Они не нищие, не голодные. У них завсегда денег куры не клюют. Они их тратят, не считая, за все платят, только бы им приятно было. Но главное что? Главное — чтобы, когда он сюда придет, все здесь было, как ему нравится. А потому скупиться не следует. Вы сами подумайте, этот американец — всего-навсего старшина, а получает в три раза больше, чем наш начальник полиции. Ты зайди в гарнизон, посмотри, как он живет, — глазам своим не поверишь. Там все эти здоровые лбы перед ним навытяжку стоят. Ну вот, а теперь представьте себе, что такой большой человек пожелает к нам в Дандиль наведаться… Да ты понимаешь, как потом в Дандиле дела в гору пойдут? Вы же все будете как сыр в масле кататься. Но вот только как его сюда пригласишь, а? Грязь-то здесь какая!.. Думаешь, можно его сюда вечером привести, в темноте? Нет, они к такому не привычные. У них в стране что днем, что ночью — одинаково. Даже наоборот — ночью светлее, чем днем, во! Я фотографию ихнего города видел. Дома все стеклянные, а улицы блестят, что хрусталь!.. И банки… ну прямо банк к банку лепится, и в каждом денег полным-полно. Они не то что мы, нищие. У каждого своя машина, а девки ихние, шлюхи которые, по четыре-пять часов в день в парикмахерских просиживают, марафет наводят. И вот такого-то человека вы собираетесь в Дандиль привести?! Что ж, у нас, как ни говори, тоже своя гордость есть. Нужно будет весь этот мусор и грязь собрать, подмести все, прибрать как следует, чтобы вонь наша ему в нос не шибала. Вазы с цветами кое-где поставить придется, чтобы он сердцем помягчал. А канаву, что посреди улицы, досками перекрыть надо, чтоб американцу не пришлось прыгать со стенки Аймамочки, а оттуда задами до Мадаминого дома добираться. Семь-восемь фонарей повесить, чтобы парень видел, что у него под ногами. Это же все не трудно, можно устроить. А кроме того, у них еще привычка есть: когда они женщину берут, то с ней и ужинают, и спиртное пьют. Так что придется Мадам подумать и об ужине приличном, и о заграничной выпивке.

— Постой, дорогой, — прервал его Момейли, — сколько ж он заплатит, что мы ради этого в лепешку расшибаться должны?

— Что до денег, тут уж ты не беспокойся. Главное — уважить его, ублажить. Если не сумеете уважить, сами увидите — повернется он и уйдет, а мне же еще и отдуваться придется.

— А как его уважить-то? — спросил Момейли.

— Угощение мы приготовим, девушка у нас — красотка, первый сорт. Чего ему еще надо? — подхватил Панджак.

Панджак, за ним Биби и Азиз-Хатун, а потом и сидевшие вокруг старики и старухи засмеялись.

— Я не шучу, Панджак, — сказал Асадолла. — Ты это запомни. Вот сейчас ты тут смеешься мне в лицо, а я терплю. Но не дай тебе бог при нем засмеяться! И другим скажи, чтобы воли себе не давали.

— А если я засмеюсь при нем, что будет? — спросил Момейли.

— Что будет? — переспросил Асадолла. — Да если он обозлится, он весь Дандиль подожжет! Ты что, иностранцев не знаешь?

— Ох ты ж, господи! — выдохнул Панджак. — Слушай, Момейли, на черта нам с тобой этот иностранный благодетель сдался!

— Как знаете, — сказал Асадолла. — Я ведь не настаиваю. Одно скажу: никто другой так, как этот парень, сорить деньгами здесь не будет… Вы, значит, не хотите один-единственный вечер на пользу делу употребить? Чудаки вы, честное слово!

— Эх, милый, какое такое дело? О чем это ты говоришь? — рассердился Момейли. — Мы ведь не где-нибудь живем, а в Дандиле. Какие тут дела? Здесь у всех только одно дело — кусок хлеба раздобыть, чтобы в животе не урчало да чтоб сил хватило собственные кости с места на место таскать.

— Золотые слова! — оживился Асадолла. — О том и говорим. Кусок хлеба всем пригодится, только ведь сам он с неба не свалится, для этого мозгами пошевелить надо, не так разве?

— Ладно, Асадолла, — сказал Панджак. — Если, говоришь, расходы окупятся, иди договаривайся со своим американцем, а я Мадам и Зейнала уговорю.

— Ну и осел же ты, Панджак, — заметил Асадолла. — Ты мне не веришь, что ли? Да если мне не верить, кому же тогда верить?

Биби рассмеялась:

— Ишь куда загнул!

Все засмеялись, но тотчас притихли: с улицы донесся странный крик.

— Посмотрите-ка, что там такое, — попросила Биби из своего угла.

Азиз-Хатун поднялась и открыла дверь. Из развалин Аймамочки снова раздался вопль: кричала старая сова.

Старики и старухи в ужасе поднялись на ноги. Испуганная Биби, опираясь на костыли, встала и вынула из сундука Коран и зеркало. Все высыпали на площадь и медленно побрели к развалинам. Из окошка чайханы высунулся Дед. Он посмотрел на Панджака, Момейли и сторожа Асадоллу, стоявших у дома Биби, и, проворчав: «Опять началось», отошел от окна.

Старухи встали в кружок вокруг дерева, которое росло за колодцем. Сова, прятавшаяся где-то в листве между ветвями, то и дело оглашала тишину громким хохотом, переходящим в завывания. Азиз-Хатун высунулась из-за полуобвалившейся стены и позвала Панджака и Момейли. Они подошли к ней.

— Пройдите по домам, скажите, чтобы никто лампы не зажигал, — приказала Азиз-Хатун.

Панджак и Момейли, подойдя к Асадолле, сказали:

— Сейчас вернемся.

Асадолла уселся на приступку у чайханы, а Панджак и Момейли торопливо зашагали по улочке, стуча в двери домов и предупреждая, чтобы никто не зажигал свет. Старухи, окружившие дерево у колодца, уже собрались показать сове Коран и зеркало, как вдруг Биби вскрикнула:

— Глядите-ка!

Все обернулись и посмотрели в ту сторону, куда она показывала. Над дверью дома Мадам ярко горел большой фонарь.

Перед заходом солнца Зейнал отвел Кешмата, отца Тамары и детвору в развалины Аймамочки. Момейли, привратник и Мадам прикрыли досками грязную канаву, как следует подмели и побрызгали водой пыльную улочку. Дед сидел на камне у чайханы и зажигал стоявшие перед ним в ряд керосиновые лампы. Панджак, подвернув штаны, бегал по поселку и со смехом парами развешивал лампы над дверями домишек и на перекрестках. Биби и Азиз-Хатун сидели на пороге у дома Биби и объясняли редким клиентам, забредавшим в Дандиль, что происходит. В доме у Мадам все было вычищено и прибрано. Занавески на окнах раздвинули, и из окон лился на улицу свет. На стене, окружавшей двор, и по обе стороны крыльца разместили горшки с геранью. В коридоре поставили квадратный столик, на нем возвышался граммофон, который Асадолла принес из полицейского участка. Посреди двора тоже стоял стол и два стула — один напротив другого. Мадам сидела у двери, пила настой из черенков черешни и поглядывала то на Дандиль, то на гарнизон. Время от времени старуха подымалась, выходила со двора и мочилась в канаву у соседней развалюхи. От запаха мочи и крови у нее кружилась голова… Тамара сходила в парикмахерскую, положила на веки зеленые тени, воткнула в прическу крупную белую розу, надела свои туфли на высоких каблуках с перемычками и красную комбинацию. Девушка суетилась, бесцельно расхаживала из комнаты в комнату, ставила и снимала пластинки, подходила к зеркалу, оглядывала себя, вытирала платком краешки глаз и уголки губ. Привратник надел ботинки, сменил галстук и сейчас сторожил комнату, где было приготовлено угощение и вино. Как только на улице раздавался лай собак, привратник торопливо выбегал на крыльцо и кричал: «Тихо! Тихо!»

Едва стемнело, жители Дандиля вышли из домишек и собрались кучками. Панджак и Момейли, закончив свои дела, перебрались через груду мусора у дома Биби и скрылись вдали. Зейнал, развлекавший ребятишек у Аймамочки, выбрался из развалин и направился к чайхане. Дед сидел на приступке и курил кальян. Увидев Зейнала, Биби крикнула:

— Эй, Зейнал, когда же пожалует этот иностранный кобель?

— А тебе-то что? Он ведь не с тобой спать собирается!

— Известное дело. С твоей девочкой уляжется, — огрызнулась Биби.

С кучи мусора на площадь спустился Асадолла. Вытерев со лба пот, он спросил Зейнала:

— Еще не приходил?

— Нет, — ответил Зейнал. — Панджак с Момейли пошли на дорогу встречать его.

Асадолла обвел взглядом площадь.

— А эти все откуда набежали?

— Они в Дандиле постоянные клиенты. Застряли сейчас, хотят поглядеть.

— Как бы мне их отсюда спровадить? — вслух подумал Асадолла.

— Не связывайся ты с ними — расшумятся, — сказал Зейнал. — Пусть себе смотрят, подумаешь!

Асадолла сел рядом с Зейналом и попросил Деда:

— Отложи-ка свой кальян, принеси чаю.

— Сегодня я выходной, — ответил Дед.

— Как так? — удивился Асадолла.

Дед затянулся, а потом объяснил:

— Поглядеть охота.

Асадолла рассердился:

— Ну и осел же ты, Дед. Подумаешь, делов: прилет человек дурь из себя выпустить, а ты из-за этого уже и чайхану закрыл.

— А я хочу поглядеть, как он придет, — посмеиваясь, настаивал Дед.

— Как все сюда приходят, так и он придет. На двух ногах, — раздраженно сказал Асадолла. — Моли бога, чтоб он тебя хоть под старость разумом наделил.

Взошла луна. Со всех сторон на площадь стекались люди. Они шли сюда с шоссе, спускались с высоких куч мусора, выходили из развалившихся хибарок. Вокруг чайханы толпились рабочие и грузчики с железной дороги в форменных фуражках. Пришедшие раньше усаживались на землю и, как только на площади появлялся вновь прибывший, кричали: «А вот и он!» — и разражались смехом. Несколько уличных торговцев продавали с лотков лепешки, печенье, пепси-колу, дуг[3] и жевательную резинку. Женщины громко окликали друг друга и на чем свет стоит поносили Мадам и американцев. Народу на площади все прибавлялось, подходили новенькие и, найдя свободное место, усаживались.

— Послушай, Асадолла, а откуда они все узнали? — спросил Зейнал.

— Я почем знаю? Эти подлецы любую новость мигом узнают. А если их шугануть, так они все тут вверх дном перевернут.

Со всех сторон выли гудки машин, подъезжающих по бездорожью к Дандилю, из темноты доносился гомон и обрывки разговоров людей, стекавшихся на площадь. Асадолла, вскочив на ноги, громкой руганью разгонял норовивших усесться прямо посреди дороги. Еще через несколько минут заняты были даже крыши Дандиля.

— Может, сходить сказать начальнику? — повернулся Асадолла к Зейналу.

— А где ты его сейчас найдешь? Да и какая с этого польза?

— Главное, чтоб беспорядков не было.

— Если почуешь, что к тому идет, тогда уж и действуй.

— Вообще-то все должно обойтись. Чего они голыми руками сделают-то? — рассудил Асадолла.

Неожиданно все вокруг загалдели и, тотчас притихнув, поднялись на ноги, толкаясь и вытягивая шеи, уставились на площадь. Вдали показались Панджак и Момейли. Между ними, пошатываясь, шагал американец, тучный крупный мужчина с большой головой, покрытой редкими волосами. Жир на толстой шее висел складками. В полумраке трудно было разглядеть американца как следует. На нем была рубашка с открытым воротом и короткие, обтягивающие ляжки штаны. Одной рукой он придерживал переброшенный через плечо легкий пиджак, а другой энергично размахивал, будто сражался с воздухом. В углу рта торчала сигарета. Он шагал, не обращая ни на кого внимания. Асадолла громко крикнул: «Это он!» — и бросился навстречу, придерживая висящий на боку пистолет. Подбежав к американцу, Асадолла остановился, щелкнул каблуками и вскинул руку вверх. Старшина посмотрел на Асадоллу, улыбнулся и пальцем сбил ему на затылок фуражку. Вокруг засмеялись и загалдели. Американец обернулся и оглядел площадь, вытянув шею, как обычно делают близорукие. Все притихли. Момейли взял фонарь, висевший перед чайханой, и, показывая американцу знаками, чтобы он следовал за ним, свернул вместе с Панджаком за угол. За ними двинулись Асадолла и Зейнал, а там уже потянулись из темноты и те, кто был на площади. Улочка заполнилась народом. Увидев приближавшуюся толпу, Мадам, сидевшая у двери дома, поднялась и кликнула привратника. Он подошел к ней, глянул вниз и кивнул:

— Ведут! — И размашисто побежал в глубину двора, выкрикивая на ходу: — Тамара-ханум! Тамара-ханум! Ведут его!

Тамара робко вышла на крыльцо и поглядела вниз на улицу. Потом посмотрела на Мадам:

— А эти, другие, кто? Зачем они все сюда идут?

— Вот уж не знаю, — ответила старуха.

— Я боюсь.

— Чего тебе бояться? Ничего плохого не будет.

Из-за дома донеслись детские голоса, и тотчас на стену соседней халупы вскарабкались несколько ребятишек и помогли забраться туда же Кешмату, а потом и отцу Тамары.

Мадам приказала привратнику:

— Близко их не подпускай!

Тамара ушла в дом. Привратник, размахивая палкой, выбежал на улицу. Ребятишки и Кешмат спрыгнули со стены и скрылись в развалинах, а отец Тамары съежился, поднял руки вверх и заплакал. Привратник крикнул ему:

— Только подойди сюда, башку тебе разобью! Стой и не рыпайся!

А толпа постепенно приближалась к дому Мадам. Впереди шли американец, Панджак, Момейли, Зейнал и Асадолла, а остальные потихоньку крались за ними. Подойдя к канаве, Зейнал дернул Панджака за руку:

— Деньги у него уже взяли?

— Он пока ничего не давал, — ответил Панджак.

— Да ты что?! — вскинулся на Зейнала Асадолла. — Боишься, удерет, не заплатив? Он ведь не то, что мы с тобой. Он — американец, культурный, а не нищий дикарь вроде нас.

Когда они подошли к дому Мадам, старуха поднялась и скрылась за дверью. Привратник настежь распахнул калитку.

— Нам тоже заходить? — спросил Зейнал.

— Мы с тобой не пойдем, — ответил Асадолла. — Он нас не знает. А Панджак и Момейли пусть заходят.

— Они там тоже не нужны, — рассудил Зейнал. — Девчонка сама справится. Она его язык понимает.

Подойдя к воротам, американец остановился, обернулся, поглядел на Панджака и Момейли и, засмеявшись, положил руку на плечо Панджаку. Он уже собрался войти во двор, как вдруг его взгляд упал на толпу. Несколько секунд он недоуменно смотрел на дандильцев, потом, неожиданно завопив, бросился в их сторону. Люди испуганно шарахнулись, а американец, хохоча во всю глотку, присел на корточки и, хлопая себя по коленям, заорал:

— Йо-хо-хо! Йо-хо-хо!

Толпа отступила в темноту и недовольно заворчала.

Американец проводил дандильцев удивленным взглядом, выпрямился и прошел во двор. Панджак и Момейли последовали за ним. Зейнал и Асадолла остались у ворот. Дандильцы вышли из темноты на свет и зашушукались. Асадолла повернулся к толпе, вытащил свой револьвер и шагнул вперед.

— Какого черта вам тут надо? А ну проваливайте! Чего вы к нему привязались?!

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул:

— Мы ему покажем! Он у нас узнает! Шкуру с него спустим!

Держа толпу под прицелом, Асадолла заявил:

— Пока я жив, никаких глупостей вам не позволю! Думаете, вас в этой стране кто-нибудь недосчитается?

В толпе раздались смешки. Низкорослый рабочий в широкополой шляпе, стоявший чуть впереди других, сказал:

— Это он верно говорит. Пока существуют такие, как он, ничего не сделаешь.

— Кому сказал, проваливайте! Стрелять буду! — крикнул Асадолла.

Какой-то худой мужчина язвительно бросил:

— Кишка тонка!

Дандильцы, посмеиваясь, разбрелись, и улица опустела. Затаившиеся у ворот Панджак и Момейли повернулись и посмотрели на американца. Тот разглядывал стол, на котором стояло блюдо с жареной курицей и несколько бутылок. Панджак подошел к дому, постучал в окошко. Дверь открылась, и на пороге появилась Тамара. Момейли толкнул американца в бок и показал ему на Тамару. Американец, похлопывая себя по заду, забормотал:

— Хелло… хелло, — и двинулся к Тамаре.

Панджак сделал знак Момейли, и они вышли со двора на улицу. Привратник закрыл за ними калитку. На улице Панджак и Момейли увидели отца Тамары. Старик сидел на земле и плакал.

— Ты посмотри только на этого старого хрыча! — сказал Момейли.

Панджак нагнулся, подхватил старика под мышки и усадил его на обломки стены. Потом Момейли и Панджак отправились на площадь. Там было пусто, но зато на крышах Дандиля расселись многочисленные зрители. Дед, снова открывший чайхану, высунулся из окошка:

— Эй, Панджак! Как там дела? Он уже начал?

Панджак и Момейли, не отвечая, прошли внутрь чайханы. Сидевший у самовара Асадолла спросил:

— Чего приперлись?

— Пьяный я. Здорово пьяный, — сказал Панджак.

— Подымайтесь, пойдем к Биби, — предложил Асадолла.

— У меня в кармане хоть шаром покати. Колотун меня бьет, — пробормотал Панджак, и его затрясло.

— Сегодня… сегодня можно и в долг, — сказал Асадолла. — Она тебе уважение окажет. Ты ведь теперь у нас будешь человеком денежным, солидным.

— Твоими бы устами… — вздохнул Момейли.

Панджак, Момейли и Асадолла поднялись и вышли из чайханы на улицу как раз в тот момент, когда зрители на крышах оживленно загудели.

— Чего там такое? — спросил Асадолла.

Сидевший на крыше чайханы Зейнал ответил:

— Они свет потушили. Видать, за дело взялись, — и довольно загоготал.

Рассвело. Панджак, Момейли, Зейнал и Дед сидели на приступке у чайханы. Калитка со двора Мадам открылась, и оттуда, громко смеясь, вышел американец. Вслед за ним появились Мадам и привратник.

По лицу американца было видно, что он уже успел протрезветь. Его тяжелые шаги гулко разносились по Дандилю, и люди начали выходить из домов, чтобы посмотреть, что будет дальше. Американец, посвистывая, свернул с улочки на площадь. Из гарнизона донеслись звуки трубы. Американец остановился, прислушался. Панджак и Момейли подошли ближе. Американец повернулся к ним, пальцем ткнул Панджака в подбородок и расхохотался. Момейли спросил у Мадам и привратника, остановившихся поодаль:

— Он рассчитался?

— Нет. Вроде как и не собирается вовсе, — ответила старуха.

Момейли ткнул Панджака локтем:

— Эй, Панджак. Он не заплатил! Слышишь?

Панджак обернулся и посмотрел на Мадам и привратника. Они, обессиленно присев на корточки, беспомощно развели руками и замотали головой, подтверждая слова Момейли.

Панджак приказал Момейли:

— Беги, скажи Асадолле!

Момейли скинул с ног шлепанцы, помчался к дому Биби, толкнул калитку и вбежал во двор. Американец зашел за чайхану, расстегнул штаны и, громко насвистывая, начал мочиться. На улице показались Момейли и Асадолла, за ними ковыляла Биби. Момейли, ухватив Асадоллу за руку, тащил его за собой силой. Они подошли к тому месту, где застыли в ожидании Мадам и привратник. Американец обернулся, поглядел на них, застегнулся и, не переставая свистеть, размашисто зашагал в сторону шоссе. Мадам, усевшись на землю, расплакалась. Привратник сел рядом и тоже захныкал. Панджак, сотрясаясь от бившей его дрожи, сказал:

— Асадолла! Асадолла! Ты нам не разрешил с ним о деньгах говорить, теперь сам ему скажи, чтобы платил. Мы разве виноваты, что уважение к нему проявили и задаток не потребовали?.. Это ведь ты сказал, что он обидится… Иди скажи ему, чтобы заплатил!

Асадолла, отходя подальше, ответил:

— Нет, Панджак. Ему ничего такого не скажешь. Нельзя с него деньги требовать. Он ведь не то, что я или ты. Он — американец. Если ему что не понравится, если он осерчает, весь Дандиль вверх дном перевернет, всех нас тут перережет!

Перевод А. Михалева.

ПОЖАР

Когда Мохаммад-Али выкатили из палаты, ожидавшие его в коридоре младшие братья Мохаммад-Хасан, Мохаммад-Хосейн и Мохаммад-Реза от радости заплакали. Врач, худой старик с мятым морщинистым лбом и большими глазами, подошел к ним и укоризненно зацокал языком — дескать, не следует подымать шум и тревожить других больных. Мохаммад-Али сидел в кресле-каталке, вытянув вперед закованные в гипс ноги, похожие на обломки колонны и совсем не вязавшиеся с его исхудавшим телом. Толкавшие кресло санитары остановились посреди коридора, и три брата медленно подошли к каталке. Старший брат равнодушно улыбнулся им.

Врач сказал:

— Ну что ж, раз вы меня не слушаете и хотите забрать его домой, воля ваша. Только учтите, больному сейчас требуется тщательный уход. Ноги у него еще не двигаются; пока он поправится и начнет ходить сам, пройдет немало времени, а чтобы он быстрее пошел на поправку, необходимы особое внимание и забота. В общем, мы считаем, что, пока не снят гипс, ему лучше оставаться в больнице. Уход за больным дома — дело хлопотное.

— Конечно, хлопотное, доктор, — согласился Мохаммад-Хасан. — Но видит бог, мы на все готовы.

— Я говорю об уходе именно за таким больным, — продолжал врач. — Каждый день нужно будет несколько раз присыпать ему тальком спину и делать массаж, чтобы не было пролежней, выносить на свежий воздух, заставлять двигаться, а в домашних условиях это очень трудно.

— Мы сделаем все, что нужно, доктор, — сказал Мохаммад-Хосейн. — Если сами не справимся, сиделку найдем. Слава богу, дела у нас идут хорошо, концы с концами сводим.

— Воля ваша, — повторил врач. — Но если бы он остался в больнице, это пошло бы ему только на пользу.

— Доктор, — вступил в разговор Мохаммад-Реза, — по правде говоря, мы уже по нему истосковались. Что тут скрывать! У нас дома будто траур — и днем и ночью. Сестры вопросами донимают, всё спрашивают, когда он домой вернется. И ничем их не успокоить. Только и знают, что плачут и причитают. В нашей семье до сих пор никогда такого не случалось, чтобы человек средь бела дня из дому вышел и под машину попал. Господь смилостивился и снова нам его подарил. Конечно, благодаря вам, хорошим докторам… Никто и не надеялся, что он выживет.

— Ладно, ладно. Не забудьте, что раз в десять дней я должен его осматривать и проверять, не нарушено ли кровообращение.

— Вы уж позаботьтесь, доктор, — попросил Мохаммад-Хасан.

— Даст бог, — ответил врач и повернулся к больному.

Тот пожал ему руку:

— Господь да продлит ваши дни, доктор. Дай вам бог здоровья.

Мохаммад-Хасан, Мохаммад-Хосейн и Мохаммад-Реза вытерли слезы; доктор вернулся в палату. Санитары повезли кресло к лифту, а братья, от радости не зная, что делать, бестолково топтались на месте, подымая шум в коридоре.

— Что слышно дома?

— Дома? — переспросил Мохаммад-Хасан. — Дома праздник.

— Почему?

— Известно почему, — сказал Мохаммад-Хосейн. — Тебя ведь домой везем. Ты и не представляешь себе, что у нас творится. Все друзья и родные уже знают, что ты должен вернуться. Разийе и Марзийе со вчерашнего дня от радости голову потеряли.

Кресло подкатили к лифту, и санитар нажал кнопку вызова. Больной взглянул в окно больничного коридора. Над городом висела пелена черной пыли. Казалось, что под грязным колпаком гари и копоти неспешно пробуждается от дремы гигантский костер.

Мохаммад-Реза сказал:

— В общем, вчера мы дома все обсудили и решили, что, когда поправишься и начнешь ходить, надо будет справить тебе свадьбу. Ты ведь знаешь, кого мы тебе присмотрели?

— Как? Господин до сих пор не женат? — удивились санитары.

— И он не женат, и мы трое тоже не женаты, — ответил Мохаммад-Хасан.

— Почему же?

— Нас четверо братьев и две сестры, — объяснил Мохаммад-Хосейн. — Живем мы дружно и друг с другом расставаться не хотим.

Мохаммад-Реза добавил:

— Ну, а кроме того, нам пока что не до того было: работа и хлопоты все время отнимали. Жизнь надо было как следует наладить.

Дверь лифта открылась, и санитары ввезли кресло в кабину. Затем туда вошли братья. Дверь закрылась. Лифт пошел вниз, и больной схватился обеими руками за голову.

Мохаммад-Хасан сказал лифтеру:

— А нельзя ли помедленнее? У него голова кружится.

Лифтер, нахмурившись, ответил:

— Это от меня не зависит. А разве, по-вашему, он идет слишком быстро?

Санитар, нагнувшись к больному, посоветовал:

— Закройте глаза.

— При чем здесь глаза?! — раздраженно сказал Мохаммад-Хосейн.

Лифт дрогнул и остановился. Санитары открыли дверь и вытолкнули кресло в коридор.

— Я пойду подгоню машину к лестнице, — сказал Мохаммад-Реза и побежал во двор.

Санитары вывезли кресло на ступеньки входной лестницы. Выло прохладно. На клумбах цвели желтые и белые хризантемы. Больной спросил:

— Уже осень?

— Конечно, осень, — ответил Мохаммад-Хасан. — Разийе и Марзийе весь дом хризантемами уставили.

Мохаммад-Хосейн повернулся к санитарам:

— Вы тоже как следует потрудились. Господь вас не забудет.

Санитары молча усмехнулись. Из-за сосен и хризантем выкатил старый черный «шевроле» и подъехал прямо к ступенькам. Мохаммад-Хасан и Мохаммад-Хосейн направились к машине. Санитары подхватили больного под мышки.

— Будьте добры, поосторожней, — попросил Мохаммад-Хасан.

— Смотрите, чтоб он не упал, — добавил Мохаммад-Хосейн.

Мохаммад-Реза вылез из машины и предложил:

— Давайте я вам помогу.

— Не надо, — ответил санитар. — Отойдите в сторону и откройте дверцу машины.

Мохаммад-Реза открыл дверь «шевроле». Санитары подняли больного и понесли. Усевшийся первым Мохаммад-Хасан протянул руки вперед, взял больного под мышки и втащил в машину. Больной повернулся к санитарам:

— Благодарю вас. Большое спасибо.

Мохаммад-Хосейн достал из бумажника две ассигнации, протянул санитарам и устроился в машине рядом с больным братом. Мохаммад-Реза сел за руль. Машина тронулась и по дорожке между сосен и хризантем выехала за ворота больницы. На улицах было тихо; казалось, что у всех прохожих спокойное хорошее настроение.

— Включи-ка радио, — попросил Мохаммад-Хасан. — Пусть поиграют. Веселей будет.

Мохаммад-Хосейн повернулся к старшему брату:

— Ты как? Включить?

Старший брат ничего не ответил. Мохаммад-Реза включил радио и начал вертеть ручку настройки. Радио молчало. Мохаммад-Реза выключил приемник.

Разийе и Марзийе навели в доме чистоту, украсили комнаты хризантемами и сменили воду в бассейне во дворе. Они принесли горшки с цветами из оранжереи на крыше дома и расставили их на лестнице. Кровать для возвращающегося из больницы брата поставили в средней комнате, одна окно которой выходило во двор, а второе — на большой дровяной склад. Каждый день к складу непрерывно подъезжали грузовики, привозившие и увозившие дрова. Накануне вечером был устроен семейный совет, и после обстоятельного разговора больному отвели именно эту комнату, так как и ванна была рядом, и комната была солнечной, а кроме того, из окна можно было наблюдать за движением грузовиков, погрузкой и выгрузкой дров.

В доме царило оживление. Со двора неслось блеяние купленного три дня назад большого жертвенного барана, которого привязали к решетке склада. Рано утром пришел старый Салах. Марзийе дала ему иглу и нитки, и он уселся в углу двора латать рваные мешки. То и дело заходили соседки, приносили и уносили посуду, громко разговаривали, смеялись. Когда раздался гудок «шевроле», женщины гурьбой бросились к окнам. Разийе и Марзийе босиком, перепрыгивая через ступеньки, помчались вниз по лестнице и во дворе столкнулись с Мохаммад-Резой. Ухмыляясь, он крикнул им:

— Врачи его не отпустили.

— Ты что это такое говоришь? — удивилась Разийе. — Вчера ведь разрешили.

— Да врет он! — крикнула Марзийе. — Дай-ка погляжу. По глазам видно, что врет.

Сестры выбежали на улицу. Мохаммад-Реза пошел следом. Разийе увидела Мохаммад-Али, сидевшего между Мохаммад-Хасаном и Мохаммад-Хосейном. Мохаммад-Хосейн вышел из машины. Разийе, подбежав к «шевроле», потянулась к больному брату:

— Господи, господи, счастье-то какое!

Марзийе, отталкивая сестру, кричала:

— Подожди! Дай я его поцелую! Ой, умру сейчас!

Сидевший слева от больного Мохаммад-Хасан загородил брата рукой:

— Вы что?! Не трогайте его, не прикасайтесь! Осторожно! Вам говорят!

— Да ничего не случится, не бойся! Мы ему больно не сделаем.

Разийе и Марзийе по очереди расцеловали больного. Мохаммад-Реза пошел во двор и махнул рукой Салаху. Старик отвязал веревку от железной решетки склада и потащил барана к воротам. Большие глаза барана смотрели тревожно. Он пружинил ногами и, выпусти Салах веревку из рук, стрелой помчался бы прочь. Мохаммад-Реза подал знак. Салах связал барану передние ноги и дернул за веревку. Баран упал, и Салах уселся на него верхом. Разийе и Марзийе закрыли глаза руками. Салах пробормотал: «Бисмилла»[4] — и перерезал барану горло. На землю хлынула кровь.

— Слава аллаху! Слава аллаху! — произнес Мохаммад-Хосейн.

Садах поднял голову и засмеялся. Набежавшие с улицы дети и взрослые кольцом обступили баранью тушу и, нахмурившись, смотрели, как тугие нити крови расползаются в разные стороны, замедляют ход, густеют и останавливаются. Покрытые шерстью веки барана постепенно подымались, обнажая побелевшие зрачки

К вечеру новость облетела всех родственников, и они собрались в доме братьев на жертвенного барашка. Каждый принес по корзине цветов и коробке сладостей. Разийе без конца бегала от ворот к лестнице, принимала цветы, и, так как все комнаты и коридоры были уже заполнены горшками и корзинами, она торопливо поднималась на крышу дома и ставила цветы в небольшую застекленную оранжерею, прикрытую сверху куском брезента. На крыше соседнего дома тоже была маленькая оранжерея с несколькими горшками герани и деревянными ящиками, в которых цвели белые хризантемы. Потолок оранжереи не был накрыт брезентом, и каждый раз, как Разийе поднималась на крышу с новой корзиной, она поглядывала на соседские цветы и мысленно отмечала, что от жаркого осеннего солнца они повяли. Даже на крыше было слышно, как в комнатах шумно разговаривают. Особенно выделялся голос Марзийе, суетившейся в коридоре. Она принимала коробки со сладостями, громко здоровалась и звонко целовала новых гостей. Больной лежал у себя в комнате и, когда кто-нибудь заглядывал к нему, улыбался. Его лоб то и дело покрывался холодной испариной. Рядом сидел раздраженный и угрюмый Мохаммад-Реза и белым полотенцем вытирал пот со лба брата. Салах соорудил на камнях напротив окон большой костер и нанизывал на шампуры здоровые куски баранины, обваленные в луке. Когда все гости собрались, к ним обратился старший из родственников — дядюшка братьев, сидевший, перебирая крупные четки.

— Слава всевышнему! Благодарение аллаху — все обошлось хорошо. Бог свидетель, все это время, пока Мохаммад-Али лежал в больнице, не было у меня ни минуты покоя. Да и не я один — все мы молились о благополучном исходе, и вот наконец Мохаммад-Али вернулся к нам. В таких-то вот обстоятельствах люди и узнают цену друг другу, цену своим родственникам, братьям и сестрам. Пока человек жив-здоров, все ему друзья, все его любят. А вот, не дай бог, сляжет он, тогда и становится ясно, кто искренним был, а кто притворялся. Но несчастье, случившееся с Мохаммад-Али, показало, что в этой семье дружба и привязанность настоящие. Все здесь любят друг друга. Я нигде не встречал такой теплоты между людьми, как в вашей семье. Разийе и Марзийе все глаза проплакали. Мохаммад-Хасан, Мохаммад-Реза и Мохаммад-Хосейн от горя дела забросили, дождаться не могли, когда брат домой вернется. Слава богу, вернулся, принес в дом радость. Даст бог, через несколько месяцев можно будет и о женитьбе его подумать.

— Даст бог, даст бог! — подхватили гости.

Со двора донесся чей-то смех. Все повернулись в ту сторону, а Марзийе вскрикнула:

— Это же тетушка Эффат пришла! И Эшрат с ней.

Услышав имя Эшрат, гости захлопали в ладоши и, посмеиваясь, закивали на дверь комнаты Мохаммад-Али. Разийе, перескакивая через ступеньки, выбежала во двор, повисла на шее у тетушки Эффат, и они расцеловались, а Эшрат отдала Разийе корзину с цветами. Подхватив корзину, Разийе сказала Эшрат:

— Он на поправку пошел. Увидит тебя, еще лучше ему станет. А ты-то как похорошела, господи!

Тетушка Эффат громко рассмеялась. Эшрат тоже заулыбалась. Втроем женщины поднялись по лестнице. Гостьи вошли в комнату, и там поднялся радостный гам. Разийе тем временем вприпрыжку побежала на крышу и открыла дверь в оранжерею. Там все уже было заставлено цветами и для новой корзины места не оставалось. Разийе опустила корзину на цементный порог и решила про себя: «Ночью все здесь передвину».

Закрывая дверь, она увидела, что хозяин соседнего дома вынес горшки и ящики из своей оранжереи и, расставив их на краю крыши, мрачно и с сожалением смотрит на увядшие цветы.

Спустя час все вышли во двор отведать шашлыка. Садах, сидя у костра, проворно крутил шампуры над раскаленными углями и куском толстого картона раздувал огонь. Гости, весело переговариваясь, ждали угощения. Как только очередная порция была готова, Марзийе снимала шампур с огня, посыпала мясо солью, заворачивала в лепешку и клала на тарелку, а тарелку передавала Эшрат, которая разносила шашлык гостям.

Возле костра поставили низкий стул, и дядюшка братьев уселся рядом с Салахом. На шампур нанизали самые мягкие куски. Дядюшка, приготовив тарелку и вилку, выжидал, пока его порция как следует прожарится. Тетушка Эффат два раза носила шашлык Мохаммад-Али, но он оба раза отказывался. Его мутило от запаха жирного мяса.

Мохаммад-Реза по-прежнему сидел возле больного. Иногда он поднимался, делал несколько шагов по комнате, выглядывал из окна во двор, потом снова возвращался к кровати и брал полотенце, чтобы обтереть лицо брату, но, убедившись, что в этом нет нужды, клал полотенце на место.

— Ты тоже иди во двор, — сказал Мохаммад-Али.

— Нет, я не пойду.

— Почему?

— Ты тогда один останешься.

— Ну и что. Ничего не случится. Мне неприятно, когда со мной так носятся.

Мохаммад-Реза ничего не ответил, встал и включил свет. Мохаммад-Али прикрыл глаза рукой.

— Выключи свет. Он ведь тебе не нужен?

— Нет, — ответил Мохаммад-Реза, выключил свет и посмотрел на больного, безразлично лежавшего в постели, покорно отдавая себя ночной темноте.

— Ты не в настроении?

— Да нет, просто устал.

— В больнице спокойнее было, чем дома?

— Не то что спокойней, но… в общем…

— Что «в общем»?

— Там тише было, шуму меньше.

— Ну, сегодняшний день ты не считай. Сегодня все пришли тебя повидать. Если бы они не пришли, мы бы огорчились. А с завтрашнего дня все войдет в свою колею, и ты сможешь спокойно отдыхать. Наверняка ведь тебе в больнице надоело. А здесь — мы, Разийе и Марзийе. Тебя будут навещать. Эшрат будет заходить. И потом, ты здесь можешь вести себя как хочешь. Хочешь — посидишь, хочешь — встанешь, в другое место пересядешь. А разве домашнюю еду сравнишь с больничной?! Понятно, что тебе сейчас все равно, но нам-то не все равно. Ты должен как следует есть, поправляться, и, глядишь, болезнь от тебя отстанет.

— Это все так, — вяло ответил Мохаммад-Али.

— Да и понимаешь: как мы могли жить спокойно, пока ты в больнице оставался?! Ей-богу, все очень волновались, а сейчас посмотри, как довольны. Ишь расшумелись!

Мохаммад-Реза показал рукой на окно, из-за которого несся со двора смех и слышались голоса Разийе и Марзийе, поминутно покрикивавших на Салаха и угощавших гостей.

— Да ты ступай к ним, — сказал Мохаммад-Али.

— Но ведь…

— Иди, иди, ничего не случится.

Мохаммад-Реза поспешил во двор, а Мохаммад-Али повернулся на другой бок и уставился на дровяной склад.

А среди ночи дровяной склад загорелся. Первыми заметили пожар проходившие мимо три подвыпивших балаганных актера. Алое пламя бархатным холмом поднималось за домами, раскалывая мрак и устремляясь вверх. Актеры подошли ближе. Одна за другой распахивались двери, и на улицу выбегали испуганные, оторопевшие люди. Мужчины выскакивали в нижнем белье, женщины — обмотавшись простынями. В соседних со складом домах еще ни о чем не подозревали, когда на улице раздались крики толпы. Один из актеров спросил:

— А что, там никто не живет?

Он не успел услышать ответ, как толпа бросилась к спящим домам и заколотила кулаками в двери. Из-за дверей послышался шум, и на улицу выскочили застигнутые врасплох люда. Позже всех открылась дверь в доме братьев, и оттуда в панике выбежали Разийе и Марзийе, а за ними три брата.

Актер спросил Мохаммад-Резу:

— Что там за вашим домом? Кто там живет?

— Там дровяной склад, — закричал Мохаммад-Реза. — Пожа-а-р! Ой, пожа-а-р! Горим!

Разийе и Марзийе завизжали. Братья отошли подальше, чтобы как следует разглядеть пожар. От бревен отскакивали горящие щепки и, крутясь, разлетались во все стороны, взмывая над деревьями и проводами.

Кто-то из актеров закричал:

— Эй, закрывайте окна, иначе все дома загорятся!

Люди бросились в дома, и улица опустела. Над оранжереей братьев мерно колыхался брезентовый навес. Оранжерея пламенела, как раскаленный горн. Разийе и Марзийе повалились на землю и, вопя, били себя в грудь и рвали волосы. Актеры, чтобы найти центр пожара, свернули в соседний переулок. Хлопали затворявшиеся в спешке окна, по улице метались растерянные люди. Огромное пламя росло, как медленно раскрываемый зонт, окаймленный бахромой, постепенно нависающей над новыми и новыми домами. Братья сбросили оцепенение и кинулись во двор. Спавший у склада Салах проснулся, подхватил все, что при нем было, выскочил на улицу и затерялся в толпе.

— Что же нам делать? — спросил Мохаммад-Хасан.

— Сейчас все вокруг загорится, — пробормотал Мохаммад-Хосейн.

— Вы что же, так и будете стоять и смотреть?! — закричал Мохаммад-Реза. — От нашего добра вот-вот одни угли останутся.

И они втроем побежали к дому, открыли дверь и скрылись в коридоре. Разийе и Марзийе завопили громче.

На улице собралась большая толпа. Женщин было больше, чем мужчин. Все они были в ночных рубашках, босиком. Все были испуганы. Те, чьи дома стояли в стороне от пожара, не скрывали радости.

Снова появились актеры. Каждый держал в руках по большой доске. Тяжело дыша, они кричали:

— Вызовите пожарных! Позвоните по телефону! Пусть объявят тревогу! Тревога! Очень сильный пожар!

Несколько человек бросились в дома, а актеры скрылись в узком переулке. Разийе и Марзийе стояли у ворот, били себя в грудь и истошно кричали:

— Мохаммад-Али! Мохаммад-Али! Мохаммад-Али!

Из двора показались трое братьев. Они, надрываясь, пытались вытащить на улицу тяжеленный кованый сундук. Гул пожара заглушал бормотание и крики толпы. С неба сыпались искры, и люди прикрывали головы руками. Откуда-то вновь вынырнули актеры. Они выбежали на середину улицы с криком:

— Срывайте провода! Проводку срывайте! Очень опасно! Опасно!

Люди принялись суматошно вытаскивать домашний скарб из ближайших к пожару зданий и сваливали вещи в кучу.

Двери домов были распахнуты настежь. Повсюду валялись ковры, столы, стулья, постельное белье. Люди хватали, что под руку попадется, и тащили неизвестно куда. Какой-то обезумевший от страха мужчина, держа в одной руке сахарницу, а другой подхватив под мышку старую детскую люльку, крутился на месте и сыпал ругательствами.

Разийе и Марзийе забежали во двор, снова выскочили на улицу и, обессиленные, сели на землю. Братья вытащили сундук за ворота. Разийе и Марзийе кинулись к ним с криком:

— Мохаммад-Али! Мохаммад-Али в доме остался! Он там, там!

Когда братья поняли, в чем дело, они с воплем оглянулись на дом. Отражение красных языков пламени плясало в окнах комнаты больного и озаряло весь двор.

Из соседней улочки опять вынырнули трое актеров. Они кричали:

— Освобождайте дома! Детей не забудьте, малышей! Стариков, больных не забудьте! Кошек, собак!

Высокий актер вбежал во двор братьев и деревянной рогатиной отсоединил электропровод от счетчика. Во дворе стало темно. Актер вернулся на улицу и вместе со своими спутниками исчез в темноте по другую сторону дороги.

Братья стояли, тесно прижавшись друг к другу.

— Что же делать? Что же делать?! — повторял Мохаммад-Хасан.

— Он сейчас сгорит. У него же ноги не ходят, он выйти не сможет, — сказал Мохаммад-Реза.

— Да придумайте же вы что-нибудь, пока до него огонь не добрался! Думайте, — взмолился Мохаммад-Хосейн.

— Надо его вытащить, — сказал Мохаммад-Хасан.

— Туда ведь не войти. Ты на огонь погляди! — вскрикнул Мохаммад-Реза.

И братья закричали:

— Мохаммад-Али! Мохаммад-Али! Мохаммад-Али!

Братьев окружила толпа. Все ошеломленно уставились на дома, где уже не было ни души. Лишь на одной из крыш худой мужчина со шлангом в руке стоял лицом к лицу с огнем. Вода серебряной цепью летела из горла шланга, и огонь, несмотря на всю свою мощь, пугался человека и отступал назад.

Языки пламени лизали крышу дома братьев и тянулись к улице. Люди медленно отходили подальше от владений огня. Мохаммад-Реза и Мохаммад-Хасан закричали:

— На помощь! Помогите!

А сидевший на железном сундуке Мохаммад-Хосейн заплакал. Соседи увели к себе Разийе и Марзийе. Мохаммад-Реза повернулся к толпе:

— У нас там брат остался! Больной он. После операции. Помогите! Вытащите его оттуда! Вытащите его!

Взобравшись на песчаный бугор, Мохаммад-Хасан закричал:

— Что же вы стоите? Люди вы или нет? Там в огне безногий остался! Помогите ему!

Кое-кто хотел было подойти ближе, но огонь усилился. Высокий худой человек по-прежнему стоял на крыше, и пламя вилось вокруг него кольцами, но он не позволял огню погубить свою герань.

Толпа отступала от пожара. Мохаммад-Реза, протягивая руки, бежал за толпой:

— Почему вы уходите? Что же не поможете? Дом наш сгорел, вся жизнь прахом пошла! Там наш брат остался!

К нему присоединился Мохаммад-Хасан:

— Разве вы не мусульмане? Разве не понимаете? Человек горит, а вы стоите, глаза пялите!

Мохаммад-Хосейн поднялся с сундука и вошел в дом напротив. Он разыскал телефон, трясущимися пальцами набрал номер дядюшки и закричал:

— Дядя! Дядюшка! Пожар у нас! Дом горит! Мохаммад-Али в доме остался!

С другого конца провода отозвался голос дядюшки:

— Дом горит?! Как это горит?! Я-то что могу сделать? Мне и приехать не на чем. Вызывайте пожарных.

Мохаммад-Хосейн швырнул трубку на пол и, вылетев на улицу, догнал братьев.

Теперь они втроем бежали за толпой, умоляя, ругаясь и плача. Откуда-то возникли актеры. Они выскочили на улицу в изодранных в клочья рубахах, с обожженными лицами, очумевшие от дыма. Какой-то старик показал им на дом братьев. Густое багровое пламя уже спустилось по ступенькам с крыши и постепенно подбиралось к комнате больного. Актеры переглянулись, бросили на землю доски и кинулись навстречу огню по полыхающей лестнице. Сквозь шум пожара послышались гудки и сирены. Толпа пятилась от огня, а трое братьев, наступая на толпу, кричали:

— Подлецы проклятые! Сволочи! Что же вы уходите! Вы что, не люди? Бога у вас нет?! Ничего святого для вас нет! Жалкие трусы! Подлецы! Подлецы!

Перевод А. Михалева.

ЦЕРЕМОНИЯ ЗНАКОМСТВА

На собрании, посвященном знакомству господина Монтазера — нового генерального директора Архива Главного управления регистрации актов гражданского состояния — с начальниками отделов, господин Монтазер по заранее приготовленной бумажке прочитал:

— Уважаемые начальники отделов Архива Главного управления регистрации актов гражданского состояния! Пользуясь случаем, хочу привлечь ваше внимание к стоящим перед нами задачам. Без всякого предисловия должен сказать, господа, что прежние времена ушли безвозвратно. С насквозь прогнившими порядками, с бюрократией, отнимавшей у наших дорогих сограждан уйму времени и средств, покончено навсегда. Во всех инстанциях, проще говоря, во всех государственных учреждениях проводятся коренные реформы. Драгоценное время служащих не должно уходить на визирование ненужных бумаг и документов. Да, господа, наступили новые времена. Грандиозные мероприятия, осуществляемые во всех областях жизни, рождают в наших сердцах надежду, что и мы в ногу с другими народами мира идем по пути прогресса и процветания. Еще пятьдесят лет назад у нас не было ни одной дороги, пригодной для перевозки крупных грузов, а сегодня по Трансиранской железной дороге вас с полным комфортом доставят в любой уголок страны. В недавнем прошлом население было сплошь неграмотным — сегодня же наша молодежь изучает физику и химию в роскошных зданиях учебных заведений. По радио звучат мелодии в исполнении юных музыкантов. Одним словом, мы не можем не замечать, с какой неимоверной быстротой мы движемся по пути прогресса. Однако в нашем делопроизводстве все еще имеются недостатки. Служащие стараются уйти от ответственности, халатно относятся к исполнению обязанностей. Просители подчас пребывают в полнейшей растерянности. Вместо того чтобы постичь философию жизни, мы сидим и переписываем паспорта, заверяем копии свидетельств, ставим штамп «скончался». Почему? Этот вопрос должен задать себе любой патриот своей родины. Но где ответ? На мой взгляд, господа, пока дела находятся в руках людей старого поколения, истинного прогресса быть не может. Недопустимо, чтобы ответственные посты занимали семидесятилетние. Пока такой начальник отдела напялит очки, возьмет дрожащими пальцами ручку и обмакнет ее в чернила, жизнь человечества уже уйдет далеко вперед. Да-да, господа, в тот момент, пока вы почесываете нос, несколько тысяч человек успевают проститься с бренным миром, а еще несколько тысяч — появиться на свет. Необходимо, чтобы делопроизводством занимались здоровые, энергичные и молодые люди. Не поймите меня превратно. Говоря «молодые», я имею в виду не внешность или здоровье, а резвый ум.

Я горжусь тем, что беру бразды правления в свои руки, когда дела находятся в полном застое. Я полон намерений в кратчайший срок коренным образом изменить существующее положение. Отныне в наших отделах не должен толпиться народ. Просителей будем выпроваживать исключительно вежливо. Бумаги перестанут залеживаться на столах. Я дал указание благоустроить и украсить служебные помещения. Всем сотрудникам надлежит принять участие в генеральной уборке. Это отнюдь не трудно, господа! Сделаем все во имя прогресса и процветания! Именно в прогрессе секрет могущества передовых стран мира. Прогресс — верный путь борьбы с отсталостью и невежеством.

В заключение хочу сказать, что постараюсь оправдать возложенную на меня миссию и этим доказать свою искреннюю преданность интересам родины. Надеюсь, уважаемые начальники отделов не откажут мне в помощи в этом важном начинании. Ведь только в расчете на вашу поддержку я взвалил на свои плечи этот тяжкий груз. Уважаемые господа! Будем же верными слугами народа и государства, чтобы и после смерти о нас можно было сказать словами незабвенного Саади: «Да будет вечно живым тот, кто прожил с доброй славой!» За дело, господа, за дело!

Речь генерального директора была встречена бурными аплодисментами.

Начало смеркаться — то ли наступил вечер, то ли солнце заволокло тучей. Включили свет. Со столов разбежались насекомые. Писк испуганных мышей напоминал горестный смех старушек.

Слово взял начальник седьмого отдела Мир Карим Сейеди:

— Глубокоуважаемый господин генеральный директор! Мне выпала честь от лица присутствующих здесь сотрудников и от себя лично поблагодарить вас за доброжелательность и благие намерения. Ваши слова зажгли в наших сердцах факел надежды. Мы уверены, что под вашим руководством сможем достойным образом выполнить свой долг, успешно выдавая копии паспортов и аннулируя учетные карточки покойников. «Зачем морских бояться волн, когда сам Ной корабль ведет!»[5]

А через шесть месяцев во дворе Управления регистрации актов гражданского состояния на церемонии, посвященной знакомству начальников отделов с новым генеральным директором господином Гармсири, последний без бумажки заявил:

— Уважаемые начальники отделов! Я удостоен высокой чести изложить вам свою программу действий. Без всякого предисловия скажу, что прежние времена ушли безвозвратно. Сегодняшний мир — это мир действия. Нигде не любят неаккуратности и неразберихи. К сожалению, в вашем учреждении царят застой и равнодушие. Я ни в ком из вас не вижу огня и рвения. Папки с делами перебрасываются со стола на стол. Коридоры, служебные и подсобные помещения забиты документами. Кому принадлежит вся эта груда паспортов? Отважным жителям нашего шахрестана[6] или равнодушным покойникам? А может быть, вы выписали паспорта для архивных крыс? Пора положить конец этому разгильдяйству! Я уже дал указание приобрести для всех отделов печки для сжигания бумаг и полки для хранения нужных документов. Я распорядился покончить с неразберихой. При этом должен напомнить, что, лишь опираясь на вашу помощь, я смогу выполнить возложенную на меня сложнейшую задачу и оправдать доверие народа и государства.

После речи господина Гармсири, встреченной бурными аплодисментами, слово взял начальник седьмого отдела господин Мир Карим Сейеди:

— Глубокоуважаемый господин генеральный директор! Мне выпала честь от лица присутствующих здесь сотрудников и от себя лично поблагодарить вас за доброжелательность и благие намерения. Ваши слова зажгли в наших сердцах факел надежды. Мы уверены, что под вашим руководством сможем достойным образом выполнить свой долг, успешно выдавая копии паспортов и аннулируя учетные карточки покойников. «Зачем морских бояться волн, когда сам Ной корабль ведет!»

На церемонии, посвященной знакомству начальников с новым генеральным директором господином Аждари (церемония состоялась в актовом зале Управления регистрации актов гражданского состояния), последний, держа в руках крупную розу, сказал:

— Господа! Я прибыл к вам после длившегося несколько месяцев путешествия и уже успел глубоко изучить нужды учреждения. Я прекрасно представляю себе все ваши трудности. Отсутствие трудовой дисциплины, неразбериха, волокита — все это результат постоянной депрессии, в которой вы пребываете. В отличие от своих предшественников я не выражаю восторга в связи с назначением меня на пост генерального директора, и, хотя все вы старше меня, я питаю к вам поистине отцовские чувства. Да, господа, положение таково, что я должен пестовать каждого из вас, как собственного ребенка. Я уже отдал распоряжение украсить и благоустроить отделы, поставить для посетителей скамейки. В этой новой для меня сфере деятельности вся моя надежда на вас, господа! Давайте же вместе, как одна семья, устраним все стоящие перед нами преграды на пути к прогрессу и процветанию!

За окном блеснула молния, грянул гром и хлынул ливень. Слово взял начальник седьмого отдела Мир Карим Сейеди:

— Глубокоуважаемый господин генеральный директор! Мне выпала честь от лица присутствующих здесь сотрудников и от себя лично поблагодарить вас за доброжелательность и благие намерения. Ваши слова зажгли в наших сердцах факел надежды. Мы уверены, что под вашим руководством сможем достойным образом выполнить свой долг, успешно выдавая копии паспортов и аннулируя учетные карточки покойников. «Зачем морских бояться волн, когда сам Ной корабль ведет!»

Газеты писали, что пылкая речь господина Аждари даже вызвала у некоторых слезы, а начальник пятнадцатого отдела Мазлуми Ардакани, спускаясь по лестнице и тщетно пытаясь раскрыть свой старый зонт, воскликнул: «Вперед, к коренным преобразованиям!»

Перевод Дж. Дорри.