Страшно интересная Россия. Народные суеверия, котики Романовых и птица вещая

О Рюрике как основателе первой на Руси монаршей династии мы знаем из Повести временных лет. Но есть мнение, что в этом качестве там изначально значился князь Игорь, который на самом деле был сыном не Рюрика, а его «родича» Олега Вещего[246]; самого же Рюрика в текст будто бы добавили значительно позже.

^{Призвание князей варяжских (Рюрик посередине). Иллюстрация В. П. Верещагина из книги «История государства Российского в изображениях державных его правителей с кратким пояснительным текстом». Санкт-Петербург, Российская империя, 1890 г. (Российская национальная библиотека.)}

Получается, русские князья не Рюриковичи? Данилевский считает, что «скандинавские корни первых князей — это легенда»[247]. По словам историка, московские князья были Калитичами[248], и никто из них не называл себя Рюриковичем вплоть до конца XV в. Свидетельство, что Рюрик — потомок Августа-Кесаря, появилось только в XVI в. в «Степенной книге»[249], после чего быть Калитичем стало непрестижно.

Легенда о призвании на Русь Рюрика ненадежна в той же степени, что и информация о родстве московских князей с римскими императорами. Подобные истории о заморских предках-правителях есть у корейцев, мордвы, других народов. (За сто лет до Повести временных лет Видукинд Корвейский[250] в «Деяниях саксов» описал несчастных бриттов, которые жалуются, что их все время обижают, а земля у них богата и плодородна, поэтому они предлагают саксам: приходите и владейте.)

По одной из версий, Рюрик — это Рёрик Ютландский, один из наиболее успешных датских конунгов (королей). Он приехал на Русь, основал новую торговую колонию и уехал. Однако оставил о себе такую память, что вошел в историю как основатель государства.

Периоды активной жизни Рюрика и Рёрика действительно совпадают. За несколько лет до появления в Новгороде норманнов Рёрик был организатором всех главных набегов викингов на Западную Европу. В Новгороде у него имелась корысть — новые торговые пути для фризской торговли. О Рёрике известно немало, в европейских источниках достаточно подробно описаны многие его деяния, но нет ни слова о том, что он основал русское государство.

Рёрик Ютландский считается датчанином из королевской династии Скьёльдунгов, но, похоже, по другой линии у него были славянские корни. В генеалогии Мекленбургских герцогов прямо указывается, что «Рюрик и его братья были сыновьями венденского (т. е. “вендского”. — А. Н., авт.) и ободритского князя Готлейба»[251]. Во владениях Рёрика (в Рустрингии[252]) кроме датчан жили и полабские славяне — венеды и ободриты. С Рустрингией связывают происхождение названия «Русь».

Есть также версия, что Рюрик — это Эйрик Эмурдарсон, конунг шведского города Уппсала, упомянутый Снорри Стурлусоном в «Круге Земном». Эйрик захватил много территорий в Восточной земле (так тогда называли Русь).

Уже в нашем веке разрешить загадку Рюрика попытались генетики. После ряда исследований О. П. Балановский[253] сделал вывод: «С точки зрения генетики “западно-балтийская” гипотеза [линии Рюриковичей] больше соответствует имеющимся данным, но и “восточно-балтийская” не может быть однозначно отвергнута. Предварительные результаты изучения древней ДНК ранних Рюриковичей указывают на то, что среди них могли быть носители и других генетических линий, а это, в случае подтверждения, осложнит предлагаемые сценарии происхождения. В ближайшие годы ожидается появление новых уточняющих данных относительно путей древних миграций носителей разных линий гаплогруппы N3a3, их современного распространения и древней ДНК Рюриковичей. Но в любом случае остается неясным, есть ли научные основания у традиции связывать происхождение правящего рода (биологический процесс) и происхождение государственности Древней Руси (исторический процесс)»[254].

Ребус жены Рюрика

О супруге новгородского князя Рюрика мы знаем только из Иоакимовской летописи: «Имел Рюрик несколько жен, но более всех любил Ефанду, дочерь князя урманского, и, когда та родила сына Ингоря, ей обещанный при море град с Ижорою в вено дал [как дар жениха за невесту]»[255]. То есть первая из известных нам «первых леди» Руси была, видимо, из Вармии[256], и ученые даже предположили, кто мог быть ее родителями; за рождение сына Рюрик дал жене, как считается, богатую Ладогу с окружающими землями; «сын Ингорь» — это Игорь Старый, которого считают основателем первой династии русских правителей.

Как же вышло, что все слышали о жене Игоря княгине Ольге, но почти никто и ничего — о его матери? Да просто Иоакимовская летопись, в которой упоминается Ефанда, является одним из самых спорных источников в отечественной истории.

Эту летопись долго считали фальшивкой, так как она известна лишь по выпискам историка В. Н. Татищева из неких тетрадей. Первым заподозрил летопись в подлинности академик Рыбаков: «У составителя Иоакимовской летописи мог быть в руках какой-то не дошедший до нас более ранний источник, сообщавший сведения, часть которых блестяще подтверждена археологическими данными»[257].

Раскопки В. Л. Янина[258] в Новгороде по данным Иоакимовской летописи полностью подтвердили версию Рыбакова: «Наличие в повести отдельных реалистических деталей, находящих археологическое подтверждение, позволяет считать, что ее возникновение <…> опиралось на какую-то достаточно устойчивую древнюю традицию»[259].

Сколько было лет Рюрику и Ефанде, когда они поженились, неизвестно. В ранних списках отсутствует и точная дата появления на свет Игоря. (По Воскресенской летописи, к моменту смерти Рюрика в 879 г. его сыну было два года.) Неизвестно, родились ли у супругов еще дети.

В русско-византийском договоре 944 г. упомянуты племянники князя Игоря — Игорь и Акун. У современного историка А. В. Рукавишникова[260] есть гипотеза, что Игорь-младший — сын другого сына Рюрика, а Акун — сын его дочери. Значит, у Игоря Старого были как минимум брат и сестра. И возможно, что они тоже дети Ефанды. Но ни этого, ни хоть чего-нибудь еще о ее жизни мы не знаем — любимая жена Рюрика больше нигде не упоминается.

Олег Вещий: князь или нет?

После смерти Рюрика регентом при малолетнем сыне Игоре стал Олег. Новгородская первая летопись[261] называет его воеводой Рюрика, Воскресенская[262] — племянником. По мнению Татищева, Олег был братом княгини Ефанды. О его скандинавском происхождении свидетельствует имя, которое, скорее всего, произошло от скандинавского мужского имени «Хельги». По скандинавскому же обычаю Олег и стал воспитателем и приемным отцом Игоря. В Иоакимовской летописи говорится, что Рюрик, «видя же сына Ингоря весьма юным, доверил княжение и сына своего шурину своему Олегу, чистому варягу, князю урманскому»[263]. (Шурин — это брат жены.) Раскольничья летопись[264] тоже называла Олега дядей Игоря со стороны матери. В Повести временных лет читаем: «Умер Рюрик и передал княжение свое Олегу — родичу своему, отдав ему на руки сына Игоря, ибо был тот еще очень мал»[265].

^{Олег Вещий. Иллюстрация В. П. Верещагина. Санкт-Петербург, Российская империя, 1890 г. (Российская национальная библиотека.)}

Историк А. А. Шахматов допускал, что в Начальном своде[266] Олег назывался князем — в Повести временных лет он говорит Аскольду и Диру: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода»[267]. Олег предъявил Аскольду и Диру настоящего наследника Рюрика Игоря, а потом убил обоих, заняв киевский престол.

Советская историческая наука считала Олега первым исторически достоверным русским князем, а Рюрика — лишь «легендарным основателем династии». Некоторые исследователи полагали, что это летописцы вставили Олега между Рюриком и Игорем, а на самом деле Олег вообще не был связан с Рюриковичами. Но в русско-византийском договоре от 911 г. Игорь не упоминается, а вот Олег именуется великим князем. Византийцы, как известно, были очень щепетильны в отношении титулов, и получается, что Олег принадлежал к отдельной династии.

Историк Г. Ловмянский[268] считал Олега смоленским князем, а его связь с Рюриком — позднейшей компиляцией. Писатель С. Э. Цветков[269], оспаривая скандинавское происхождение Олега Вещего, выдвинул другую гипотезу. Цветков считает, что содержащиеся в договоре с Византией титулы Олега «светлый князь», «наша светлость» не были характерны для Древней Руси и Рюриковичей — и титулы свидетельствуют о славянском происхождении Олега. Цветков уверен, что Олег был русином и правил в Прикарпатье. Там же жил и глава славян «свиет-малик», буквально — «свет-князь», о котором писали арабские источники. Об одном и том же человеке речь? Мы не знаем — доказательств нет.

Щит Олега на вратах Царьграда

Все помнят цветистую историю из Повести временных лет о походе Олега Вещего на Царьград (Константинополь): русы поставили свои корабли на колеса и под парусами по полю подошли к городу. Греки испугались и сдались, а Олег в знак победы повесил на городские ворота свой щит.

Серьезные историки — от Шахматова до Лихачёва — относились к данному эпизоду как к красочной легенде. В летописи точно указана дата — 907 г. Фееричная военная победа описана в Повести временных лет, и мы знаем, что Олег в этот год заключил в Константинополе очень выгодный мирный договор. В подробнейших византийских хрониках, однако, о военном походе Олега в тот год нет сведений, хотя детально описан и поход арабов в 904 г., и другие, гораздо менее значительные события. Кораблей на суше на колесах под парусами и вражеского щита на вратах Константинополя византийские (а также арабские и западноевропейские) хронисты просто не могли не отметить. Однако ж нигде ни слова.

Некоторые историки полагают, что создатель Повести временных лет приписал Олегу поход Аскольда, состоявшийся на 40 лет раньше, подбавив от себя подробностей. Летопись создавалась спустя два века после описываемых событий, и путаница вполне объяснима.

Смерть от коня своего

Если Олег был варягом, то его непременно должны были упоминать скандинавские источники. История героя одной из саг оказалась очень похожей на предсказание волхвов Олегу о смерти от любимого коня (а его действительно ужалила змея, выползшая из конского черепа).

Герою исландской средневековой саги об Одде Стреле[270], сыну знатного викинга, колдунья предсказала смерть от его коня. Одд убил скакуна, закопал в прибрежном песке и отправился в путешествие. Пережив множество приключений, Одд вернулся на родину и на морском берегу споткнулся о конский череп. Едва ткнул копьем, как из черепа взвилась змея и ужалила Одда в ногу выше лодыжки.

Яд подействовал сразу — нога распухла до бедра; Одд ослабел и не мог самостоятельно идти. Добравшись с помощью свиты до берега, он сказал: «Вам следует теперь поехать и вырубить мне каменный гроб, а кто-то пусть останется здесь, сидеть подле меня, и вырежет рунами тот рассказ, который я сложу о деяниях своих и жизни»[271].

Сага об Одде Стреле была создана не ранее XIII в. на основе устных преданий. Сегодня невозможно уверенно сказать, вдохновились ее авторы историей гибели русского князя или отразили в своем тексте древние скандинавские предания. (Очень похожую историю, кстати, рассказывают и про рыцаря Роберта де Шурланде, приближенного короля Эдуарда I Английского, правившего в 1272–1307 гг.)

Лингвист Шахматов считал, что в Древнейшем своде 1039 года (наличие которого ученый сам же и предположил) Олег умер вовсе не на Руси, а «за морем» — о чем свидетельствует Новгородская летопись, а сообщение о смерти в Киеве является позднейшей вставкой[272].

Если принять эту версию, то речь может идти о неудачном походе на Каспий в 912–913 гг.: русы попали в засаду, и многие погибли. Арабский путешественник Аль-Масуди[273] писал, что русами командовали два великих правителя — Ал-дир и Олванг (имя очень похоже на «Олег»).

Вещий Олег и Илья Муромец

Олега Вещего считают прототипом сразу двух былинных богатырей: Ильи Муромца и Вольги Святославича. Фольклорист М. Г. Халанский[274] полагал, что имя «Илья» образовалось от «Олег».

^{Лубок «Сильный и храбрый богатырь Илья Муромец». Из альбома «Русский народный лубок 1860–1870-х гг.». Из собрания Отдела искусств, эстампов и фотографий Мириам и Айры Уоллак Нью-Йоркской публичной библиотеки. Нью-Йорк, США, 1868 г. (The New York Public Library Digital Collections.)}

Вольга Святославич (или Волх Всеславьич) мудрый и хитрый, как Олег. Поход богатыря в Индию соотносили с походом князя на Царьград. Да и родился Вольга от змея — княжна Марфа Всеславьевна случайно наступила на него и забеременела. Правда, Олег от змеи умер, но исследователи усматривают определенные параллели.

Считается, что былина о Вольге и немецкие сказания об Илиасе Русском[275] восходят к одному источнику — старинным дружинным песням об Олеге Вещем.

Историк В. Я. Петрухин[276] полагает, что легенду о гибели Олега и его прозвище Вещий внесли в летопись монахи, чтобы показать невозможность языческого предвидения будущего. Имя «Хельги» восходит к древнескандинавскому helgi, heilagr («священный», «сакральный», «посвященный богам»), что по значению близко к «вещий». Петрухин предположил, что перевод сделан при освоении имени Хельги-Олег в славянской среде. Есть версия, что Хельги-Олег — это еще и жрец или конунг, глава некоего культа.

Основательница Русского государства

Единственная всем известная женщина-правительница в Древней Руси — княгиня Ольга[277]. Ей пришлось управлять государством после гибели мужа, князя Игоря. Сам же он вошел в историю, поскольку за него отомстила его великая жена.

Согласно летописной версии, в 945 г. Игорь собрал всю дань с древлян, но потом передумал и вернулся, чтобы получить еще. Древляне не стерпели — убили князя. Ольга хитроумно отомстила за супруга[278] и стала править при малолетнем сыне Святославе. Став взрослым, он часто оставлял столичный Киев и прославился военными походами, во время которых его мать выполняла дома княжеские обязанности.

Ольгу историки считают первой строительницей русского государства — матерью Руси и русской духовной культуры. Кое-кто называет Ольгу Петром I своего времени — она изменила всю систему, провела административную реформу, фактически с нуля создала дееспособный государственный аппарат. Ольга первой в русской истории установила сроки, размер и места выплаты дани — по сути, ввела государственную систему налогообложения. Собранные средства княгиня тратила на создание будущей армии своего сына.

В 955 г. Ольга первой из правителей Руси крестилась в Константинополе. Ее сын Святослав остался язычником, а вот внук Владимир сделал христианство государственной религией. По мнению историка А. П. Богданова[279], именно Ольга создала христианство на Руси в таком виде, на чем и выросла вся отечественная духовная культура.

Ольга самая известная, но не единственная древнерусская правительница. Археологи нашли несколько княжеских женских печатей, которыми удостоверялись самые важные официальные документы, и это переворачивает представление о статусе русских княгинь — получается, они регулярно выполняли административные функции. Археолог В. Л. Янин назвал 1130–1150-е гг. Полоцким матриархатом: на протяжении двух десятков лет Полоцким княжеством правили только княгини.

^{Святая княгиня Ольга. Эскиз росписи для Владимирского собора в Киеве. Картина, холст, масло. Работа М. В. Нестерова. Частное собрание. 1892 г. (Private Collection / Wikimedia Commons.)}

В былинах богатырши-поляницы сражаются наравне с мужчинами, а русские женщины могли на игрищах сами выбирать себе мужа. Как доказали новгородские грамоты, женщины в этом городе были поголовно грамотны, вели свой личный и семейный бизнес и раздавали наказы мужьям. В общем, никакого угнетения, характерного в то время для Византии или Европы.

Ярослав: Мудрый или Хромец?

В нашем понимании Ярослав Мудрый — идеальный князь: он основал первую русскую школу, построил много городов, составил первый свод законов — Русскую Правду. Князь был очень образованным человеком, и о его библиотеке ходят легенды. Прозвище Мудрый он явно заслужил.

Но Повесть временных лет пишет о мудрости[280] Ярослава только в связи с тем, что он построил храмы Святой Софии (Премудрости Божией) в Киеве и Новгороде — ведь Софии посвящен главный храм Константинополя. И это практически единственное упоминание о князе в древних летописях.

Не верится, но на страницах исторической литературы Ярослав появился лишь через пять столетий после смерти, а Мудрым его прозвали профессионалы-историки еще лет через 400 — на рубеже XIX–XX вв. При жизни же его называли Ярослав Хромец.

Согласно Тверской летописи[281], Ярослав в детстве болел, совсем плохо ходил и поэтому всегда был при своей матери — полоцкой княжне Рогнеде. После того как отец Ярослава князь Владимир крестился и написал ей, что оставляет только одну жену Анну Греческую, Ярослав внезапно вылечился — ходить стал почти нормально, только прихрамывал.

^{Ярослав Мудрый. Иллюстрация В. П. Верещагина. Санкт-Петербург, Российская империя, 1890 г. (Российская национальная библиотека.)}

В 1940 г. советские ученые вскрыли гробницу Ярослава Мудрого. Он, как выяснилось, был выше среднего роста — около 175 см, и у князя до смерти сохранились все зубы. Хромота, видимо, не мешала участвовать в боях — судя по характерным изменениям костей, Ярослав хорошо владел мечом. Возможно, в одном из сражений он был ранен — во всяком случае, во второй половине жизни после тяжелой травмы хромота усилилась, и Ярославу пришлось превратиться из князя-воина в князя-строителя.

Некоторые особенности скелета натолкнули ученых на мысль, что Ярослав отличался живостью воображения, раздражимостью, склонностью к вспышкам и бурным реакциям. Внешность князя реконструировал антрополог М. М. Герасимов[282].

У Ярослава изначально было немного шансов на престол (он третий сын своей матери), а хромота наверняка их еще уменьшила. (В те времена физические недостатки расценивались как знак свыше. У кельтов, к примеру, человек с изъяном не мог стать королем — считалось, что его правление принесет несчастье.) Но Ярославу Мудрому хромота не помешала: «Он был хромоног, но ум у него был добрый, и на рати был он храбр»[283], — свидетельствовали летописцы.

Отцу Ярослава Владимиру, пирам и удали его дружины посвящено много песен и сказаний. А вот самого Ярослава в скандинавских сагах называют скупым — похоже, он не любил разгула.

Святополк Окаянный и Ярослав Мудрый

Святополк[284], написано в «Сказании о Борисе и Глебе»[285], ради захвата власти в Киеве убил своих братьев (Бориса, Глеба и Святослава), за что получил прозвище Окаянный. Святополку противостоял еще один брат — Ярослав Мудрый. Он сверг тирана[286] и с почетом похоронил убитых — Борис и Глеб вскоре были причислены к лику святых.

Совсем по-другому ту же историю излагает скандинавская «Сага об Эймунде»: конунг Ярицлейв враждовал с братом Бурицлавом, и поэтому его убили варяги. Считается, так описана борьба Ярослава со Святополком, а имя своего врага норманны просто перепутали.

Но есть и другая версия: здесь ничего не перепутано, Ярослав убил Бориса, а Святополк невиновен. В пользу этой гипотезы есть аргумент: после смерти князя Владимира только Борис и Глеб заявили о верности Святополку и обязались «чтить его как отца своего». Так зачем же он тогда убил своих единственных союзников?

Сегодня считается доказанным, что на момент смерти князя Владимира его старшим сыном был Святополк. Ярославу же летописец просто накинул возраста (до 76 лет), чтобы представить старшим его, — это обосновывало право на великое княжение.

Древние сплетни: жена Ярослава Мудрого и ее любовник-викинг

Есть мнение, что многими достижениями Ярослав Мудрый обязан своей второй жене — принцессе Ингигерде, дочери шведского короля Олафа Шётконунга и ободритской[287] королевы Эстрид.

Со свадьбой вышло неловко. Ингигерда была влюблена в будущего норвежского короля Олафа II, с которым и была помолвлена. Но к принцессе посватался Ярослав (по сагам, конунг Ярицлейв), и быстро ударили по рукам. Когда через несколько месяцев объявился Олаф, оказалось, что его невеста давно замужем. Он сильно разгневался, однако за личные обиды мстить не стал и женился на сводной сестре Ингигерды Астрид.

В Новгород, где княжил Ярослав, Ингигерда прибыла летом 1019 г. В приданое Ярослав получил город Альдейгаборг (ныне — село Старая Ладога в Ленинградской области) с прилегающими землями. На западе, как считается, их стали называть Ингрией, а потом Ингерманландией.

В православном обряде Ингигерда стала Ириной, основала первый в Киеве женский монастырь и, видимо, вообще активно участвовала в делах своего мужа и жизни государства. В «Саге об Эймунде» говорится, что Ярослав поручил жене возглавить войско, она же выступала арбитром в спорах с другими князьями, и с ее решением часто соглашались. «Я ей не доверяю, — говорит конунг в «Саге об Эймунде», — потому, что она умнее конунга (Ярислейфа)»[288].

Любовная линия жизни Ингигерды отражена в исторических документах. В саге «Гнилая кожа»[289] описано, как между Ярославом и его женой вспыхнул серьезный конфликт. Пытаясь добиться любви, князь построил для собственной жены шикарный дворец, а она отреагировала достаточно холодно. Хорошо в этой палате, сказала, редко где найдется такая же или большая красота. И богатства много в одном доме, и хороших вождей, и храбрых мужей. Только, продолжила княгиня, лучше та палата, где сидит Олаф, хотя она и стоит на одних столбах.

Ярослав рассвирепел — жена очень его обидела — и дал ей пощечину. Ингигерда решила уйти, и супруг приложил немало усилий, чтобы ее удержать. Пришлось даже выполнить ее заветное желание: в Новгород приехал Олаф. Саги уверяют, что они «любили друг друга тайной любовью». Ингигерда забеременела, и у нее родился сын Всеволод, а возлюбленный отправился освобождать Норвегию от врагов, где вскоре погиб.

Какая великолепная сплетня! Но недавно к ней проявили интерес генетики. В статье С. С. Алексашина читаем: «Изученные нами ДНК потомков князей — Мономашичей Шаховского, Лобанова-Ростовского и Гагарина и князей-Ольговичей Оболенского и Волконского — показали, что у Мономашичей заподозрить в измене можно было бы бабку или прабабку Мономаха, а у Ольговичей — любую из супруг князей… Неизвестно, кем был Ярослав Мудрый, но можно предположить, что его супруге или же жене одного из его сыновей или внуков целомудрия не хватило. Ее ребенок, зачатый от любовника не великокняжеской крови, положил начало целой династии лжерюриковичей. Много столетий об этом никто не подозревал. Да и теперь можно лишь гадать, какая ветвь — порождение женской слабости, а какая восходит к самому Рюрику»[290].

Как бы там ни было, князь Ярослав Мудрый, или Ярослав Хромец, действительно является выдающимся правителем и семьянином. Он породнился чуть ли не со всеми европейскими королевскими домами, и его дочери Ярославны играли важнейшую роль в политической истории Европы.

Еще князь стал рекордсменом по количеству разнообразных святых (православных и католических) среди родственников. Святыми признаны он сам, его жена, свояк Олав Святой; братья Борис и Глеб; сыновья Владимир и Святослав; внуки Владимир Мономах и Гуго Великий (католический святой).

Париж поразил Анну Ярославну. Убогостью

Анна Ярославна была младшей из дочерей Ярослава Мудрого и Ингигерды и приходилась внучкой князю Владимиру, крестившему Русь. В западной историографии до конца XX в. она была известна как Анна, или Агнесса, Русская. О ней мы знаем мало — об Анне не писали ни русские летописи, ни европейские источники того времени. Долго считалось, что Анна и ее сестры изображены на фреске в Софийском соборе Киева, но специалисты это оспорили.

Франсуа Эд де Мезере[291] в XVII в. писал, что до короля Генриха I Французского «дошла слава о прелестях принцессы, а именно Анны, дочери Георгия, короля Руссии, и он был очарован рассказом о ее совершенствах»[292].

Киевская княжна вышла замуж за французского короля Генриха I в 1051 г. и переехала в Париж. Некоторые школьные учебники утверждают, что там ей дико не понравилось. По Сети гуляет письмо: «В какую варварскую страну ты меня послал; здесь жилища мрачны, церкви безобразны и нравы ужасны». Только вот текст этот взят из книги Дрюона «Париж от Цезаря до Людовика Святого»[293]: «Когда Анна Ярославна в середине XI века приехала из Киева во Францию, чтобы стать женой Генриха I, унаследовавшего престол от Роберта Благочестивого, она писала отцу Ярославу Мудрому отчаянные письма. Жаловалась на то, что ее отправили в варварскую страну с мрачными жилищами, уродливыми церквами и чудовищными обычаями». На самом деле ни одного подлинного письма Анны не сохранилось.

^{Проводы княжны Анны Ярославны во Францию. Литография. Автор Sam Snord. Россия, 1898 г. (Sam Snord / Wikimedia Commons.)}

В Париже на тот момент жило около 50 тыс. жителей — примерно столько же, сколько и в Киеве. В Париже водопровода еще не было, а в Новгороде (где также княжил отец Анны Ярославны) уже был. Благодаря близости к Византии Русь стремительно догоняла и обгоняла Францию, несмотря на доставшееся ей римское наследие.

О заключении брака между Генрихом I и «дочерью короля руссов Анной» мы знаем от Гугона из Флёри[294]. Жениху было 42 (очень приличный возраст по тем временам), невесте — 25. Через год она родила королю наследника, будущего короля Филиппа I, а затем еще троих детей; один из сыновей умер в детстве. Брак продлился недолго, всего девять лет (в 1060 г. Генрих I умер).

В Париж Анна привезла с собой целую библиотеку, в составе которой, по неподтвержденной легенде, было и Реймсское Евангелие[295]. О богатом приданом русской королевы Франции вскользь упоминал ее внук Людовик VI. Он пожертвовал аббатству Сен-Дени «драгоценнейший гиацинт[296] своей бабки, дочери русского царя»[297].

Дочери Ярослава получили хорошее образование, и Анна Ярославна не только умела читать и писать, но и, возможно, знала греческий и латынь (хотя это не точно). А вот мужа Анны, французского короля, считают необразованным — дескать, он подписывался крестиком. Такой вывод делают из сохранившегося документа с собственноручной подписью АNА РЪНNA («Анна Регина», то есть «Королева»). Правда, это документ от 1063 г.: Генрих I уже умер, а королем стал их с Анной сын Филипп I, которому в тот год исполнилось двенадцать. Но короли (и сама Анна) действительно подписывались крестиком[298]. Сегодня известны 28 грамот королевы Анны с 1051 по 1075 г.

Историк В. В. Шишкин[299] пришел к выводу, что Анна Ярославна активно участвовала в работе королевского совета в правление мужа, а затем и сына: «Ее привлекали к обсуждению важных решений, равно как для их оглашения. Политическая активность Анны, согласно грамотам, нарастала из года в год, и пик ее приходится на первые годы малолетства ее сына, 1060–1063 гг.»[300]. Имя Анны стоит на семи грамотах Генриха I и на пятнадцати — Филиппа I, но после 1054 г. встречается в документах реже.

По мнению французских историков, причина — в женоненавистничестве Генриха I[301]. Вывод основан на документе от 1059 г. и точно связан с Анной. Ей написал Папа Римский Николай II: «Слух о ваших добродетелях, восхитительная дева, дошел до наших ушей, и с великою радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом»[302]. Письмо заканчивалось пожеланием вести более соответствующую христианскому учению жизнь.

На взгляд некоторых французских ученых[303], это свидетельствует о том, что молодая королева была блестящей светской дамой, что подтверждается ее романом с Раулем де Валуа[304] — мужественным, воинственным, целеустремленным врагом Генриха I.

Роман начался еще при жизни мужа, а сразу после его смерти Анна перебралась в загородную резиденцию Санлис и оттуда правила страной при ставшем королем несовершеннолетнем сыне Филиппе. Спустя два года после смерти мужа Рауль де Валуа похитил Анну из Санлиса, и влюбленные обвенчались в церкви при его фамильном замке — для это Раулю пришлось оболгать и прогнать предыдущую жену.

Разразился скандал. Папе римскому полетели жалобы. Брак был признан незаконным, папа отлучил Рауля от церкви и потребовал от Анны немедленно вернуться в Париж. Однако пара была столь богата и могущественна, что могла не обращать внимания на общественное мнение и осталась жить в замке Рауля.

Несмотря на испорченную репутацию, Анна активно участвовала в управлении страной и даже отправлялась в поездки вместе с новым мужем и молодым королем Филиппом I (своим сыном). Супруги прожили 10 лет; Рауль скончался от сердечного приступа, а о дальнейшей судьбе Ярославны сведений нет (она исчезла из исторических документов где-то между 1075 и 1079 гг.).

В «Больших французских хрониках»[305] есть анонимное сообщение: «Когда король умер, Анна вышла замуж за графа Рауля, после его смерти она вернулась на свою родную землю». По другой версии, остаток жизни она провела в Санлисе.

Памятник русской княжне в Венгрии

Анна была младшей дочерью Ярослава Мудрого, а как звали ее самую старшую сестру, мы не знаем — летописи пишут просто о «дочери князя Руси». В XV в. источники начинают называть ее Анастасией.

Старшую дочь Ярослав отдал замуж за венгерского короля Андраша I[306]. Он был изгнанником, но при помощи тестя занял трон. Брак Андраша считается счастливым; его жена обратилась в католичество и стала Агмундой[307]. Однако при поддержке мужа она основала в Венгрии несколько православных обителей, в том числе и для привезенных с собой из Киева монахинь.

Счастье длилось недолго. Андраш слег (есть версия, что у него случился инсульт), и русской княжне пришлось несколько лет править страной, а после смерти мужа еще несколько лет быть регентом при ставшем королем их сыне Шаламоне[308]. Он подрос, стал самостоятельным, разгромил напавших кочевников-печенегов, но проиграл междоусобную войну и лишился трона.

Анастасия-Агмунда умерла в австрийском монастыре; предположительно, ей был 71 год; где она похоронена, точно неизвестно. Ее муж покоится в крипте древнего аббатства Тихань на озере Балатон. Там, на вершине горы, сегодня стоит памятник королю Андрашу I и королеве Анастасии.

История великой любви: русская княжна и последний викинг

У Ярослава Мудрого было три дочери. Средняя была писаной красавицей, но ее настоящее имя до нас не дошло. В норвежских исторических документах ее называют «королева Эллисив»[309], по-русски Елизавета, по-славянски Олисава.

Романтичная история замужества Эллисив-Елизаветы вдохновила многих поэтов. Отважный викинг и очередной изгнанник (на этот раз из Норвегии) Харальд Сигурдарсон[310] писал красавице стихи, упрекая ее в холодности:

^{Харальд Суровый. Витраж в кафедральном соборе Святого Магнуса. Керкуолл, Шотландия. Фотография Колина Смита (Colin Smith). Великобритания, 2010 г. (Colin Smith / Harald Hardrada / CC BY-SA 2.0 / Wikimedia Commons.)}

Чтобы получить возможность посвататься к дочери Ярослава Мудрого и иметь шансы, Харальд Сигурдарсон совершил немало подвигов: и сражался с пиратами в Эгейском море, и ходил с византийцами в военную экспедицию на Сицилию. Харальд прославился как великий воин и сказочно разбогател. Снорри Стурлусон писал: «Это было такое большое богатство, что ни один человек в северных странах не видел подобного во владении одного человека»[313]. И Елизавета-Олисава (или ее отец) дала согласие. А викинг вскоре стал королем Норвегии.

Но семейная жизнь не заладилась. Харальд оказался жестоким и мстительным, за что получил прозвище Суровый. У королевы Эллисив родилось две дочери, но, раз она не смогла произвести наследника, муж завел любовницу. Она родила двух сыновей, заботу о которых взяла на себя королева. Муж без конца воевал, и в его отсутствие ей приходилось еще и править страной.

Когда Харальд погиб, на престол взошли его сыновья (Магнуса[314] отец назначил конунгом, отправляясь в последний поход; он охотно разделил трон с братом). Старший брат через два года заболел и умер. Олав[315], младший сын, очень тепло относившийся к мачехе, стал одним из лучших европейских монархов своего времени и получил прозвища Тихий и Мирный: при Олаве наконец установился мир, росли города, расцвела торговля.

Владимир Мономах не учился в Оксфорде

Владимир Мономах, внук Ярослава Мудрого, считается одним из величайших правителей в истории Руси: в его правление шло объединение русских земель и князь контролировал три четверти территории государства. В историю Мономах вошел как Владимир, однако при крещении он получил имя Василий.

Владимир Мономах княжил в Смоленске, Чернигове, Переяславле, Ростове и, наконец, в Киеве. Князь-реформатор дополнил свод законов Русская Правда, написанный его дедом Ярославом Мудрым: запретил мстить убийством за убийство и ввел за это денежный штраф; запретил обращать в рабство холопов за непогашенные долги. Мономах убедил других князей объединить дружины для борьбы с половцами и стал организатором совместных походов.

Первой женой Владимира Мономаха была английская принцесса Гита Уэссекская[316]. Познакомился он с ней, как недавно поползли слухи, во время учебы в Оксфорде. На первый взгляд — логично. Гита — англичанка; Мономах — просвещенный и образованный правитель. Однако в Англии он не учился: первое упоминание об Оксфорде относится к 1096 г., Мономаху в это время было 43, и он уже добрых два десятка лет был женат на Гите.

Владимир Мономах действительно был высокообразован, а в историю вошел еще и как писатель. «Поучение Владимира Мономаха»[317] входит в сокровищницу древнерусской литературы и сегодня обязательно изучается студентами профильных специальностей.

Князья вообще уделяли внимание образованию — своему и детей, а еще их правильному воспитанию. Всеволод, отец Владимира Мономаха, самостоятельно выучил пять языков, а сам он в «Поучении…» рекомендовал как можно больше читать, а также не обижать слабых, заступаться за сирот, вдов и убогих; учил сыновей: «Жену свою любите, но не давайте ей власти над собой»[318].

Часто спрашивают, что за странное такое прозвище — Мономах? В переводе с греческого это слово означает «единоборец», а появилось оно в связи с родом матери Владимира Мономаха. В Повести временных лет это особо подчеркнуто: «У Всеволода родился сын от дочери царской, гречанки, и нарек имя ему Владимир»[319].

Ярослав Мудрый, дед Владимира Мономаха, породнился со всеми европейскими королевскими родами, и отцу Владимира досталась в жены византийская принцесса, дочь императора Константина династии Мономахов. Это действительно знатный род, но вот только император в нем был всего один — предполагаемый дед Владимира Мономаха. По другим версиям, Мономахи — не византийцы, а представители армянской аристократии, имеют греческое или славянское происхождение.

Имя матери Владимира Мономаха летопись не сохранила; в византийских источниках не упоминается ни о ней, ни о ее браке, поэтому и ее родители неизвестны. Упоминаний о рождении у Константина детей тоже нет, но предполагается, что бабушкой Владимира Мономаха была либо вторая жена императора Константина Елена Склирена, либо его любовница Мария Склирена (родственница Елены).

Князь Владимир Всеволодович, конечно, не был Мономахом — это не более чем прозвище. Но, по мнению ряда историков, при жизни его так и не называли — прозвище появилось позднее, примерно во время создания легенды о шапке Мономаха.

Иван-царевич и Софья Палеолог

Ученые ставят сказочного Ивана-царевича в один ряд с умирающими и воскресающими древними божествами Осирисом и Адонисом[320]. Однако у него есть исторический прототип — реальный царевич, в судьбе которого обнаруживается немало пересечений с историей Ивана из сказок.

Прообразом Ивана-царевича вполне мог быть живший в XV в. Иван Иванович Молодой[321]. Его отец Иван III[322] вошел в российскую историю как Великий: при нем Москва окончательно стала центром единого русского государства, был принят Судебник[323], Московский кремль приобрел знакомый нам вид — были возведены кирпичные стены, Успенский и Архангельский соборы, Грановитая палата, Тайницкая башня. Иван III первым принял титул «Государь всея Руси» и провозгласил себя самодержцем. И это у него (а вовсе не у его внука Ивана IV) было при жизни прозвище Грозный.

Иван Молодой — старший сын Ивана III от первой жены Марии Борисовны. Она умерла очень молодой (по слухам, ее отравили), а через два года вдовец женился на византийской царевне Софье Палеолог[324]. Отец назначил сына соправителем, когда ему исполнилось 19; Иван Молодой появился рядом с Иваном III на монетах, а в русско-ливонских документах стал значиться как царь. В общем, у Ивана из сказки и Молодого были общими имя и титул.

В сказках у Ивана-царевича есть братья Василий и Дмитрий. И у Ивана Молодого были братья с такими же именами, рожденные второй женой отца. Василий[325] (Василий III, будущий отец Ивана IV Грозного) позже займет московский престол, Дмитрий (Жилка)[326] станет удельным князем.

Жены Ивана сказочного и Ивана Молодого тоже похожи. Иван-царевич женился на королевне Елене Премудрой, прибывшей из «тридесятого государства». Женой Ивана Молодого стала дочь молдавского господаря Елена Волошанка[327]. Прозвище означало «молдаванка»; происхождение и европейское образование вполне соответствуют образу премудрой царевны.

Ивана Молодого, как и Ивана-царевича, любили в народе. Когда Иван III перестал платить дань Орде, именно Иван Молодой руководил русским войском. Софийская вторая летопись[328] гласит: «Князь же великий сына своего, и брата, и воевод послал на Угру со всеми силами, и, придя, они стали на Угре и заняли броды и перевозы»[329].

А когда старший Иван запаниковал и решил отступить: «И ужас напал на него, и он захотел убежать с берега Оки, а свою великую княгиню Римлянку и с ней казну отправил на Белоозеро»[330], Иван Молодой бежать категорически отказался: «Мужество показал, брань отца вытерпел, а от берега не уехал и христиан не выдал. Какие грамоты ему великий князь ни посылает, а он не слушает. Тогда великий князь послал к князю Даниилу, веля, взяв его, силой привести к себе. Этого князь Даниил не сделал, а уговаривал великого князя Ивана Ивановича поехать к отцу. Тот же ответил: “Подобает мне здесь умереть, а не к отцу ехать”»[331].

Прототип Ивана-царевича вместе с дядей Андреем Меньшим четыре дня мужественно отбивал все попытки ордынцев переправиться через реку Угру и только потом отступил от берега. Началось Стояние на Угре[332], продлившееся до холодов. Ордынцы так и не рискнули вступить в битву и ушли. Иван Молодой в 22 года стал национальным героем и всенародным любимцем.

А вот слова непосредственного участника событий думного человека Берсеня-Беклемишева, считавшего Софью Палеолог виновницей отступничества от старых обычаев: «Как пришли сюда греки… так земля наша и замешалась, а до тех пор земля наша Русская в мире и тишине жила. Как пришла сюда мать великого князя, великая княгиня Софья, с вашими греками, так и пошли у нас нестроения великие, как и у вас в Царегороде при ваших царях»[335].

Главное, отмечали летописцы, Софья «много истеряла казны великого князя». Огромный скандал случился в 1483 г., когда Иван III захотел подарить невестке драгоценное украшение по случаю рождения внука Дмитрия. Роскошного «сажения по бели»[336] с жемчугом и камнями, принадлежавшего покойной матери Ивана Молодого, отца новорожденного, в казне не оказалось. Выяснилось, что его тайно подарила своей племяннице Софья Палеолог. Великий князь, конечно, сильно разгневался, велел «саженье с жемчугом и камнями» вернуть, но конфликт между «Иваном-царевичем» и мачехой с тех пор стал открытым.

Противник Ивану достался опасный. О том, что мачеха по-византийски коварна, писал немецкий дипломат и путешественник Сигизмунд Герберштейн[337]. То, что пасынок оказался «в немилости у отца, так как нехорошо ведет себя с деспиной»[338] (Софьей), отмечал и Амброджо Контарини[339], другой иностранец, побывавший в Москве.

В сказках Ивана убивают его братья. И Иван Молодой погиб фактически из-за сыновей Софьи Палеолог. Их у нее было пятеро, и византийку совершенно не устраивало, что престол унаследует не кто-то из ее детей. Первым по очереди был Иван Молодой, вторым — его сын Дмитрий.

В 1490 г. 31-летний царевич внезапно заболел «ломотою в ногах» (возможно, артритом или подагрой), и мачеха Софья настояла на приглашении венецианского врача Леби Жидовина, пообещавшего исцеление. Однако Иван Молодой неожиданно умер. Врача казнили. По Москве поползли слухи, что Молодого отравили. Спустя столетие князь Курбский[340] прямо называл смерть Ивана Молодого убийством. Как отмечал историк А. А. Зимин[341], «в литературе высказываются догадки, что наследник престола пал жертвой династической борьбы. Что-нибудь определенное на этот счет сказать трудно»[342]. Вот так совсем не сказочно закончилась история реального Ивана-царевича.

Великие матери на российском троне

Согласно общепринятым представлениям, во времена Домостроя[343] все женщины, включая княгинь, сидели в тереме, на женской половине дома или дворца, и не вмешивались в управление страной. Но нельзя утверждать, что они были полностью выключены из жизни. У царицы были свой двор и придворные — исключительно женщины. Одна очень известная представительница теремной Руси — придворная боярыня Морозова[344] — не побоялась бросить вызов самому государю.

^{Василий I и Софья Витовтовна. Акварель Ф. Г. Солнцева. Иллюстрация из издания «Древности Российского государства». Санкт-Петербург, Российская империя. Между 1820 и 1869 гг. Хранится в отделе редких книг и рукописей Нью-Йоркской публичной библиотеки. Нью-Йорк, США (The New York Public Library Digital Collections.)}

Жена Василия I Софья[345] правила княжеством по завещанию супруга, пока ее сын Василий II[346] не стал совершеннолетним (да и после, когда взрослый сын покидал столицу), и всю свою очень долгую жизнь серьезно влияла на управление государством. Она до конца расширяла московские владения; их с сыном неоднократно ссылали и возвращали обратно; он попал в плен к ордынцам, но мать смогла его выкупить за огромную сумму; его ослепили (и он получил прозвище Тёмный).

В 1451 г. (в 80 лет!) Софья успешно руководила обороной Москвы от татар, а когда они ушли, известила об этом сына (он в это время находился за Волгой).

Елена Глинская[347], мать Ивана IV Грозного, стала второй (после княгини Ольги) женщиной-регентом при малолетнем сыне. На троне Глинская провела последние пять лет своей жизни. Антропологи восстановили ее облик — она была очень привлекательна; оказалось, у нее были волосы цвета меди (их нашли в захоронении).

Именно Елена Глинская провела первую в истории России денежную реформу и ввела в государстве единую валюту. Это содействовало стабилизации экономики и бурному росту внутренней и внешней торговли. По велению Глинской в столице возвели самое передовое фортификационное сооружение, Китайгородскую стену с башнями и воротами — тот самый московский Китай-город (а для руководства работами наняли итальянцев).

Елена Глинская сделала очень много и во внешней политике, заключив на 60 лет перемирие со Швецией, на 5 лет — с Великим княжеством Литовским (Швеция обязалась не оказывать военной помощи Ливонскому ордену и Литве). Глинская принимала в Москве казанского хана Шигалея и его жену Фатьму-салтан, а позже встречалась с ней отдельно; заключила очень выгодный для России мир с королем Польши Сигизмундом I.

Кто знает, сколько бы она еще смогла сделать, если бы не неожиданная смерть в 30 лет. Современные ученые, изучив останки, высказали предположение, что Глинскую отравили ртутью. Но у этой версии есть оппоненты: ртуть в те времена входила в состав косметических средств и многих лекарств.

Потомок Мамая, Рюрикович

По мнению исследователя Золотой Орды В. В. Трепавлова[348], «происходя по отцу от Дмитрия Донского, Иван IV по материнской линии оказался прямым потомком Мамая — противника своего пращура на Куликовом поле»[349].

Откуда взялась такая странная версия? Мамай[350] — знаменитый ордынский военачальник, соперник Дмитрия Донского на Куликовом поле. Он не был Чингисидом, а значит, не мог быть законным ханом, но контролировал Золотую Орду через подставных правителей. После поражения от хана Тохтамыша[351] Мамай бежал в Крым, где и был убит. Его сыновья (по некоторым данным) перешли на службу к литовскому князю Витовту и получили земельные наделы. Но при чем тут Рюриковичи?

Все просто: Иван IV Васильевич Грозный — потомок Мамая через Глинских. Елена Глинская, мать Ивана Грозного, происходила из литовско-русского рода, который возводил себя к «князьям Мамаевым».

История княжеского рода изложена в Подлинном родослове Глинских князей, составленном в XVI в.: после разгрома в Донском побоище[352] сын Мамая Мансур-Кият перебрался в Литву к князю Витовту и получил за службу огромные владения по реке Ворскле, а сын Мансура Алекса (внук Мамая) положил начало роду, прозванному по городу Глинску, или Глиннице (ныне село в Сумской области).

Версию происхождения князей Глинских от Мамая подробно исследовал историк А. А. Шенников в работе «Княжество потомков Мамая (к проблемам запустения Юго-Восточной Руси в XIV–XV веках)[353]. Правдивость семейной легенды, по мнению историка, доказывается посланием хана Шейх-Ахмеда к живущим в Литве трем князьям Глинским в 1502 г., где автор называет их «Кият князья Мамаевы есте правыи дети»[354]. А. А. Шенников также ссылается на русскую летопись, которая называет Мамаем одного из рода Глинских — Ивана.

Подобное происхождение было достаточно престижным — множество аристократических родов на Руси являются потомками ордынцев. Впрочем, скептики полагают, что для повышения статуса Глинские могли мифологизировать свою историю. Как аргумент приводят факт, что она не попала в Государев родословец, а значит, уже в XVI в. к истории рода Глинских относились критически.

Поставить точку могло бы исследование ДНК Ивана IV, а без него однозначно утверждать, был или не был Иван IV Грозный потомком Мамая, нельзя. Зато частью фольклора остается красивый миф — символ переплетения русской и ордынской истории.

Ивана Грозного придумал Карамзин

Сегодняшним восприятием отечественной истории мы во многом обязаны историкам XIX в., особенно Н. М. Карамзину. Его «История государства Российского»[355] не была первой, но именно он приоткрыл в нее дверь широкой публике. Пушкин писал: «Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Коломбом»[356].

Труд историка во многом сформировал общепринятую по сей день концепцию истории России, но одновременно породил и множество заблуждений, влияющих на восприятие отечественной истории. Важно помнить, что русские правители в описании талантливого писателя являются не только реальными историческими, но и литературными персонажами.

Именно Карамзин создал привычный нам образ Ивана Грозного[357], показав на его примере, каким не должен быть монарх. Царствование после смерти первой жены Анастасии, брак с которой продлился 13 лет, в описании Карамзина представляет собой бесконечную цепь злодейств против всех слоев русского общества. Сам царь — не человек, а подлинный монстр. В гостиных XIX в. о его правлении читали, наверное, как в наше время смотрят «Игру престолов»[358].

Том, посвященный эпохе Грозного, реально потряс публику: «В своем уединении прочел я девятый том русской истории… Ну, Грозный! Ну, Карамзин! Не знаю, чему больше удивляться, тиранству ли Иоанна или дарованию нашего Тацита»[359], — писал К. Ф. Рылеев[360].

^{Иван Грозный. Картина Яна Матейко. Национальный музей в Кракове, Галерея польского искусства XIX века в Сукенницах. Польша, 1875 г. (The National Museum in Krakow.)}

По выражению критиков, Карамзин собрал все, что писали о Грозном злопыхатели, и опубликовал без экспертизы. И от возникшего образа царя история уже не смогла избавиться.

Между тем реальный Иван IV Васильевич был одним из самых ярких представителей династии Рюриковичей и успешных правителей. Современники обращали внимание на его ум: он «был мужем великого разума, в премудростях книжных искусен, весьма красноречив»[361], а также отмечали храбрость: «в бою смел», «крепокъ во бранехъ», «великъ в мужестве»[362]. Дипломат Марко Фоскарини в «Донесении о Московии» писал: «Очень умен и великодушен»[363].

Убил ли Грозный своего сына?

Из-за картины И. Е. Репина[364] «Иван Грозный и сын его Иван»[365] образ сумасшедшего тирана прочно закрепился в массовом сознании. Однако еще в XIX в. убийство царем собственного сына вовсе не было очевидным фактом. Сюжет полотна основан на сочинениях современника Грозного, итальянца Антонио Поссевино[366]. По его рассказу, царевич вступился за беременную жену, и Грозный в ярости ударил сына «остроконечным посохом» в висок — тот через несколько дней умер.

Обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев[367] называл изображенное на картине Репина омерзительной фантастикой, и источник сюжета действительно весьма спорный. Поссевино явно испытывал к Ивану IV личную неприязнь, так как прибыл с миссией склонить русского царя к унии с католицизмом, но уехал не солоно хлебавши. Вернувшись на родину, он продолжил вынашивать идеи объединения Москвы с Речью Посполитой под властью польского короля Стефана Батория[368].

Другой иностранец, француз Жак Маржерет, приехавший в Москву на службу к Борису Годунову[369], развеивает сплетни о том, что царь убил сына: «Ходит слух, что старшего он убил собственной рукой, что произошло иначе, так как хотя он и ударил его концом жезла с насаженным четырехгранным стальным острием (этот жезл в форме посоха никто не смеет носить, кроме императора; этот жезл великие князья принимали некогда от крымских татар как знак вассальной присяги) и он был ранен ударом, но умер он не от этого, а некоторое время спустя, в путешествии на богомолье»[370].

Англичанин Д. Горсей[371] писал: «В порыве гнева он дал ему пощечину (метнул в него копьем), царевич болезненно воспринял это, заболел горячкой и умер через три дня»[372]. Ремарка, приведенная здесь в скобках («метнул в него копьем»), сделана на полях рукописи не рукой Горсея (что отдельно подчеркнуто в комментариях) — автор написал лишь о пощечине и о горячке как причине смерти. Тем не менее в тексте вопреки воле автора оказались отражены обе версии гибели царевича.

Большинство летописей сообщают только о факте смерти: «В 12-й час нощи лета 7090 ноября в 17-й день… преставление царевича Иоанна Иоанновича» («Пискаревский летописец»); «Не стало царевича Иоанна Иоанновича» (Морозовская летопись); «Преставися царевич Иоанн Иоаннович» («Московский летописец»); «Преставися царевич Иоанн Иоаннович на утрени в Слободе» (Новгородская четвертая летопись)[373].

И только «Мазуринский летописец» связал гибель царевича с ударом посохом напрямую: «Яко от отца своего ярости приняти ему болезнь, и от болезни же и смерть»[374], правда, оговорившись, что это слухи. Псковская летопись сообщает, что царь «остием поколол»[375] своего сына, потому что «ему учал говорити о выручении града Пскова»[376]. Годом позже здесь же появилась запись о смерти «царевича Ивана в слободе». То есть ссора отца с сыном в 7089 (1580) г. и смерть последнего в 1581-м не были связаны между собой.

По мнению современного судмедэксперта Н. Ф. Неделько[377], «исторические источники не позволяют… решить вопрос о категории смерти (насильственная или ненасильственная) и роде смерти (убийство) царевича Ивана»[378].

Дьяк Иван Тимофеев, ссылаясь на неких анонимов, писал: «Некоторые говорят, что жизнь его угасла от удара руки отца за то, что он хотел удержать отца от некоторого неблаговидного поступка»[379]. О болезни Ивана писал и сам Иван Грозный: «Иван сын разнемогся и нынече конечно болен»[380]. По нашему мнению, речь шла о смертельной болезни.

Ссылаясь на голландского купца Исаака Масса[381], Неделько пишет: «При возвращении с богомолья в Троице-Сергиеву лавру царевич простудился и, прохворав две недели, скончался на руках у отца в Александровской слободе; жена его добровольно ушла в монастырь»[382].

Поставить точку в этой детективной средневековой истории попытались советские ученые. В 1963 г. при проведении реставрационных работ в Московском кремле были вскрыты гробницы Ивана Грозного и его сыновей Ивана и Федора. Но главная улика — череп Ивана Ивановича — оказалась в столь плохом состоянии, что не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть версию травмы, ни даже реконструировать лицо по методу Герасимова. В захоронении обнаружили волосы Ивана Ивановича, и на них нет следов крови.

По мнению Неделько, «это является косвенным, но в то же время веским аргументом, что никакой черепно-мозговой травмы не было. Иначе кровь непременно сохранилась бы на волосах и была бы обнаружена впоследствии. При использовании современных технологий и методов исследований это вполне возможно, что подтверждается результатами исследований Туринской плащаницы»[383].

Зато в останках царевича (как, впрочем, и в останках всех захороненных рядом с ним) обнаружились популярные в те времена яды: количество ртути в организме Ивана Ивановича оказалось превышено в 33 раза, а мышьяка — в 3,25 раза[384].

Как вышло, что Чингисид правил Россией

Потомок Чингисхана на русском престоле. Такое вообще возможно? Это не фейк? Нет, это факт. Среди многочисленных Иванов и Василиев, сменявших друг друга на московском троне, затесался один Симеон Бекбулатович[387], великий князь Московский и всея Руси.

Потомок Чингисхана получил режущее русское ухо имя Симеон Бекбулатович после крещения, а раньше его звали Саин-Булат. Он был правнуком хана Ахмата, проигравшего Ивану Молодому Стояние на Угре. Когда астраханские земли вошли в состав России, на русской службе оказался дед Саин-Булата, а сам он (как и его отец) стал именоваться в официальных документах астраханским царевичем.

Иван Грозный сделал Саин-Булата ханом в Касимове[388], и царевич со своими полками мужественно сражался в Ливонских войнах (вплоть до 1582 г.). А еще царь решил женить Саин-Булата на знатной православной княжне Анастасии Черкасской[389]. Жениху пришлось креститься, поменять имя и из-за этого лишиться прав на Касимовское ханство. Свадьба состоялась весной 1576 г.

Дальнейшие события до сих пор озадачивают историков. Иван IV отрекся от престола в пользу Симеона и покинул дворец. Потомка Чингисхана венчали на царство в Успенском соборе Кремля. Иван Грозный в переписке с Симеоном начал называть его Государем великим князем, а себя уничижительно именовать Иванец Васильев. Страна оказалась поделена на владения великого князя всея Руси Симеона и удел, который выделил себе царь Иван. «Политический маскарад» (по словам историков В. О. Ключевского и С. Ф. Платонова[390]) продолжался меньше года, а потом Иван Грозный вернулся на престол.

Мотивы двойной рокировки до конца так и не поняли ни современники, ни исследователи. Предполагались разные причины: попытка обмануть смерть, которую волхвы напророчили московскому государю на 1575 г.; желание сохранить видимость законности и, не спрашивая согласия Боярской думы, возродить опричный режим; внешнеполитические соображения. Ряд историков считает, что искать логики в поступках сходящего с ума царя не следует.

Иван Грозный не случайно выбрал для своей комбинации Симеона Бекбулатовича — статус его рода в те времена был исключительным. Даже после распада Монгольской империи[391] Чингисиды считались единственными законными правителями Евразии, и потомки Чингисхана были значительно высокороднее любого Рюриковича, даже великого князя.

Чингисиды переселились на Русь задолго до Стояния на Угре. Ко времени Ивана Грозного были известны более двух сотен потомков «сотрясателя Вселенной»: ордынские, казанские, астраханские, сибирские и прочие царевичи, и законно заместить монарха правящей династии на Руси мог только один из Чингисидов. (Недаром Борис Годунов, чтобы претендовать на русский престол, выдумал себе происхождение от татарского князя Чета.)

Когда Грозный вернулся на трон, Симеон Бекбулатович получил титул великого князя Тверского и обширные земли в Твери и Торжке — бывшего царя не сослали в монастырь и не казнили, как можно было бы ожидать.

К царскому прошлому Симеона Бекбулатовича в обществе относились крайне серьезно, и это повлияло на его дальнейшую биографию. До смерти Ивана Грозного Симеон спокойно жил в своей резиденции в селе Кушалино (ныне в Рамешковском районе Тверской области); после новый царь Борис Годунов определил ему там же место ссылки, лишив княжества.

При избрании на царство Годунов заставил бояр клясться на кресте: «Царя Симеона Бекбулатовича и его детей и иного никого на Московское царство не хотети видети»[392]. Новый царь боялся бывшего. Но еще большую опасность представляли дети Симеона: по отцу — потомки Чингисхана, по матери — последние потомки Ивана III и Софьи Палеолог. Такое происхождение подавало очень солидную заявку на трон.

Чтобы не возникла новая легитимная династия, шестерым детям Симеона (троим сыновьям и трем дочерям) решили запретить вступать в брак. Но судьба распорядилась по-своему: Симеон пережил их всех; слабый здоровьем последний сын умер еще до 1600 г.

В начале XVII в. в русском государстве началась Смута: борьба за власть, гражданская война, противостояние иноземным захватчикам. Появились и самозванцы: известны четыре «царевича Дмитрия»[393], выступавшие под именем погибшего ребенком сына Ивана Грозного.

В 1605 г. при поддержке Польши, бояр и народа в Москву вступил Лжедмитрий I[394]. Он был провозглашен царем и процарствовал год. Лжедмитрий I вызвал в Москву Симеона Бекбулатовича, пообещал вернуть ему пожалованные Иваном Грозным владения и позволил официально именоваться царем. Но что-то пошло не так, и в марте 1606 г. Симеона насильно постригли в иноки Кирилло-Белозерского монастыря, а в мае Лжедмитрий I стал жертвой очередного бунта.

^{Убийство Лжедмитрия I. Картина К. Е. Маковского. 1870-е гг. (Private Collection / Wikimedia Commons.)}

Заговорщики под предводительством князя Василия Шуйского[395] убили самозванца, сожгли тело, смешали прах с порохом и выстрелили из пушки в сторону Польши — туда, откуда он якобы явился. (Историк Р. Г. Скрынников[396] и писатель С. Э. Цветков полагают, что Лжедмитрий I — это действительно выживший младший сын царя Ивана IV или средний сын царя Симеона Дмитрий. Существует также предположение, что Дмитрий Симеонович — это Лжедмитрий III[397].)

Симеон Бекбулатович пережил не только детей, но и жену, обеднел, ослеп (есть версия, что его ослепили по приказу Бориса Годунова), при следующем царе Василии Шуйском был сослан на Соловки (якобы за участие в заговоре). Взошедший на престол Михаил Романов через шесть лет разрешил Симеону вернуться в Москву.

Бывший царь просил похоронить себя рядом с супругой и детьми в Симоновом монастыре, и, когда пришло время, просьбу исполнили. На могильной плите написали: «Лета 7124 (1616) году генваря в 5-й день преставился раб Божий царь Симеон Бекбулатович во иноцех схимник Стефан».

Борис Годунов и смерть царевича Дмитрия

Младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий погиб в Угличе в 1591 г. — ребенка нашли с перерезанным горлом. Расследование пришло к выводу, что произошел несчастный случай: царевич с другими детьми играл в ножички, но начался приступ эпилепсии (они случались и раньше), и Дмитрий непроизвольно провел острием себе по горлу, чему были свидетели из домашней прислуги. Однако во время правления Василия Шуйского официальной стала версия, что царевича убил Борис Годунов.

Вслед за народными сплетнями Н. М. Карамзин в «Истории государства Российского» прямо обвинил Годунова в организации убийства малолетнего Дмитрия. Современник Карамзина, историк и журналист М. П. Погодин[398], по этому поводу недоумевал: зачем убийцам «вместо тихого яда действовать звонким ножом»?![399] С Погодиным соглашались историки Платонов и Скрынников.

Есть еще одна версия о судьбе царевича, подкрепленная свидетельствами иностранцев: убит был другой ребенок, а Дмитрия тайно вывезли. Собственно, из-за этого утверждения и появились впоследствии все Лжедмитрии.

Современный криминалист И. Ф. Крылов[400], опираясь на мнение специалиста по детской эпилепсии Р. А. Харитонова[401], установил, что во время припадка больной всегда выпускает из рук находящиеся в них предметы[402]. Соответственно, нанести себе смертельную рану царевич не мог. По мнению И. Ф. Крылова, кто-то из участников игры неудачно бросил ножик и случайно попал в Дмитрия — то есть это было убийство по неосторожности.

Но судмедэксперт Неделько, тщательно изучив материалы дела, сделал вывод, что такого убийства просто не могло быть[403]. Неделько взял за основу версию писателя Цветкова о том, что мальчик действительно поранился во время припадка, но рана не была смертельной. А вот после приступа он стал похож на труп: «Улучив соблазн использовать ситуацию для сведения счетов с Битяговскими, Нагие устроили резню и погром. Опомнившись, схватились за голову. Они поняли, что совершили действия, которые ничем нельзя было оправдать, и что Годунов не преминет воспользоваться этим для того, чтобы окончательно расправиться с Нагими.

Избежать расправы можно было только единственным способом — инсценировать смерть Дмитрия и свалить всю вину за нее на Битяговских.

Дмитрия укрыли в одной из комнат дворца, а в церковь внесли гроб с телом другого ребенка. Ночью А. Нагой вывез царевича за город»[404].

Относительно недавно историк Л. В. Столярова и врач-психиатр П. В. Белоусов[405] рассмотрели все материалы дела с учетом данных современной медицины: «Эти описания не оставляют сомнения, что смерть царевича наступила не вследствие обычного приступа эпилепсии, а в результате развившегося у него наиболее драматического состояния в эпилептологии — эпилептического статуса. Во время эпилептического статуса припадки следуют один за другим с очень короткими паузами (“било его долго”), не восстанавливается сознание, значительно нарушено дыхание, нарушен гомеостаз и возникает непосредственная угроза жизни… Даже при современном состоянии неотложной медицинской помощи погибает каждый четвертый ребенок, переживающий состояние эпилептического статуса»[406].

Многие современные историки уверены: Годунову смерть царевича не была выгодна. Дмитрий не мог претендовать на престол: его мать была то ли шестой, то ли седьмой женой Ивана Грозного — по православным канонам незаконной[407]. К тому же формально в момент смерти царевича правил Федор Иоаннович (сын Ивана Грозного и муж сестры Годунова), а его жена царица Ирина была беременна. Предвидеть, что ребенок, а потом и царь Федор умрут, не оставив наследников, никто не мог. А вот то, что убийство царевича Дмитрия навсегда погубит репутацию Годунова в истории, представляется вполне предсказуемым. Оно ему было надо?

^{Борис Годунов. Иллюстрация В. П. Верещагина из книги «История государства Российского в изображениях державных его правителей с кратким пояснительным текстом». Санкт-Петербург, Российская империя, 1890 г. (Российская национальная библиотека.)}

Бориса Годунова много в чем обвиняли, но в слабоумии — никто и никогда. Голландский дипломат Исаак Масса писал: «Борис, не умевший ни читать, ни писать, был… ловок, хитер, пронырлив и умен. Это происходило от его обширной памяти, ибо он никогда не забывал того, что раз видел или слышал; также отлично узнавал через много лет тех, кого видел однажды»[408].

Версия, что царевича Дмитрия убил Годунов, пришлась кстати его преемнику на престоле Шуйскому и первым Романовым. И в XIX в. история широко разошлась именно в таком виде — благодаря сначала Карамзину, а потом трагедии Пушкина «Борис Годунов» и одноименной опере Мусоргского.