Способность любить

Глава 10

Артем Холодов

Возвращаюсь в комнату, едва себя контролируя. Не знаю, почему так вышел из себя. Ничего неожиданного отец мне не сказал. "Я люблю тебя", "Ты мне нужен" – эти слова из его уст для меня пустой звук. Почему я ему не верю? Возможно, потому что привязанность к другому человеку заставляет желать его близости. У меня же все мое детстао было ощущение, что я для него помеха, ненужный элемент в его картине мира. Вот не будет меня и все его сооружение, над которым он столько работал, будет функционировать так, как надо. А со мной... Нет. И теперь, сказав два предложения, он рассчитывает все исправить? Разве так бывает?

Сначала мне хочется схватить стул и расколошматить его об стол в комнате. Потом кажется, что в доме слишком жарко. Так жарко, что нечем дышать. Хватаю куртку и спешу на улицу. Холодный ноябрьский ветер бьет в лицо, остужая бурлящий внутри вулкан. За руль в таком состоянии не полезу, поэтому иду в сад. Света от окон и пары уличных фонарей хватает, чтобы скудно осветить темные стволы деревьев, переплетенные кустарники. Вдыхаю леденящий воздух, иду вглубь сада, шурша опавшей листвой. Почему– то это успокаивает. Чем дальше углубляюсь в пространство между деревьями, тем отчетливей становится навязчивый, мерный скрип.

Делаю еще несколько шагов и вижу девичью фигурку, раскачивающуюся на качелях. Без шапки и в расстегнутой куртке. Сашка. Хочу повернуть обратно, но быстро меняю решение и подхожу ближе. Полоска света падает ей на лицо, позволяя рассмотреть его во всех подробностях.

– Нос уже красный, – говорю и сам удивляюсь, как резко звучит голос, – Шапка где? И куртка почему расстегнута?

Она прекращает раскачиваться:

– А тебя разве это касается?

Хмыкаю:

– Заболеешь, еще и с тобой нянчиться.

– Не надо со мной нянчиться. Я не просила.

– Так и меня никто не спросит.

Пауза. Она ощупывает мое лицо серьезным взглядом.

– Артем, почему ты такой?

– Какой?

– Невыносимый!

– А сама какая?

Она спрыгивает с качелей, приближается и заглядывает мне в лицо.

– Какая же?

– Невыносимая. Тоже.

Теперь хмыкает Сашка.

– Я – нормальная. А ты ведешь себя, как вечно обиженный мальчик. Подумаешь, мама его бросила и папа не любил. Трагедия...

Против воли мои руки ложатся ей на плечи и встряхивают ее. Слегка.

– Подслушивала?

Гнев, улегшийся только что, разгорается с новой силой. Я встряхиваю ее еше раз. Сильнее.

– Нет! Слышала случайно... И...

Не знаю, что там она собирается сказать, но я сжимаю руки сильнее, кажется до боли, потому что она морщится.

– Случайно?! Что ты лезешь везде случайно? Кто тебе дал такое право?

Трепыхается, пытаясь вырваться. Конечно, у нее ни одного шанса. Но самоутверждаться за ее счет? Маленькая ведь...

– Пусти! Мне больно!

Разжимаю руки. Она потирает плечи ладошками.

Глаза горят, дышит тяжело.

– Я все равно скажу. Я действительно услышала случайно. И да, твой отец не подарок. Но он не бросил тебя! И пусть не умеет любить так, как тебе этого хочется. Но любит так, как умеет. А ты... Ты же уже не ребенок! И любишь ли своего отца хоть чуть– чуть? Или думаешь, что это только он должен тебе? А потом лучше уж поздно услышать, что тебя любят и ты нужен. Чем не услышать никогда. И никто не придет и не скажет этого. Просто некому.

Гнев проходит. Неожиданно. Словно его, как воздушный шарик, проткнули иголкой. И он сдулся, оставив после себя жалкий, помятый лоскут.

– Высказалась, борец за справедливость? – мой голос звучит на удивление ровно.

Девочка вдруг отводит взгляд в сторону. Как будто ей неловко.

– Извини. Не надо было лезть. Ты прав.

– Домой иди. Замерзла вся.

Она разворачивается и бредет по тропинке, зацепляя специально опавшую листву.

Потом останавливается и зовет меня:

– Пойдем вместе. Холодно.

Странная девочка.

– Ступай, Саш. Я подышу чуть и приду.

Оставшись один, смотрю в небо, где в разрывах между облаками видны звезды. Мысли текут лениво. Кто мы? И зачем мы здесь?

Когда окончательно замерзаю, иду обратно в дом. Там уже тихо. На кухне завариваю горячий чай, пью его, глядя то в окно, то на обстановку кухни. Уютно. До последней салфетки подобрано тем, кто умеет любить. И дарить свою любовь окружающим. Может, и мы с отцом сможем научиться?

Засыпаю поздно. Просыпаюсь от того, что меня встряхивают за плечо.

– Артем! Пора на выписку, – слышу голос отца.

– Я проспал? – сонно бормочу в ответ.

Он, кажется, меня не слышит.

– Вставай! Полина с Сашей уже готовы.

– Пять минут, – бормочу я.

Слышу, как он выходит и распахиваю глаза. Обеими ладонями тру лицо, пытаясь прогнать сон. Потом встаю с кровати. Вместо пяти минут на сборы у меня уходит пятнадцать, но если не хотели ехать без меня, могли бы разбудить раньше. Выхожу в гостиную, здесь пакеты, сумки, торты, цветы, шары. И суета. А ещё улыбающаяся Полина. Давно ее такой не видел.

– Наконец– то! – восклицает отец, – Давайте быстрей.

Время и правда поджимает. Рассаживаемся по автомобилям, едем к роддому.

Здесь полно таких же, как мы. Причем наша процессия еще не самая большая. Такое впечатление, что некоторые собрали людей, чтобы отгулять свадьбу, а не забрать ребенка из родильного отделения.

Отец с Полиной уходят в приемный покой с частью вещей. Когда они возвращаются, то начинает съемку приглашенный фотограф, рассовывая участникам цветы и шары. А я почти жалею, что не остался дома. В какой– то момент у меня в руках оказывается пакет с шампанским и связка тортов. У отца – букет, который должны бы нести носильщики.

– Пап, с цветами ты перестарался. Олеся не донесет.

– Вижу. Ладно, сейчас что– нибудь придумаю.

– Не надо. Пора уже.

Мы проходим в помещение, куда приводят тех, кого выписывают.

К нам уже торопится пухлая медсестра. Букет оказывается на столе, потому что Олеси еще не видно. Медсестра отточенным движением передает отцу розовый сверток. Я избавляюсь от шампанского и тортов. И заглядываю ему через плечо.

– Точно наша? – спрашиваю.

И, встретившись глазами с синим взглядом, сверкающим на серьезном детском личике, понимаю – да, эта точно наша.

Артем Холодов

Развить мысль мне не удается, появляется Олеся, кулек в руках у отца принимается подозрительно кряхтеть. Она плакать собралась?

– Привет! – отец тянется, целует Олесю в щеку.

Та наклоняется к свертку, улыбается дочке, потом отцу.

– Здравствуй, Артем, – не обходит вниманием и меня.

– Здравствуйте! – отвечаю, но чувствую себя лишним.

– Поехали, – командует старший Холодов, – Артем, цветы забери. Пожалуйста.

Кошусь на веник, но беру. Похоже, носильщиком буду я.

На пороге роддома нас всех фотографируют. Шары взмывают в небо. И мы едем домой. К счастью, уже без фотографа, что позволяет мне выдохнуть.

Дома суета продолжается. Девчонки принимаются курлыкать над малышкой, которую достали из свертка и положили в гостиной. Одетая в сиреневый комбензончик, девочка дрыгает ручками и ножками, хлопает глазками, но молчит.

Саша, с надеждой глядя на Олесю, спрашивает:

– А можно мне ее подержать? Я умею.

Олеся тихонько смеется:

– Можно, конечно.

Саша берет на руки ребенка, придерживая головку. Как не страшно– то? Сестра же микроскопическая. Сестра... Это слово в связи со мной кажется неуместным. Я все время был один. В единственном экземпляре. Наследник Владислава Холодова.

Задумавшись, пропускаю момент, когда Саша приближается ко мне. Не знаю, почему не почувствовал подвоха сразу.

– А кто это у нас здесь? – воркует она с ребенком, – А это старший братик. Страшный старший братик. К кому сейчас пойдет на ручки Есенька?

И даже не осознаю, как Сашка это сделала, но оказываюсь с грудным ребенком на руках. Ужас какой– то!

– Не бойся! – распоряжается вторая Смирнова, – Держи головку. Вот так.

Она поправляет мою руку под головой сестры.

– У младенцев слабые мышцы и держать сами голову она не могут, – объясняет она как ни в чем не бывало, усердно не замечая моего гневного взгляда.

– Ты что делаешь? Зачем мне ее впихнула? А если уроню? – шиплю я на Сашку, чтобы остальные не слышали.

– Не уронишь. Я в тебя верю.

Ребенок начинает шевелиться, а у меня душа в пятки уходит. Так и кажется, что сейчас девочка выскользнет из моих рук. Инстиктивно прижимаю ее ближе. И замираю, охваченный каким– то странным ощущением. Малышка смотрит на меня серьезно. Даже строго. Я таращусь на нее, не зная, что делать дальше. Она хмурится, открывает ротик. Раздается первый писк. Качаю ее. Так до меня делала Саша. Когда я успел это заметить, сам не знаю.

– Эй, эй, эй. Есь, не вздумай реветь! Ты же умная девочка, да?

Сестра то ли отвлеченная звуком моего голоса, то ли передумав плакать, закрывает ротик. А потом неожиданно зевает.

Ловлю себя на том, что улыбаюсь. Вот я докатился. Уже детей нянчу. Дальше что будет?

Хотя... Протеста не чувствую. Смешная она.

Ко мне подходит Олеся.

– У тебя отлично получается, – слышу я от нее.

– Да, отлично. Но...

– Ладно, давай сюда, – смеется она и забирает дочку.

Фух. Видел бы меня кто– нибудь из друзей. Даже спина мокрая.

Утомленный шумом, хочу побыть один. Но в доме нет такой возможности, поэтому беру машину и долго катаюсь по городу.

В результате попадаю в пригород. Возле одного из домов какое– то столпотворение – много полицейских машин, скорая. Разворачиваюсь, сворачиваю в какой– то переулок, петляю, оказываюсь на небольшой улочке. Внимание привлекает здоровый тонированный джип. Как– то он не вписывается в местный антураж. И стоит возле какой– то хибары с покосившимся забором

Только собираюсь прибавить скорость, как замечаю движение у дряхлого забора. Двое мужиков ведут под руки третьего. Вот это он набрался – одна нога у ведомого заплетается о другую. И его даже не ведут, скорее несут на мощных плечах двое других. Я бы уехал, но вдруг глохнет двигатель. Этого еще не хватало! Пробую завести, но не получается. Ругаюсь, собираясь вылезти из салона.

В приоткрытую дверь врывается холод.

На улице ветер. Ледяной, продувающий насквозь. Его порыв срывает капюшон с головы напившегося. Именно в этот момент я смотрю в их строну. И меня ошпаривает словно кипяток узнавание.

Матвей...

Я так и замираю, схватившись за ручку автомобильной дверцы и одной ногой наступив на асфальт.

Радости нет. Почему я должен радоваться? Перед глазами улыбающаяся мне Полина... МНЕ... Пока его нет... И если он вернется... Улыбнется ли она мне снова...

Я почти делаю обратное движение. Я не обязан вмешиваться. Он мне никто.

Но в ушах начинает звучать Сашкин голос. Такой же противный. Как она сама. "Подумай о ком– нибудь, кроме себя... Второй раз она не выдержит".

И снова мелькают картинки Полина, свернувшаяся клубком. В ЕГО комнате. На ЕГО кровати. Отказывающаяся от еды. Бледная и несчастная. Ставшая тенью самой себя.

Потом картинки с Полиной сменяются с картинками с Олесей. Ее рука, протянутая за окровавленной одеждой сына. И выражение глаз. Будто сгинул не один человек, а исчез целый мир.

Я никому из них ничего не должен. Тем более рисковать собой, спасая его.

Но...Если я его оставлю... Нет, я не буду мучиться чувством вины. Я давно не заморачиваюсь такой ерундой. Просто... Впервые мне не удается поверить в себя настолько, чтобы представить, что я стану для Полины настолько же дорог, как он.

В моем сознании проходят минуты и часы. На самом же деле на выбор мне отведены секунды.

Все трое почти дошли до машины.

Меня накрывает четкое осознание – если я сейчас не вмешаюсь, больше живым Матвея я не увижу.

Только... Может, оно и к лучшему?!

Артем Холодов

Что– то толкает меня вон из машины. Рукой успеваю только зацепить пистолет, который положил мне в бардачок Славка вместе с разрешением на него. Соваться туда, изображая из себя Брюса Ли, у меня ни малейшего желания.

– Эй, мужики! Не поможете? Машина заглохла, – говоря все это, я приближаюсь к группе, остановившейся возле черного тонированного автомобиля.

Моему появлению не рады абсолютно. Рукоятка пистолета холодит руку. Волнения не чувствую. Тимур Аркадьевич столько меня гонял, что любая внештатная ситуация воспринимается как обыденность. Тем более после похищения отца.

– Нет, не поможем. Мы не служба спасения, – отвечает мне один из мужчин.

Они оба напряглись. Но по их лицам было видно, что от меня не ждут каких– либо проблем.

– Мужики, да хватит вам! Я не местный, заблудился, еще машина сломалась. Что я делать– то буду? – продолжаю валять дурака.

Один из них теряет терпение, направляется ко мне.

– Слышь, щенок! Тебе непонятно сказали?! Вали на х**! Или я тебе сейчас помогу.

Тем самым он совершает роковую ошибку. Я стреляю практически в упор. На поражение. Они скорее всего вооружены. А отправляться в рай у меня нет ни малейшего желания. Следом за первым раздается и второй выстрел. Мужчина, держащий Матвея, заваливается, увлекая его за собой, но в последний момент он его отталкивает и остается стоять, держась рукой за машину.

– Ну, привет, что ли? – произношу, разглядывая его.

Выглядит отвратно. Честно говоря, думал, он под наркотой. Но нет, взгляд чистый, осмысленный.

– Привет! Вот так встреча... – его обветренные губы растягиваются в улыбке, больше похожей на гримасу. Кожа на нижней трескается, выступает кровь, – Что пистолет не опускаешь? Вслед за ними меня отправить собираешься?

Он в своем репертуаре. Даже странно, что с таким гонором его не прикончили.

Ставлю ствол на предохранитель, запихиваю в карман пальто. Не самое удачное решение, учитывая его стоимость. Но иных вариантов нет. Вряд ли этот умник сам дойдет до моей машины.

– Заманчивое предложение. Только вот мне бы было достаточно им не мешать.

– Что ж ты тогда? Такой шанс упустил...

Врезать бы ему...

– Ты б хоть "спасибо" сказал. Я так думаю, что я жизнь тебе спас.

Про то, что я ее забрал у двух других людей, я пытаюсь забыть. Отходняк, конечно, будет. Но сейчас бы не хотелось.

– В доме еще кто– то есть? – глупо недооценивать опасность.

Пока мы с Беловым заняты светской беседой после долгой разлуки, могут появиться друзья тех, что сейчас недвижимыми куклами распластались по грязи.

– Нет никого больше. Остальных повязали. А эти меня уводили. Хотя, может, кто и появится.

Все– таки умения соображать в нужном ключе у него не отнять.

– Пошли тогда. Хрен ли мы тут встали? – подставляю ему плечо, он на него опирается, я его веду до своей машины.

Ну, как веду, практически тащу на себе. Открываю заднюю дверцу, кое– как загружаю его назад. Молчит, стиснув зубы.

Сажусь за руль, пробую завести двигатель. Он заводится мгновенно. Чертовщина какая– то. Оставаться там все же не рискую.

Набираю отца:

– Пап! Я Матвея нашел, – решаю начать с главного.

– Где? Он живой?

Называю ему улицу, которая высвечивается на навигаторе.

– А насчет живой, сейчас уточню. Белов, ты там как?

– Живой я, относительно, – голос слабый, наверное сейчас отключится.

– Там недалеко от тебя, как раз фешеры работают. Припаркуйся где– то, где потише. Сейчас подъедут. я тоже. – командует отец, – Что– то еще?

Вот откуда он знает про это "еще"?

– Пап... Короче... Там два трупа... Наверное...

– Ты проверял?

– Нет.

– Бля... – тянет он, – Тогда жди меня. Матвею в больницу нужно?

– Да, – в этом у меня даже сомнений нет.

– Давай так. Вези его в ближайшую к тебе больницу. Я сейчас туда вместе с Вячеславом еду. А с полицией и остальными будем разбираться после. Понял?

– Понял я, понял.

– Маяк на телефоне не отключай.

– Чего? – смысл его слов про маяк доходит до меня не сразу, – Слушай, ты вообще? Шпионишь за мной?

– Давай потом про это.

– Давай, давай, – говорю я уже сам себе, потому что он отключился.

– С тобой что? – интересуюсь у своего пассажира, чтобы оценить возможные риски.

– Ножевое. Я вчера только в себя пришел, когда то ли спецназ, то ли кто еще в дом ворвались. Меня увести успели. Про какие– то бумаги говорили, ноя плохо помню. Сознание терял. Они нотариуса ждали. Не дождались.

– Это тебя и спасло. Что не дождались. А еще людская жадность.

Дальше разговор не клеится. Матвею явно не до них. Мне тоже.

Дорога до больницы занимает минут шесть, от силы. Дальше я иду в приемный покой, поднимаю всех на уши. К машине подкатывают носилки. И Белова увозят.

Я же остаюсь гореть в огне сомнений, что поступил правильно. Пресловутое "а вдруг" не дает покоя. Правда, не долго. К больнице подъезжают полицейские автомобили. И я с удивлением обнаруживаю, что в меня целятся и орут на полном серьезе:

– Руки! Руки подними, чтобы видно было! На землю!

Ни на какую землю я ложиться не собираюсь, потому что под ногами каша из подтаявшего снега, дождя и грязи. Это, во– первых. Во– вторых, я действовал в рамках необходимой обороны.

– Руки, кому говорят! Иначе стреляем на поражение!

Я всегда знал, что инициатива наказуема. Но чтобы настолько? Руки послушно задираю, потому что ничего другого не остается. Не отстреливаться же из одного пистолета от полиции Воронежа?!

– На землю! – продолжает горланить мужик в камуфляже.

– Да не буду я! Тебе надо, ты и ложись! – отвечаю громко и внятно, за что тут же получаю по ребрам.

– Сука! – цежу я все так же громко.

В голове между тем крутится мысль, что моему родителю следует поторопиться.

Очень.