Способность любить

Глава 8

Вообще меня спасло то, что несмотря на шпильки Саша поставила передо мной, кроме каши, тарелку с яичницей. И кофе налила.

– Ты когда приехала? – спросила у сестры Полина, ковыряясь ложкой в тарелке.

– Рано, – Саша напротив с аппетитом ела то, что наготовила, – Ты же знаешь бабушку. Она терпеть не может, куда– то опаздывать. Поэтому без пятнадцать шесть мы с ней садились в такси, доехали за пять минут, а полседьмого у нее уже поезд отходил. Сюда я тоже приехала быстро. Дядечки из охраны меня без проблем пустили.

Конечно, пустили. Я их вчера вечером предупредил. Яичница вкусная, я не замечаю, как опустошаю тарелку. Но чувствую, что не наелся. С сомнением смотрю на кашу.

– Не бойся, москвич. Не отравишься, – подбадривает меня младшая сестра Полины.

– Саша! – с укором восклицает Поля, – Его Артем зовут. И там же еще яичница осталась. Если не хочешь, давай что– нибудь другое попробуешь?

Она обращается ко мне. И что это забота? Пусть и на фоне вежливости.

Улыбаюсь девушке.

– Нет, я попробую. Твоя сестренка уже целую тарелку схомячила. И куда только влезло столько?!

На меня обращают гневный взгляд, пышущий огнем.

– Это ты меня так тактично обжорой пытаешься назвать? Не трудись, мне не интересно твое мнение обо мне. Насчет количества, у меня – растущий организм!

Растущий – это она верно заметила. Особенно грудь, которая у нее больше, чем у Полины, на размер. Каша помогает.

Подцепляю ложкой кашу, залитую киселем. Судя по запаху, вишневым. Отправляю в рот. Немного странное сочетание.

Но...

– Вкусно, – оцениваю вслух, – Молодец, мелочь.

Девчонка опять прищуривает глаза. Как котенок. Сейчас зашипит.

Полина начинает вставать из стола. И реакцию на свою провокацию мне услышать не суждено.

– Поль, ты куда?! Ты ж не съела ничего... обращается Саша к сестре.

– Прости... Я пойду... Я попозже поем. Хорошо?

Полина не ждет ответа, а на лице у Саши появляется такое растерянно– тревожное выражение, что я чувствую укол в сердце.

– Она очень расстроена. Ей не до еды сейчас, – вот кто меня тянет за язык. Зачем я ее утешаю?

– Я знаю. Но... Так же тоже нельзя, – отвечает тихо.

Нельзя. С этим я согласен. Но не кормить же насильно?

– Может, ты поговоришь с ней, Саш? – предлагаю хоть что– то сделать.

– Ты думаешь, я не разговаривала? – смотрит на меня с недоумением, – Сто раз уже. Она соглашается, а потом просто не ест, лежит на кровати целый день и разглядывает стену.

– Ее можно понять. Она очень переживает. Если Матвей не вернется...

Девочка даже на ноги поднимается от моего предположения:

– Матвей обязательно вернется! – с жаром возражает она мне, хотя я ничего и не утверждал.

Мне хочется рассмеяться ей в лицо и заявить, что не дождутся они своего Матвея. Гашу в себе этот порыв.

Да, мне бы хотелось, чтобы никто не стоял на моем пути к Полине. Но если она так тяжело переживает его исчезновение, то что будет с ней, если его убьют?

– Вернется, вернется, – говорю вслух, – Ладно, спасибо за завтрак! Было вкусно.

Она недоверчиво изучает мое лицо, но не найдя на нем и намека на насмешку, отвечает:

– Пожалуйста.

Мне кое– что надо отвезти Олесе. Отец просил. Беру сумку и еду в роддом. У нее отдельная палата. С охраной.

Она тоже переживает, но выглядит нормально. Где– то внутри даже шевельнулась мысль, что не очень– то она и убивается. У нее впереди новый ребенок и, скорее всего, новый муж. Матвей – это напоминание о старой жизни. О той, которую она хочет забыть.

Но за несколько минут нашего с ней разговора, понимаю – все это чистое притворство. Она просто старается держаться. Несмотря ни на что. И это ей удается.

Мы разговариваем о Полине, потому что за нее она тоже беспокоится. За чужого, по сути, человека.

У меня звонит телефон. Отвечаю, движимый каким– то предчувствием. Звонит синьор Перес, к которому отец и улетел на переговоры. Испанец сообшает, что несмотря на погодные условия господин Холодов вылетел на материк. Меня огорошивает это известие. И я перехожу на русский. Очень напрасно, потому что Олеся здесь, все слышит. И у нее начинаются роды.

Отошли воды, а все, что я могу сделать – это смотреть на лужу на полу. Ужас какой– то. Это отец должен быть здесь! Зачем его вообще понесло в эту Испанию?!

В себя прихожу от спокойного голоса Олеси, которая просит позвать ей врача. Что за женщина? У меня паника, хоть я и не рожаю. А ей хоть бы что.

Врача я, конечно, зову. Но обратно меня не пускают, отправляют домой.

В машине набираю Тимура:

– Ты уже знаешь? – даже не здороваюсь.

– Знаю. Это было вполне предсказуемо.

Он не удивлен.

А я киплю от негодования.

– Он мне обещал! Он ей обещал! А что в итоге?

– Артем, он не мог поступить по– другому.

– Мог. Не захотел. Если что с ним случится, что я буду делать? Что будет делать его почти– жена, у которой только что роды начались? После такого известия?

Мне кажется, мои претензии вполне обоснованы. Мне всего восемнадцать. Я не готов управлять крупной корпорацией. Олесе нужен муж, а их ребенку – отец.

И так глупо поставить все на карту? Не вечно же продолжался бы этот шторм...

Олеся

Палата наполняется медперсоналом. Меня осматривают на кресле, переговариваются между собой. В конце концов делают клизму и я оказываюсь в предродовой. Сначала боль можно терпеть. Но потом она такая, что терпеть невозможно. Делают обезболивающее, но как по мне особой разницы нет. Я хожу, дышу, присаживаюсь на корточки. Боли становятся чаще и сильнее. Врачи проверяют раскрытие. Все это продолжается несколько часов.

Во время очередной проверки врач командует:

– На стол!

Меня ведут под руки, поддерживая с обеих сторон.

– Аккуратней! Не садитесь! Уже идет головка! На бок. А потом потихоньку забирайтесь, – командует акушерка.

У меня ощущение, что издевается. Я от боли мало, что соображаю. И уже на столе начинаю кричать, не узнавая собственный голос.

Влад, где же ты? Ты обещал, что будешь рядом...

Но на четвертой потуге я рожаю дочку. Слышу, как она кричит, а потом чихает. Мне показывают ее очень быстро. Я не успела рассмотреть. Ребенка забирают, а у меня на животе оказывается грелка со льдом.

Я чувствую, как из меня вытекает кровь. В изнеможении закрываю глаза. Думать о чем– то нет сил.

Влад

Оказавшись в воде, быстро ориентируюсь и плыву в сторону берега, стараясь не приближаться к месту падения вертолета. К счастью, тот отлетает от нас с Хосе на достаточное расстояние. Его падение не причиняет нам никакого вреда. Голова Хосе тоже торчит над водой и движется в сторону берега. И мне, и ему удается доплыть. Он выбирается из воды раньше. Берег пологий, песчаный и пустынный. Черт его знает, где мы упали. Зато живы, и погода здесь отличная.

Хосе смотрит на меня весьма хмуро.

– Русский, ты меня чуть не угробил. Если самому жить надоело, в следующий раз выбери другой способ самоубийства.

Мне ему даже сказать нечего. По большому счету, то, что мы провернули, было очень рискованно.

Лезу в непромокаемую сумку, прикрепленную к ремню, достаю телефон и документы. Все цело и не намокло. Уже это радость. Телефон даже работает. Очень хочется позвонить Олесе, но не решаюсь. Я почему– то уверен, что она уже в курсе моего не самого благоразумного поступка. И наверняка, в ярости. Так что, пока решаю отложить разборки. Вот доберусь до нее, и тогда у нее будет возможность высказаться.

Звоню Тимуру.

– Наконец– то! За пять минут до твоего звонка я был готов тебя убить. А теперь я очень рад, что ты жив. Влад, ты представляешь, что творишь?! – он не дожидается ответа и добавляет, – Поздравляю, ты стал отцом час назад.

Родила... А я не успел... Зачем я улетал?

– С Олесей и ребенком все нормально? Кого она родила?

– Нормально все с ними. У тебя дочка. 50 сантиметров рост, 3250 вес. Позвони ей. Она там с ума сходит.

Я не готов выслушивать претензии по телефону. А они будут. И много.

– Тимур, я накосячил. Сообщи, что я живой и скоро приеду. Извиняться буду лично. У тебя мое место нахождения отражается? Нас нужно отсюда забрать.

– Ну ты молодец! Сам в кусты, а отдуваться мне! Посмотрю сейчас, – проходит минута и он отвечает, – Да, я знаю, где ты. Сейчас людей отправлю. Только, Влад, прекращай чудить. Не надо в Россию пешком возвращаться. Сидите там, вас найдут.

Я иду к Хосе, объясняю ему, что нас скоро отсюда заберут. В мокрой одежде некомфортно, раздеваюсь, развешиваю вещи на ветках. Хосе делает то же самое. Температура градусов двадцать, можно выдержать. У Хосе оказывается бутылка с водой. Через пару часов нас действительно находят. Испанская полиция. Как Тимуру удалось сделать из них службу спасения, не представляю. Нам дают сухую одежду, одеяла, начинают разбираться с упавшим вертолетом. Оставляю полицейским Хосе, меня забирают люди из моей охраны. Через несколько часов меня доставляют в аэропорт Мадрида. Посадка проходит быстро, и в салоне самолета после взлета меня вырубает с полной уверенностью, что теперь все будет в порядке.

В Москве после прилета пересаживаюсь в машину, чтобы ехать в Воронеж. Звоню Артему. Ему я тоже обещал, что не буду рисковать.

– Привет! – но мое бодрое приветствие тонет в возмущенном:

– У тебя совесть есть вообще? Я тебя десять раз похоронил и раз пять твою фирму продал! Ты соображаешь, что делаешь?

Он меня отчитывает? Вот это я дожил...

– Зато ты теперь понимаешь, как я себя чувствую, когда ты косячишь, а я разгребаю. Не очень, правда?

– Я до такого еще ни разу не додумался! – сын не соглашается с тем, как я вижу ситуацию.

– Ладно, Артем, больше так делать не буду. Обещаю! Нет, даже клянусь!

Самому смешно от этого "больше так делать не буду". Сколько раз я слышал от него то же самое? Не сосчитать.

– Где ты, горе– путешественник? – недовольства в голосе стало меньше. На чуть– чуть. Но все же.

– В Москве. Выезжаю в Воронеж.

– Уже это хорошо. А то я собрался Олесю с ребенком из роддома забирать.

– Спасибо, конечно, сын. Но я сам.

Завершаю разговор и улыбаюсь. А все– таки Артем остался в Воронеже, решал проблемы, а не свалил, послав нас всех подальше. Растет парень.

В машине тоже сплю. Надо бы нормально отдохнуть, но пока не до этого. Заезжаю к Олесе домой, принимаю душ, перекидываюсь парой фраз с нахмуренным Артемом и еду в роддом. В кармане кольцо. Внутри нетерпение ребенка перед новогодними праздниками.

Меня провожают до палаты. Олеси нет, она у врача. Там, за дверью моя дочь. Захожу в палату и чувствую мандраж. Я – взрослый мужик. И волнуюсь? Да, определенно.

Я думал, что такого больше никогда не будет. Но я здесь. И она тоже.

Подхожу к кроватке. Смотрю на нее. Маленькая какая... Нет, крошечная...

Видно только личико. Все остальное завернуто в пеленку. Внимание привлекают длинные черные ресницы, что отбрасывают тени на маленькие щечки.

Красавица! Настоящая красавица!

Чувство трепетной нежности распускается в груди, словно какой– то редкий цветок.

Очень хочется взять на руки.

– Есения! – зову я тихо, чтобы не разбудить дочку. Почему– то хочется произнести ее имя вслух.

Девочка вдруг забавно морщится, открывает глазки. И начинает плакать. Так жалобно... Что разрывается сердце.

– Что ты тут делаешь? – раздается удивленный возглас ее матери у меня за спиной, – Влад!

Оборачиваюсь:

– На дочку смотрю, – всматриваюсь в дорогое лицо.

Уставшая, измученная, а все равно больше, чем ей сейчас, никому не радовался.

Она тоже меня изучает, потом быстро подходит, порывисто обнимает и ругается:

– Какой же ты дурак!

Еще и рукой по груди шлепает.

Малышка продолжает плакать. Ее мама выбирается из моих рук, которые сразу же притянули ее ближе, как только она приблизилась, подходит к кроватке и берет дочку на руки.

– Тише, маленькая, тише! – уговаривает она ее, ласково покачивая.

А я чувствую себя наконец на своем месте. Там, где я должен быть.

Влад

Дочка не успокаивается. И принимается не жалобно плакать, а требовательно вопить. Откуда в этом трогательном комочке столько сил, чтобы так орать?

– Подержи, – мое желание исполняется, и кроха оказывается у меня в руках, надрывно крича.

Аккуратно придерживаю головку и прижимаю ребенка к себе.

В свою очередь пытаюсь утихомирить крикунью.

– Что случилось у моей сладкой девочки? Что ты так плачешь, Есть? А?

Ребенок неожиданно замолкает и, хотя врачи утверждают, что они не могут фокусировать зрение дольше 5 секунд и различать человеческие лица, мне кажется она смотрит на меня вполне осознанно. Знает, кто я.

Олеся тем временем обмывает грудь под струей воды из– под крана, вытирает полотенцем, садится в явно не больничное кресло и просит:

– Дай ее мне. Она есть хочет.

Осторожно передаю малышку, которая открывает ротик, пытаясь поймать сосок, наконец у нее это получается. И она начинает довольно причмокивать. Да так и засыпает, хорошо поев. Олеся какое– то время сидит с дочкой на руках, прикрыв глаза. Потом отнимает ее от груди и перекладывает в кроватку.

– Устала? – сочувственно спрашиваю, приближаясь к ней с намерениям обнять и поцеловать. Соскучился, сил нет.

Но не тут– то было.

– Влад, не заговаривай мне зубы, – она говорит шепотом, но от градуса ее голоса, кажется, сейчас запылает все вокруг.

Потом тычет пальцем в меня и начинает также шепотом перечислять мои прегрешения:

– Ты уехал! Объявилась твоя "невеста", напала на меня, угрожала, говорила чудовищные вещи! Я до сих пор не знаю, причастна ли она к похищению моего сына! А ты! Я же тебя просила! Раз уж ты уехал, тебе было нужно, я все понимаю. Но неужели нельзя было дождаться, когда разрешат вылеты?! Зачеи было так рисковать? У меня, между прочим, роды начались, когда я узнала! Я, что, железная, по– твоему?

Дальше запал у нее заканчивается и она продолжает уже со всхлипом:

– Я так за тебя испугалась!

Обнимаю ее как можно крепче, тоже шепчу. Громче нельзя, дочка спит.

– Волновалась за меня?

Олеся сама прижимается ко мне, как можно ближе:

– А ты как думаешь? Я же... – тут она спотыкается, – тоже тебя люблю.

Вот я и дождался. Но этого точно стоило ждать.

Поднимаю ее лицо к себе, нахожу ее губы своими и стараюсь выразить так все , что не могу выразить словами. Минуты идут, а я не могу оторваться от нее. Также, как и не смог выбросить из головы и из сердца.

Но есть еще одна вещь, которая вынуждает меня прервать поцелуй.

– Замуж за меня пойдешь?

Я вглядываюсь во вспыхнувшее в серых глазах удивление. Что за женщина?! Она, что, всерьез думала, что я не решусь на этот шаг?

Олеся тоже на меня смотрит. Так, что останавливается сердце.

– Рассчитываешь, что откажусь?! – подкалывает меня, – Конечно, пойду. Только у тебя опять все не как у людей. Даже без кольца.

– Не угадала, – достаю из кармана помолвочное кольцо и надеваю ей на палец, – Все, теперь ты от меня не отделаешься. Никогда.

– Страшное слово, – замечает она, откровенно любуясь украшением.

– Спасибо, очень красивое, – а теперь ее зацелованные губы трогает нерешительная улыбка.

– Из– за Матвея не переживай. Еще день– два и мои ребята его найдут – хочу, чтобы у моей женщины не было ни одной причины расстраиваться.

– Правда?! – трепетная надежда вспыхивает в ее глазах.

– Я тебе обещаю.

Еще долго мы стоим, просто обнявшись посередине больничной палаты, наблюдая, как спит наша дочь.

Самая красивая девочка на свете...

Как бы мне не хотелось остаться, все же роддом это не гостиница, где я могу оставаться сколько заблагорассудиться. К тому же, чтобы сдержать слово, данное Олесе, мне необходимо кое с кем встретиться. И сделать это придется лично. Передоверить такую встречу просто невозможно.

– Когда вас выписывают? – интересуюсь перед тем, как уйти.

– Послезавтра, – отвечает Олеся, а у самой уже глаза слипаются.

Дочка по– прежнему спокойно спит.

– Я пойду, а ты ложись отдыхать. Как проснешься, позвони. Хорошо?

Согласно кивает. Еще раз быстро ее целую и покидаю палату, а затем и больницу.

Как бы мне не хотелось тоже отдохнуть, мне предстоит вернуться в Москву. Договариваюсь по телефону о нужной мне встрече, даю понять, что отмахнуться от меня не получится.

Дома у Олеси переодеваюсь, принимая привычный вид успешного бизнесмена.

В комнату заглядывает Артем:

– Привет. Куда ты опять собираешься? Твоих почти– жену и дочь выписывают послезавтра. Заберешь их и раскатывай, где хочешь.

– Привет. Артем, я вернусь завтра. Комната для сестры готова?

Он с изумлением меня изучает:

– Пап, а когда я успел превратиться в покладистую лошадь?

Вот всегда он так. Нет, чтобы просто сделать. Тем более все было выбрано заранее.

– Артем, это очень важно, – взглядом даю понять, что сейчас не время спорить.

– Подготовлю все, горе– папаша. Забрать их не забудь, – буркает он и скрывается из моего поля зрения прежде, чем я успею его еще чем– то озадачить.

И снова машина, и снова дорога. Не хватает Тимура. Хотя этот его помощник Слава вроде ничего. С Саркисяном я долго переписываюсь, обсуждая рабочие вопросы. Хотя чувствую себя неловко. Даже заехать к нему не успел.

Мы въезжаем в закрытый дачный поселок. Останавливаемся у знакомого дома. Внутрь я захожу один. Посторонним здесь не место.