Томас Мюнцер

Альтштедтский бунтовщик

Мюнцер появился в Альтштедте весной 1523 года, в то самое время, когда в Прирейнской области разыгрывались последние акты трагедии Зиккингена и рыцарского восстания. Реформация вступила в новый этап — народные низы выходили на авансцену движения со своими запросами и устремлениями. В эти дни в Альтштедте воскресал в новом виде «Союз башмака», и в лице Томаса Мюнцера городская беднота и крестьянство Тюрингии обретали идеолога и вождя.

Население Альтштедта было немногочисленно, об искусстве его ремесленников не говорили на больших немецких ярмарках, в нем не было даже прославленных монастырей или чтимых реликвий, которые привлекали бы в Альтштедт молящихся и их даяния. Но одно обстоятельство создавало благоприятную почву для политической агитации в этом городе, — это его близость к Мансфельдским горным промыслам. Мансфельдские рудники были открыты в XII веке, в них добывались золото, серебро и медь. Горнорабочие в эпоху средневековья представляли собою, пожалуй, наиболее восприимчивую к революционной пропаганде часть эксплоатируемого населения. Нередко в горных округах вспыхивали мятежи, и тогда горнорабочие выступали сплоченной массой, проникнутые сознанием единства своих интересов. Это были закаленные в средневековом тяжелом труде суровые люди; они хорошо владели оружием и не боялись с его помощью отстаивать свои права. Непокорность, готовность к вооруженной борьбе отличали мансфельдских рудокопов.

Население АльтштеДта находилось в постоянном близком общении с Мансфельдскими рудниками, и революционные настроения распространялись на альтштедтских ткачей, ремесленных подмастерьев и городскую бедноту.

Томас Мюнцер занял в Альтштедте должность проповедника церкви св. Иоанна. Его пригласил городской совет без ведома и согласия курфюрста Саксонского — своего князя и господина. Это являлось нарушением установленного порядка.

Неизвестно, знали ли правители и граждане Альтштедта о прошлой опасной деятельности своего нового проповедника. Скорее всего нет, ибо вначале Мюнцер пользовался полным доверием и поддержкой курфюрстского чиновника (шоссера) Ганса Цейса и городского совета.

Наконец-то гонимый странник обрел себе пристанище. Теперь Мюнцер располагал трибуной для религиозной проповеди и политический агитации; у него были внимательные и понятливые слушатели. Он нашел в Альтштедте единомышленников, готовых итти за ним в предстоящей борьбе. Проповедник кармелит Симон Хафериц стал его горячим сторонником. Мюнцер решил обосноваться в Альтштедте и создать там свой семейный очаг. Вскоре он женился на вышедшей из монастыря монахине Оттилии фон Герсен.

Без промедления принялся Мюнцер за проведение своего плана церковной реформы. Недаром в «Пражском воззвании» им было обещано, что «на севере рухнут преграды под напором изливающейся благодати. Гам получит начало обновленная апостольская церковь». Уже на пасхе 1523 года он первый ввел в Альтштедте церковную службу на немецком языке и осуществил ряд других реформ богослужения, в частности чтение и проповедь не только нового, но и ветхого завета. Отменил он также исповедь, играющую большую роль в католицизме.

Мюнцер любил проповедывать на темы ветхого завета. Грозные речи ветхозаветных пророков, направленные против царей и богачей в эпоху разлагающегося родового строя, как нельзя лучше соответствовали настроениям Мюнцера и его слушателей и зажигали их сердца. Мюнцеру было уже около тридцати лет. Он вполне сформировался в могучего народного трибуна с ярким революционным мировоззрением. Правда, это мировоззрение было окрашено в религиозные тона — из-под влияния средневекового мышления он не мог совсем уйти. А если бы и ушел, то оторвался бы от масс, над чувствами и идеями которых господствовала религия. Феодализм менял форму, но еще жил и развивался. Новый класс — буржуазия была еще в пеленках. Первые шаги она делала в недрах феодализма, лишь своим ростом видоизменяя его. Поэтому религия — эта основа феодального владычества — еще пленяла сознание большинства. Чтобы повернуть стремление масс на новую дорогу, революционные мыслители вынуждены были пользоваться старым орудием. Для нового мышления, вполне рационалистического, светского, еще не пришло время. Даже философ Барух Спиноза (1632–1687) свое материалистическое учение изложил в форме прославления бога. Но в понятие бога он вложил понятие всей природы, всей материи и ее законов. Слова, понятия остаются как будто прежними, а содержание в них уже иное. Придет время, и новое содержание сбросит старую форму и примет форму, соответствующую новому содержанию. Это и характеризует реформацию — политическое движение новых классов против старого феодализма.

Религия играла активную роль в движении коммунистических сект средневековья. Мюнцер далеко ушел не только от католичества, но и от Лютера, и все же свою пропаганду он строил на новой трактовке евангелия, ветхого завета и учения отцов церкви. Его критика католицизма сводилась в конце концов к критике основ христианства. От прежних понятий оставалась одна оболочка.

В своих речах Мюнцер часто далеко отходил от религии вообще. Самое понятие бога он иногда толковал почти пантеистически, называя богом природу и ее законы. В основу религиозного откровения Мюнцер кладет сознание самого человека и считает, что не только библия открывает человеку истину и бога. Поэтому истина и бог могут открыться не только христианину, но даже и язычнику. Вера для Мюнцера — это пробуждение разума в человеке. Разум и дает человеку познание истины и бога. «Поэтому небо не есть что-либо потустороннее; его нужно искать в этой жизни, и призвание верующего состоит в том, чтобы установить это небо, т. е. царство божие, здесь, на земле»[6].

Мюнцер высоко поднимался над уровнем своей эпохи. В его учении есть элементы рационалистической-философии, расцветшей в следующих столетиях, особенно в XVIII веке. Мюнцер стоял за физическое уничтожение князей и господ и за введение «царства божия на земле» при помощи народной, революции. Царство божие он мыслил как царство всеобщего равенства «праведников», общности имущества и работы, коммунизма в потреблении по типу легендарных первых христиан.

Коммунистическое учение Мюнцера отражало настроение неимущей народной массы, разоренной усилением крепостнического гнета, эксплоатацией торгового и ростовщического капитала. Но для осуществления коммунизма не было материальных предпосылок и нужного класса (пролетариата). Поэтому он смотрел не в будущее, где еще предстоял расцвет абсолютизма, затем буржуазии, а назад, в фантастическое прошлое христианства.

Церковная служба на родном, понятном народу языке, низведение духовенства на уровень мирян — все это, введенное Мюнцером, уничтожало ореол избранности, возвышавший католическое духовенство над массами, и демократизировало церковь.

При такой реформе церковных установлений общественная жизнь приобретала новый интерес. Власть и законы, стоявшие под охраной церкви, делались предметом критики народа.

Прошло всего несколько месяцев, как слухи о пребывании в Альтштедте Мюнцера и о его деятельности в этом городе дошли до Виттенберга. В это время между Лютером и Мюнцером еще не было полного разрыва. Лютер обратился к альтштедтскому проповеднику с письмом, написанным в сдержанном и, казалось, даже благожелательном тоне; он просил Мюнцера сообщить об учении, распространяемом им среди своей паствы.

Мюнцер не замедлил ответом, исполненным внешнего почтения и содержащим ряд лестных и хвалебных отзывов по адресу Лютера. Мюнцер отрицал свою причастность к беспорядкам в Цвиккау и заверял Лютера в своей готовности дать полный отчет о проповедуемом учении. Письмо это датировано 5-м июля. Мюнцер, конечно, не торопился с отчетом и не без основания боялся личного свидания и диспута с Лютером в Виттенберге, где Лютер был полным властелином. Мюнцер ожидал репрессий и требовал для диспута более безопасного места.

В письме к Спалатииу от 3 августа Лютер жалуется на то, что Мюнцер избегает свидания и беседы с ним, и обвиняет альтштедтца в противоречиях со священным писанием, которые подстать только «бессмысленному, пьяному человеку».

Им было не по пути. Не могло быть речи о мирном сосуществовании возглавляемых ими политических течений. Предстояла жестокая борьба. Мюнцер не только хотел итти самостоятельными путями в области религиозной реформы, но и поднимал знамя восстания против господствующих классов, против феодалов и богачей, во имя интересов и счастья угнетенных масс. Нападки же Лютера на католическую церковь и его реформационная деятельность не мешали ему принимать существующий строй и быть верным слугой княжеской власти. В этот период политические воззрения Мюнцера приобретают вполне определенные и законченные очертания. Он делается выразителем требований революционной плебейско-крестьянской части оппозиции.

Мюнцер не хотел и не мог итти на какие-либо компромиссы с Виттенбергом, но вместе с тем считал целесообразным несколько оттянуть решительное столкновение с Лютером и его покровителями, чтобы тем временем лучше подготовиться к борьбе.

Кафедра в альтштедтском соборе была необходима Мюнцеру как открытая трибуна для пропаганды. В это время Мюнцер делает первые шаги к основанию тайного союза своих единомышленников.

«Башмак» и «Бедный Конрад» ясно показали господствующим классам, какую огромную опасность представляют собой тайные религиозно-политические организации простонародья и как велика об’единяющая и руководящая роль этих организаций в народных восстаниях. Князья и слуги их были настороже. Организаторам и членам всякого тайного союза угрожала быстрая и жестокая расправа. Между тем Мюнцер почти открыто призывает альтштедтских граждан к созданию «союза против тех, кто преследует евангелие». Так создавалось и росло братство защитников истинной веры. Но этот открытый союз альтштедтских горожан являлся ширмой, за которой скрывалась конспиративная организация. Более узкий круг надежных последователей составлял «Тайный союз». Вступавшие в него клялись «жертвовать друг за друга имуществом и жизнью». Этим людям были открыты истинные замыслы Мюнцера. В последние дни своей жизни Мюнцер под пыткой показал, что «одним из основных принципов общества, осуществить который оно стремилось, был omnia sunt communia — всеобщее, — и поэтому каждому все должно даваться по мере его потребности. Если бы какой-либо князь, граф или господин не захотел поступать так, когда этого потребуют, то его решено было обезглавить или повесить». Создавая тайный союз, Мюнцер вовсе не думал ограничивать свою деятельность только его рамками. Необходимо было вовлечь в движение самые широкие слои эксплоатируемого народа, а для этого следовало использовать все удобные поводы к возбуждению народа против властей. На это и была направлена его проповедническая деятельность.

Проповеди Мюнцера находили живой отклик в среде неимущих. Революционное влияние этих проповедей было замечено в первую очередь в мансфельдских горных округах.

Мансфельдский граф Эрнст, верный сын папской церкви, резиденция которого находилась в близлежащем Гельдрунгене, запретил своим подданным посещать проповеди в Альтштедте. Мюнцер поднял брошенную ему перчатку и 13 сентября с церковной кафедры, при большом стечении молящихся назвал графа «еретическим плутом и живодером и другими дурными и поносными словами». Вскоре о дерзкой выходке альтштедтского проповедника донесли графу, и он потребовал от магистрата изгнания своего обидчика, угрожая за ослушание репрессиями. Но выполнить требование графа было нелегко, даже если бы городские власти очень этого хотели. Мюнцер в Альтштедте представлял собой такую силу, с которой вынуждены были считаться. Со стороны альтштедтских правителей последовал дипломатический ответ: они не в силах сделать то, что желает от них граф, ибо дело это касается божьего слова и проповедник является лицом духовного сословия. Но, вместе с тем, испуганный угрозами магистрат просил графа воздержаться от применения силы и обратиться со своими требованиями к их господину и главе — курфюрсту. К этому посланию были приложены письма обоих альтштедтских проповедников — Мюнцера и Хаферица.

Хафериц, отрицая свою вину, все же имел мужество заявить, что не побоится выступить против графа, если тот будет противиться слову божию.

Мюнцер держался вызывающе, вовсе не заботясь о смягчении конфликта.

Он писал графу: «Если вы, свидетель тому бог, будете упорствовать в таком бешенстве и неразумном запрещении, то я от сегодняшнего дня и до тех пор. пока во мне бьется сердце, буду вас поносить и без устали кричать о том, что вы дурной, невежественный человек, не только перед христианским миром, но направленные против вас книги предложу перевести на многие языки для турок, язычников и евреев. Вы должны знать, что в таком важном и правом деле не боюсь я никого в целом мире». Мюнцер предложил графу не пытаться применять насилие, так как он должен подумать о «будущих раздорах». Мюнцер угрожал поднять против мансфельдского графа сотни и тысячи недовольных, подобно тому, как Лютер действовал против папы. Раздраженный граф Эрнст принес куофюрсту жалобу на его дерзких подданных. Так курфюрст саксонский Фридрих и его брат и соправитель герцог Иоанн впервые услышали ₍о Мюнцере и об альтштедтской опасности.

Курфюрст высказал магистрату свое неудовольствие происшедшим и потребовал об’яснений: кем был призван и утвержден священником в Альтштедте Мюнцер. Дело могло принять неблагоприятный для Мюнцера оборот, ибо курфюрст склонялся к тому, чтобы предать его судьбу в руки обиженного графа. Городские власти вынуждены были взять с Мюнцера обещание явиться к курфюрсту на допрос по первому его требованию. Немедля Мюнцер направил Фридриху письмо, выдержанное в верноподданнических тонах: курфюрст — избранный богом защитник истинной веры, и он не потерпит, чтобы проповеди евангелия был нанесен ущерб.

Покорное ли обращение Мюнцера или заступничество магистрата подействовало на курфюрста, но обличительные речи Мюнцера против графа остались безнаказанными. Ему лишь запретили употреблять с церковной кафедры слова, «которые не ведут к прославлению бога и христианскому поучению народа».

Но деятельность Мюнцера вовсе не ограничивалась проповедничеством с церковной кафедры. К этому времени он успел развить широкую деятельность. Не только в Альтштедте, но и в соседних городах Мюнцер имел уже последователей и учеников. Он поддерживал с ними личное общение и деятельную переписку, готовил их к борьбе с тиранами. Об этом свидетельствует письмо Мюнцера, датированное 18 июля 1523 года: «Строгое увещание возлюбленным братьям в Штольберге избегать неразумного восстания». В нем Мюнцер говорит о выдержке и терпении: «Восстание разумно и целесообразно, когда народ к этому подготовлен». «В высшей степени глупо, что некоторые из избранных друзей божиих думают, будто бог скоро должен переменить все к лучшему среди христиан и поспешить им на помощь, между тем как к этому никто не стремится и не жаждет сделаться нищим духом». Мюнцер верит, что благоприятные условия для восстания вскоре наступят, ибо сама жизнь идет к этому. Неразумие и свирепость властей ожесточают сердца народа: «Бог заставляет тиранов свирепствовать все больше и больше, чтобы избранные преисполнились стремлением искать бога».

Мюнцер вовсе не является сторонником пассивного ожидания благоприятного для революции положения. К борьбе надо готовиться, и он прежде всего стремится воспитать своих сторонников мужественными, идейными бойцами, готовыми на самопожертвование за народное дело. «Я слышу, что вы очень хвастливы, ничему не учитесь и очень беспечны. Когда вы пьете, то много говорите о деле, а когда трезвы — становитесь трусами. Поэтому, дорогие братья, исправьте вашу жизнь: избегайте кутежей, страстей и предающихся им; будьте смелее, чем до сих пор, так как вам предстоит еще работать, и пишите мне».

Мюнцер с головой уходит в дела религии, но одновременно ни на минуту не прекращает забот об укреплении тайного союза своих последователей. Вторая половина 1523-го и начало следующего года проходят сравнительно спокойно. Тихо в Альтштедте, но уже в городе и окрестностях незаметно подымаются массы.

Книгопечатание, изобретенное Иоганном Генсфлейшем Гуттенбергом в первой половине предшествующего века, стало могучей силой. Восстание против католической церкви, поднятое Лютером, конечно не смогло бы так быстро охватить широкие слои населения, если бы по стране не расходились типографские оттиски его сочинений. Это прекрасно понимал Мюнцер и использовал период альтштедтского затишья для сочинения и издания ряда брошюр и книг, в первую очередь теологического характера.

Богослужение на немецком языке, введенное Мюнцером, записано в книге: «Порядок и расписание немецкой службы в Альтштедте, установленные священником Томасом Мюнцером на прошедшую пасху 1523 года. Альтштедт, 1524 год. Напечатано в Эйленбурге Николаем Видемаром».

Продолжая работать в направлении церковной реформы, Мюнцер издает еще два сочинения: «Немецкая евангелическая обедня, совершаемая папскими попами, к великому ущербу веры, по латыни и приведенная в порядок теперь, в это славное время, предназначенное для раскрытия, к каким ужасам всякого безбожия повели продолжавшиеся долгое время злоупотребления в богослужении. Томас Мюнцер, Альтштедт, 1524 год».

Это сочинение является переводом на немецкий язык текста богослужения, но книга снабжена предисловием, в котором автор подвергает критике заблуждения и пороки папской церкви.

Вторая книга — «Немецкое богослужение, предназначенное, по неизменной воле божией, поднять на погибель всех безбожников коварный покров, под которым держали свет мира, вновь являющийся теперь, вместе с этим в назидание возрождающемуся христианству, Альтштедт». Это — перевод на немецкий язык латинских песнопений пяти служб. О своем переводе псалмов Мюнцер говорил, что он делал его «более по смыслу, чем дословно».

Основы религиозных взглядов Мюнцера изложены в этот период в двух агитационных брошюрах: «Протест Томаса Мюнцера из Штольберга в Гарце, священника в Альтштедте, касающийся его учения и начала правильной христианской веры и крещения Альтштедт, 1524 год» и «О ложной вере».

В «Протесте» Мюнцер подает руку демократической, широко распространенной секте анабаптистов (перекрещенцев).

Но, утверждая несостоятельность официального церковного взгляда на крещение, Мюнцер, однако, не требовал, подобно анабаптистам, вторичного крещения для взрослых членов своей общины.

Вопрос о крещении не занимает крупного места в религиозной системе Мюнцера. Очень возможно, что магистр Томас разоблачением бессмысленности крещения детей стремился прежде всего привлечь на свою сторону довольно сильную секту анабаптистов, которая могла оказать ему существенную помощь в дальнейшей политической борьбе.

Брошюра «О ложной вере» представляет собой логическое развитие взглядов, раньше изложенных им в «Пражском воззвании».

В этом сочинении отличие его религиозных воззрений от учения Лютера выступает особенно ярко и определенно. Краеугольным камнем учения Лютера было оправдание верой. Вера — то главное и единственное, что необходимо человеку и чем определяется его путь к истине и спасению. Источник, из которого питается человеческая вера, — священное писание, слово самого бога, данное единожды и навеки остающееся неизменным. Римская церковь стала церковью ложной прежде всего потому, что она на первый план выдвигала внешние стороны религиозного культа, которые заслонили собою вопросы внутренней жизни христианина — вопросы веры.

Это признание безусловного главенства веры неизбежно должно было привести Лютера к принижению разума, к боязни самостоятельных дерзаний пытливого человеческого ума. Лютер писал: «И пусть он остерегается высокого полета мысли, желающей войти на небо без этого руководителя, именно господа Христа в его человеческом существе, как попросту описывает его Слово: пусть он остановится на этом и не позволит разуму соблазнить его, и тогда он истинно поймет бога». Так торжество веры порабощало разум, так церковная реформа Лютера вела к подавлению революционной силы разума и неизбежно должна была противостоять социальной революции.

Поэтому Мюнцер — наиболее революционный мыслитель своего времени — не мог принять учение виттенбержца и пошел дальше, избрав свой собственный путь и выступив с резкой критикой рождавшегося протестантизма.

Цепи церковного авторитета, основанного на внешних обрядах, цепи веры — слепого почитания писания как единственного источника откровения, — эти цепи, выкованные Римом, были ненавистны Мюнцеру. Он сбрасывал их во имя внутренней свободы, во имя борьбы с застывшим, неизменным законом.

Возбужденные огненными словами своего проповедника, призывавшего к восстанию против «безбожного почитания икон и идолов, введенного католической церковью», 24 марта 1524 года несколько жителей Альтштедта и обитателей близлежащих местечек свершили «великое святотатство»: разрушили и сожгли находившуюся невдалеке от города маллербахскую часовню. В огне погибло «чудотворное» изображение богоматери — чтимая святыня часовни. Настоятельница часовни аббатисса Нейендорфского монастыря принесла жалобу самому курфюрсту на бесчинства альтштедтцев и молила о правосудии. Извинения и отговорки городских властей не помогли. На этот раз Фридрих был серьезно рассержен и дал категорический приказ в четырнадцатидневный срок отыскать виновников разрушения часовни и наказать их.

В городе не было тайной, кто являлся истинным виновником маллербахского происшествия и кто был его вдохновителем, но, очевидно, в резиденции курфюрста еще не подозревали о роли Мюнцера в этом деле и о том значении, которое приобрел проповедник в Альтштедте. Среди членов магистрата были люди, связанные с Мюнцером, и возможно, что некоторые из них были замешаны в этом событии. Ставленник курфюрста Цейс не слишком старался выказать в этом деле свое рвение, опасаясь восстановить против себя Совет, а главное — вызвать возмущение городских низов. Вокруг, маллербахского инцидента образовалась как бы круговая порука. Формально следствие велось, с отдельных граждан сняты были показания, но на самом деле никто не собирался выполнять повеление курфюрста.

Между тем Мюнцер, а под его влиянием и Хафериц открыто произносили опасные речи и дерзали выступать против владыки Саксонии. Мюнцеру казалось, что близятся дни решительных действий и что пора переходить к подготовке восстания. Власти же, видя всеобщее возбуждение народных масс, опасались преждевременными резкими репрессиями на «слово божие» вызвать волнения. Для всех евангельских проповедников стихийно установилась широкая свобода слова.

Более дальновидный герцог Георг через своих соглядатаев был хорошо осведомлен о действительном положении дел в Альтштедте. В мае он доносил курфюрсту о бунтовщических речах альтштедтских проповедников. Мюнцеру в этом документе приписываются следующие публично произнесенные по адресу герцога слова: «У старого бородача-князя столько же мудрости в голове, сколько у меня в задней части тела; этот князь не понимает евангелия и не принимает его, да он и недостоин этого. Он хочет судить и выносить приговоры о вещах, в которых ничего не смыслит». Такое дерзкое оскорбление герцога 1 еорга, очевидно, было вызвано тем, что герцог запрещал своим подданным посещать проповеди в Альтштедте. В таких случаях Мюнцер был непримирим. Он не признавал за властью права вмешательства в духовную жизнь своих подданных и открыто высказывал это.

Обвинение, пред’явленное Хаферицу, было гораздо более серьезным. Этот проповедник в своей проповеди 16 мая якобы говорил: «Любезный народ, вы видите сами, что делают наши господа; они с самого начала поддерживали монастыри и церкви, вернее сказать — публичные дома и казематы, и еще до сих пор их охраняют и блюдут. Поэтому вы слепы и глупы, что признаете их за господ. Вы должны их отвергнуть. От родовитых князей нельзя ждать ничего хорошего. Поэтому выберите себе сами князя и изгоните саксонских князей, ваших наследственных господ. Выберите себе сами господина. Родовитые князья не делают ничего иного, как обдирают с вас шкуру и наносят вам вред; и все же вы столь слепы, что считаете их за князей. Отвергните их, и если они будут вам писать, то вы должны писать им не «божьей милостью герцоги Саксонии», а «божьей немилостью геоцоги Саксонии и не господа наши».

Возможно, что доносы герцога Георга не были пустой выдумкой. Однако Фридрих в течение ряда месяцев игнорировал донесения своего высокого родственника, отвлеченный более волновавшими его имперскими делами, да и не особенно доверял он «дрезденской свинье», как называл любимец Фридриха Лютер твердолобого католика Георга. А между тем события в Альтштедте продолжали развиваться.

Атмосфера в городе сгущалась — можно было, ожидать взрыва народного гнева и прямого неповиновения властям. Нерешительность городских властей давала Мюнцеру и его организации возможность укреплять свое влияние.

Альтштедтские горожане относились к Цейсу добродушно, но не ставили его ни в грош как начальника — представителя власти курфюрста. Цейс был труслив, Он боялся городской толпы, возбужденной речами проповедников. Поэтому он всячески оттягивал выполнение приказа князей — расследовать причины маллербахских бесчинств и наказать виновных. Авось дело как-нибудь забудется и кончится само собой.

Семнадцатого мая Цейс сочиняет очередное послание, в котором просит своего господина продлить ему срок следствия по маллербахскому делу. Он считает, что решительные меры в такой момент опасны. «Мы озабочены тем, что надо схватить сначала невинных, а потом и виновных, из-за этого среди нашей общины может произойти большое возмущение и бунт, и можно ожидать разрастания злейших заблуждений». Осторожный Цейс уговаривает шультгейса и членов магистрата подписать вместе с ним это послание.

Но терпение герцога уже истощилось, и он угрожает нерадивому чиновнику своей немилостью.

Снова Цейс строчит послание своему господину, последний раз пытаясь как-нибудь избежать столкновения с альтштедтцами. В письме, датированном 29 мая, он подробно описывает тревожное положение в Альтштедте и униженно просит герцога не лишать его своей милости: «Князь не должен слушать моих врагов, которых я обрел благодаря своей верной службе, радовать их княжескою немилостью ко мне… — писал Цейс. — Не многие должностные лица в Альтштедте… умирали своей собственной смертью, но были застрелены или заколоты, чего я должен также ждать по воле бога или как это будет им ниспослано. Поэтому, милостивый господин, в столь жалком и опасном моем положении, после того, как я также словами вашими сильно наказан, что я покорно и охотно переношу, я надеюсь, что ваша княжеская милость подумает обо мне, бедном слуге вашей княжеской милости».

Наконец, страх княжеской опалы одержал верх. По приказу Цейса 4 июня был взят под стражу член Городского совета Кнаут как соучастник в разгроме мэллербахской часовни. Хотя Кнаут не был, очевидно, ни вдохновителем, ни главным участником разрушения часовни, арест его вызвал возмущение. На улицах города собирались толпы народа, слышались угрозы по адресу властей, поговаривали о необходимости защищаться против насилия. Несколько дней Цейс выжидал, запершись в своем замке, но 1 3 июня вызвал к себе шультгейса и стал обсуждать с ним план дальнейших действий. Шультгейс заявил, что он не против решительных действий, но не располагает достаточными силами, чтобы продолжать аресты. В этот же день Цейс вызвал несколько вооруженных отрядов из окрестных деревень, надеясь с их помощью поддержать порядок в непокорном городе. После их прибытия было решено созвать магистрат и убедить его или заставить с помощью вооруженных сил схватить виновных. Но даже среди приближенных Цейса нашлись люди, которым ближе были интересы общины. Они выдали планы Цейса горожанам прежде, чем он успел что-либо предпринять.

Вечером сонную тишину Альтштедта нарушили тревожные звуки набата. Они неслись с колокольни церкви св. Иоанна, сам магистр Томас бил в колокол.

В городе поднялась тревога. Уважаемые зажиточные бюргеры, члены патрицианских семейств, немногочисленное, уцелевшее в городе католическое духовенство спешили покрепче припереть в своих жилищах двери и окна и послать кого-нибудь из слуг разузнать, что случилось. Неспокойной стала жизнь с тех пор, как сумасшедший поп из Виттенберга затеял драку с папой, прелатами и монахами, и вдвое горше сделалась она с появлением сумасшедших проповедников в родном городе.

А на зов набата по улицам бегут люди; это они наполняли церкви в дни проповедей Мюнцера и Хаферица, это возлюбленные дети магистра Томаса — ремесленные подмастерья, слуги, нищие. К ним присоединились крестьяне, которые были сегодня в городе на рынке и задержались здесь. Всей этой голытьбе нечего будет терять, когда княжеские ландскнехты придут усмирять и грабить город.

Беспорядочные толпы мятежных горожан стекались к одному центру — к церкви св. Иоанна.

Догадливый шультгейс, заслышав набат, быстро понял, в чем дело. Верно его переговоры с Цейсом известны этим хитрым проповедникам. Цейсу хорошо за стенами своего замка: там, за городом, он в безопасности, а шультгейсу угрожают серьезные неприятности. Накинув плащ и нахлобучив на глаза Шапку, он пробирается по темным улицам, надеясь скрыться в замке Цейса. Но по требованию горожан ворота Альтштедта закрыты, и страже приказано не впускать и не выпускать никого. Раз нельзя бежать, то нет смысла и скрываться — у союза защитников ецангелия длинные руки и слишком много глаз и ушей. Шультгейс приосанивается — он все-таки начальник в городе — и спешит к церковному двору. За церковной оградой шумит и волнуется людское скопище. Сколько здесь вооруженных людей, какие гневные и решительные лица! Даже женщины и те сбежались сюда, захватив с собой вилы и грабли. В добрые старые времена народное право гласило, что за убитую женщину должно заплатить пеню вдвое большую, чем за убитого мужчину, по той причине, «что она не может защищаться оружием». Показать бы им теперь этих прихожанок уважаемого магистра Томаса. Нет, этот Мюнцер опасный человек, и Цейс был прав, когда в последний раз говорил, что надо добиться у курфюрста изгнания его из города. Только этот Цейс трус и сам ничего не в силах предпринять, он будет еще долго писать жалобы, а Мюнцер будет действовать и мутить народ. Но он, шультгейс, мужественнее и умнее этого толстяка Цейса. Смотрите, толпа перед ним расступается, он поднимается на церковное крыльцо, народ смолкает, и он может говорить. Строго, начальническим тоном шультгейс спрашивает о причине вооруженного сборища.

Что кричит ему этот всклокоченный и грязный подмастерье? «Скажи покороче, стоишь ли ты за евангелие или хочешь противиться ему? Если бы только шоссер (Цейс) попался к нам в руки!» Толпа одобрительно гудит, потом грозно стихает, ожидая ответа. Всматриваясь в толпу и видя горящие фанатизмом глаза, сумрачные лица и стиснутое в руках оружие, шультгейс сразу падает духом. Он лепечет жалкие слова, обещает справедливо рассмотреть их требования и клянется в своей верности евангелию. Его отпускают целым и невредимым.

Всю ночь в Альтштедте горят костры, всю ночь вооруженные люди ходят по улицам, — город готов к борьбе. Утром прибывает посланный шоссера. Представитель княжеской власти спрашивает горожан, что значил набат и почему происходят волнения в городе. Вожаки иронически отвечают ему, что они собрали общину для обеспечения порядка.

Перепуганный Цейс отсиживался в замке. Напрасно альтштедтцы вызывали его в город для переговоров, обещая охрану и даже присылку в замок заложников. Цейс отмалчивался и выжидал. Вести, приходившие из города, были неутешительны. Альтштедт превратился в вооруженный лагерь. В город со всех сторон стекались приверженцы Мюнцера, также готовые оказать помощь учителю и горожанам. Пришли и горнооабочие, спрашивали, не напал ли кто на магистра Томаса и не терпят ли горожане несправедливости за евангелие. Все это говорило о широкой популярности и большом влиянии Мюнцера.

Наконец Цейс решил начать переговоры, очевидно, только для того, чтобы отвлечь внимание альтштедтцев, следивших за его замком. Выбрав благоприятный момент, 1 5 июня, он взвалил свое тучное тело на коня и поскакал в Веймар к своему повелителю, герцогу Иоанну, надеясь здесь найти поддержку и защиту. Но герцог был в от’езде. Напрасно прождав его три дня, Цейс возвратился обратно. Этим административная твердость Цейса и его решимость проводить политику сильной рукой исчерпывались. В письме к герцогу он уже просил разрешения освободить арестованного Кнаута.

У герцога зародилось подозрение — не изменяет ли князьям его верный слуга и не находится ли он в стачке с магистратом непокорного города, а может быть, и с самыми главарями бунта. И герцог просит своего могущественного брата вызвать Цейса к себе для допроса. Можно представить, как жалок был этот трусливый и хитрый толстяк перед грозными очами самого курфюрста Фридриха. К сожалению, нет документов, которые рассказали бы о допросе, но ясно, что у князя в Лохау, вдали от своих непокорных подданных, он выставил главным виновником всех альтштедтских бед проповедника Томаса Мюнцера. Эти обвинения Цейс подтвердил в письме к курфюрсту от 26 июня, в котором предлагал выслушать Мюнцера о сущности его учения на открытом собрании и, если это учение будет признано предосудительным, изгнать проповедника из города. «Если против таковых мнений не выступить в наисильнейшей степени, то он со своим учением, которое столь мощно вширь идет, соберет такое число последователей из простого люда, что придется потратить много усилий и труда, и будет в нашем городе столь великое возмущение, что я не в силах буду мире и безопасности отправлять долее свою должность, полученную от вашей курфюршестской милости».

«Прошение об отставке», поданное Цейсом, было пустым разговором, — вряд ли он хотел всерьез отказаться от доходного и почетного места, но страх его перед Мюнцером и желание предупредить господ о грозящей им опасности были непритворными. Цейсу нельзя отказать в известной проницательности: его предположение о близости мятежа оправдалось. Господа же его не хотели резко реагировать на альтштедтские события, опасаясь обострения отношений. Курфюрст ограничился лишь строгим предписанием— под страхом немилости и кары окончательно выяснить и наказать виновных в разрушении часовни.

Между тем Лютер, который не терял из виду Мюнцера, еще 18 июня послал на него донос курфюрсту. Видимо, незадолго до этого Лютер снова вызывал на диспут Мюнцера. Проповедник согласился, но слова своего не сдержал. Лютер писал: «Это недобропорядочно, что он наши достижения, наши победы и — все достигнутые нами выгоды, добытые нами самими без их (Мюнцера и его товарищей) соучастия, против нас же обращает; сидеть на нашем навозе и на нас же лаять — это дурное дело; он поездил бы, как я это делал, и отважился бы на это вне этого княжества перед другими князьями, тогда мы посмотрели бы, каков его дух». Письмо заканчивается просьбой принудить Мюнцера явиться в Виттенберг для ответа.

Курфюрст остался равнодушным и к жалобе своего любимца. Мюнцер свободно продолжал свою агитационную. деятельность. Но распространение печатных произведений Мюнцера, в которых затрагивался находившийся под его покровительством Лютер, курфюрст решил пресечь. 9 июня Фридрих написал своему брату, чтобы он повелел Мюнцеру не печатать более своих книг, покуда они не будут одобрены курфюрстом или герцогом Иоанном. Письмо это застало герцога на пути из Гельберштадта в его резиденцию Веймар, и по дороге он заехал в Альтштедт. Инцидент с Мюнцером он, видимо, считал столь незначительным, что даже не вызвал проповедника, а поручил исполнение воли своего сиятельного брата канцлеру Брюку и советнику курфюрста Грефендорфу. Мюнцер во время переговоров с придворным был холоден и спокоен. Он дал обещание выполнить волю курфюрста, но когда они, очевидно осведомленные о письме Лютера, попытались настаивать на его поездке в Виттенберг, Мюнцер ответил отказом.

Позиция Мюнцера ясно изложена в его письме к герцогу от 13 июля. Мюнцер не боится гласности и готов явиться к допросу. Но если от него хотят, чтобы он был допрошен наедине, то на это он не согласен. Он хочет, чтобы при этом присутствовали и римляне, и турки, и язычники, потому что «я обращаюсь к ним, я порицаю до основания неразумное еретическое учение, я сумею ответить за наступление моей веры. Если вы разрешите после этого выпуск моих книг, я буду доволен, если же нет, то я поручу это воле бога. Я буду верноподданнически давать вам на просмотр все мои книги».

Еще не настал тот час, когда Мюнцер с открытым забралом выступит против властей. Он пытается сохранить мирные отношения с саксонскими князьями. Но вместе с тем он чувствует себя уже настолько сильным, чтобы ставить определенные условия повелителям страны. Что же вселяло в него эту уверенность в своих силах? Конечно, не только благополучный исход июньского бунта в Альтштедте.

Дело в том, что успех его проповеди был необычайно велик. В одном источнике говорится: «Его последователи рекрутировались из Эйслебена, Мансфельда, Зангергаузена, Франкенгаузена, Кверфурта, Галле, Ашеослебена, Мюльгаузена, даже из Швейцарии». Цейс свидетельствовал, что проповеди Мюнцера проходили при большом стечении народа: «Все окрестные соседние власти запретили жителям, подчиненным им, приходить сюда на проповедь, а народ все же этого дела не оставляет; и великое множество их бросают в башни и остроги, но те, которые убегут, снова сюда приходят. И так дивно бывает утешен словами проповедника простой народ, что на каждом небольшом собрании, где их только ни услышишь, держатся эти люди бесстрашно и говорят, что они верят в то, будто с ними ничто слупиться не может; напротив, каждый из них может одолеть тысячу или две тысячи человек. И на этом твердо стоять.

Основой своего дела Мюнцер считал укрепление и рост тайного союза. В союз к этому времени входило более пятисот членов. Двум альтштедтским горожанам было доверено вести списки участников союза Правила конспирации были очень строги. Организация состояла из людей, действительно преданных идеям Мюнцера, и на них он возлагал свои лучшие надежды. Все дальше и дальше распространялось влияние Мюнцера. Его последователи появились и в Зенгергаузене. Амтман пытался запретить их проповеди. Тогда Мюнцер, не задумываясь, призвал жителей Зенгергаузена к восстанию. Он верил в растущую силу возглавляемого им союза и, может быть, стремился испробовать ее. Призывая, зенгергаузенцев не давать в обиду проповедников, он уведомлял их о большом числе организованных союзов и обещал, что если что-либо случится с жителями Зенгергаузена, то его перо, его проповеди, песнопения и слова придут им на помощь.

В середине июля курфюрст Фридрих и герцог Иоанн посетили Альтштедт. Их приезд, конечно, не был вызван желанием ближе познакомиться со священником церкви св. Иоанна. Но все же князья посетили богослужение, и Мюнцер выступил с проповедью, которую резко направил против своих высоких слушателей.

Полумрак готической церкви прорезан лишь несколькими яркими солнечными лучами, падающими сверху через узкие окна. Один из этих лучей освещает кафедру, на которой, подняв правую руку и потрясая ею, как молотом, стоит небольшой человек с резкими и старообразными чертами лица, с взлохмаченной гривой волос. У него небольшой рот с толстыми губами, глухой голос; речь звучит резко, точно удары меча падают на латы его «благородных» противников. На дубовой скамье восседает курфюрст Фридрих. Круглое одутловатое лицо его раскраснелось от жары и лоснится от жира, бесцветные глазки устремлены на проповедника. Он слушает проповедь рассеянно, и смысл ее медленно доходит до его сознания. Он вспоминает: об этом священнике ему что-то плохое писал Лютер, наверное опять не поделили между собой чего-нибудь эти бывшие монахи. Пустяки все это для него — первого князя Германии, которому приходится решать судьбы родной страны и следить за сложными изгибами мировой политики императора.

Герцог Иоанн, подвижной и горячий, смотрит с удивлением на странного проповедника. Временами лицо его вы сажает досаду и гнев. Позади повелителей Саксонии — придворные и первые люди города. Они почтительно следят за выражением лиц своих владык. Все они — зеркало, отражающее мысли и настроения курфюрста и герцога. Мюнцер смотрит вдаль, поверх голов саксонских владык и их свиты, он говорит для народа, а может быть для будущего.

Темой проповеди Мюнцер выбрал вторую главу книги пророка Даниила, рассказывающую о сновидении Навуходоносора: царь видел статую из железа и золота с глиняными ногами, и была эта статуя разбита камнем. Видение было пророческое — царство безбожного царя погибло.

Возможны ли подобные видения и ныне, спрашивает Мюнцер и отвечает на этот вопрос утвердительно, с полной убежденностью в непреложности этой истины. Божественное откровение не в писании и мудрости книжников, a в откровении, ниспосылаемом богом избранным, — ведь сам он божий пророк.

И Мюнцер обрушивается на книжников из католического и лютеранского лагеря. Не щадит он и самого Лютера, который погряз в суете, услаждении плоти и не понимает значения самоусовершенствования для человека, стремящегося достигнуть мудрости и благодати. «Да, только истинно апостольский, патриарший и пророческий дух ждет видений и в смертных муках переживает их, поэтому неудивительно, что их не признают брат Люстнгвейн [откормленная свинья] и брат Занфтлебен [неженка — намеки на Лютера]. Поистине верно и известно мне, что дух божий открывает теперь многим неизбежность будущей коренной реформации, которая должна быть совершенна, как бы ни противились ей, по слову пророчества Даниила». Настоящее рисуется Мюнцеру концом пятого царства, предсказанного Даниилом, и он говорит о страшной социальной несправедливости, воцарившейся в этом мире: «Мы ясно видим, как угри и змеи совокупляются между собой в одной куче. Папа и все прочее духовенство — это змеи, как их называет Иоанн-креститель, а светские государи и правители — угри. Ах, любезные господа, как славно разобьет бог старые горшки железным жезлом. Он сам возьмет в свои руки управление миром, ибо ему принадлежит вся власть на небе и на земле».

Конец власти князей и угнетению будет положен самим народом, ибо в недрах его зреет возмущение: «Всеми своими мыслями, словами и поступками вы вызываете возмущение, которое вам так ненавистно…Камень, отделенный от гор без помощи человеческих рук, стал огромен. Бедные миряне и крестьяне следят за вами».

Голос бога, который слышит Мюнцер, — это голос человеческого разума, стремящегося к установлению справедливости на земле, это голос тайных желаний угнетенного народа. Не о загробном блаженстве для праведных душ говорит он, а о правде и счастье здесь, на земле. Уже в этой проповеди теологический и мистический покров почти спадает с революционных воззрений Мюнцера. Мюнцер говорит о революции и ее неизбежности. Это она — тот камень, который поразит идола на глиняных ногах — неправедное царство мира сего. Поэтому неожиданно звучат заключительные слова речи, которыми он призывает князей на служение делу бога: «Чтобы все было совершено в надлежащем порядке, должны взяться за дело наши дорогие отцы, князья, исповедующие вместе с нами Христа». И тут же, твердо зная, что князья не только не исполнят это требование народа, но и будут противиться ему, он продолжает: «А где они этого не сделают, там у них будет отнят меч, ибо они докажут, что исповедывают Христа лишь на словах, но отрицают его на деле».

Призыв, обращенный к князьям, был лишь тактическим приемом со стороны Мюнцера. Кто позволил бы ему продолжать проповеди и напечатать эту речь, если бы в ней прямо говорилось о необходимости свержения княжеской власти? Проповедь эта была произнесена не столько для князей, сколько для возбуждения единомышленников и агитации в низах. Недаром Мюнцер настойчиво добивался опубликования проповеди. Фридриха не особенно встревожила речь альтштедтского проповедника, — не было ли это просто бредом фанатика? Но его брат быстро оценил агитационное значение этой проповеди, и по указу герцога Иоанна типограф Николай Видемар из Эйленберга, печатавший сочинения Мюнцера, в наказание был изгнан из Саксонии.

В эту пору, как показывают события ближайших дней, Мюнцер сделался почти полновластным хозяином Альтштедта.

К концу июля альтштедтцы получили сообщение о происшествии в местечке Шенверда. Рыцарь Фридрих фон Вицлебен еще раньше запрещал своим подданным посещать проповеди Мюнцера, но его не слушались. Тогда он, собрав «многих конных и пеших и хорошо вооружившись», напал на местечко Шенверда, взял многих жителей в плен, отнял у городка дарованные ему ранее привилегии, а также ограбил церковь. Большей части обитателей Шенверда однако удалось бежать, и они, лишенные крова и имущества, бродили по окрестностям, жалуясь на произвол и насилия рыцаря. Появились эти несчастные и в Альтштедте и у многих, встретили горячее сочувствие. Жалобы шенвердовцев подлили масла в огонь и без того раскаленной альтштедтской печи. А тут еще распространилось известие, что скоро в Альтштедт прибудет амтман из Зангергаузена и потребует выдачи ему беглецов и что Цейс, якобы одобрявший действия рыцаря, уже дал согласие на выдачу шенвердовцев.

В ужасе беглецы бросились к Мюнцеру, умоляй его о помощи и покровительстве. И Мюнцер обещал защитить их. Ему, очевидно, не верилось, что Цейс мог дать такое согласие рыцарю, зная настроение своих граждан. Но вскоре к стенам Альтштедта действительно явился сам «безбожный» рыцарь Фридрих фон Вицлебен и заявил, что шоссер дал приказ: «Если амтман из Зангергаузена или другое уполномоченное лицо прибудет в Альтштедт, то обязаны выдать ему людей по закону». Когда об этом донесли Мюнцеру, он вне себя от ярости воскликнул, что правители не только «поступают против веры, но также против естественного закона, за это надо их душить, как собак».

Он осаждает шоссера письмами, в которых требует «наказания безбожного рыцаря», возмущается поступками Цейса и снова предупреждает князей о растущем гневе народном.

Шоссер находился в жалком положении: он не только потерял власть над городом и округой, но не был уверен и в своей собственной безопасности. Его подозревали в стачке с врагами евангелия, за каждым его шагом бдительно следили. Когда он, по приглашению амтмана из Зангергаузена, отправился 24 июля в город, об этом немедленно стало известно альтштедтцам. Среди горожан пронесся слух о готовящемся нападении на Альтштедт. В течении одного часа горожане, главным образом подмастерья, много пришлого народа, женщины, вооружились и вышли на улицы. Мятежники пытались снова ударить в набат, но этого не допустили. «И так обстоит у нас дело, что смеют они выступать пробив начальства и против господ; говорят, что они принимают близко к сердцу поступок фон Вицлебена и подражают ему», — доносил Цейс герцогу Иоанну о новых событиях в Альтштедте. К этому донесению он приложил последние письма Мюнцера, чтобы лишний раз показать, кто главный виновник всех альтштедтских беспорядков.

Неизвестно, как поступил бы герцог после этого донесения шоссера, но относящиеся к этому времени предательские выступления Лютера понудили князей к более решительным действиям против Мюнцера и его сторонников.

Лютер все время внимательно следил за деятельностью магистра Томаса. Он возненавидел его давно, когда еще Мюнцер сошелся с цвиккаускими пророками, которые потом внесли смуту в резиденцию Лютера — Виттенберг. Эта ненависть усилилась, когда Мюнцер, опередив Лютера (в 1523 году), реформировал церковное богослужение. Не мог же общепризнанный вождь реформации в этой важной области остаться в роли подражателя… У Лютера оставался единственный выход — принять меры, чтобы новшества Мюнцера не дошли до широких масс, пока он сам не об’явит о реформе церкви. Именно поэтому он настойчиво добивался, чтобы князья запретили Мюнцеру печатать свои сочинения.

Этот ход Лютера был раскрыт Мюнцером в его защитительной речи: «Действительно вся страна может свидетельствовать о том, что бедный, нуждающийся народ всеми силами стремился к истине, что все улицы были полны народа, собравшегося со всех сторон, чтобы послушать, как в Альтштедте было установлено богослужение, как пелись стихи библии и как про-поведывали. Если бы он (Лютер) даже лопнул от зависти, то и тогда ему не удалось бы сделать этого у себя в Виттенберге. По этому интересу к богослужению на немецком языке видно, как благоговейно народ относится к нему. Это так рассердило Лютера, что он прежде всего добился от своих князей запрещения печатать мое богослужение».

Лютер имел еще более веские причины для беспокойства: умеренный реформатор почувствовал, что движение выходит из очерченных им границ. Поднимают голову угнетенные массы, и нависает угроза над всем существующим социальным строем.

Все попытки Лютера заставить Мюнцера явиться к нему в Виттенберг не дали результатов.

Революционные волнения в Альтштедте и его окрестностях, успешная пропаганда учения Мюнцера в других городах побудили Лютера к решительным действиям.

В конце июля он опубликовал «Послание к саксонским князьям о мятежном духе» — политический памфлет, который по существу являлся доносом.

«Я написал это письмо вашим княжеским светлостям лишь по той причине, что услышал, а также и понял из писаний, что этот дух не хочет остаться при словах только, но думает пустить в дело кулаки, силою восстать против власти и таким образом устроить настоящий бунт. Хотя я понимаю, что ваши светлости сумеют держаться в этом деле лучше, чем я мог бы посоветовать, все-таки мне, как усердному подданному, следует сделать все, возможное с моей стороны, и потому я всеподданнейше предостерегаю и прошу ваши светлости посмотреть на это дело серьезно и, исполняя долг правителя, не допускать до такого беспорядка и предупредить восстание… Поэтому, ваша светлость, здесь нельзя ни раздумывать, ни медлить, ибо бог потребует ответа в таком предосудительном употреблении заповедного меча. Невозможно было бы оправдать перед людьми и перед целым светом, что ваши светлости могли терпеть такую мятежную и святотатственную силу».

Этим посланием Лютер хотел также обелить себя в глазах своих господ от всяких подозрений в сочувствии мятежным настроениям народа. Совсем недавно, когда его бывший друг и единомышленник Карлштадт оказался совращенным анабаптистами, он порвал с Карлштадтом решительно и бесповоротно. Карлштадт ничем не мог заслужить прощения. Ему не помогло и опубликование ответа Мюнцеру на адресованный жителям Орламунда призыв примкнуть к союзу, в котором Карлштадт в угоду Лютеру всячески пытался дискредитировать Мюнцера. «Мы не хотим прибегать к помощи ножей и копий, — писал Карлштадт. — Против врагов следует быть вооруженным панцырем веры. Вы пишете, что мы должны примкнуть и соединиться с вами; если бы мы поступили так, то не были бы более свободными христианами, но стали бы в зависимость от людей. Это причинило бы евангелию горе, а тираны начали бы торжествовать и говорить: «Они хвастают служением единому богу, а теперь соединяются друг с другом, так как бог их недостаточно силен, чтобы защищать их».

Лютер готов был на все, даже на предательство близких друзей, чтобы только не потерять милости своих князей. Больше всего он боялся, чтобы его не заподозрили в сочувствии, революции. После, в «Ответе на обвинение герцога Георга в подстрекательстве к мятежу», он писал: «Младенец лет семи и тот поймет, по-христиански ли учит тот, кто говорит, как я в моем письме: терпите, уступайте, поступайтесь и телом и имуществом вашим, не восставайте, ради Господа, против начальства и против насильника (да так и поступали благочестивые изгнанники); в свидетели призываю я всех благочестивых христиан, всякого разумного человека…»

Но проповедь терпения и миролюбия относилась только к простому народу, за князьями он оставлял все средства расправы с неугодными им подданными. В «Застольных речах» Лютера опубликован следующий любопытный разговор: «Доктор, — спрашивали его, — можно ли умерщвлять анабаптистов?» — «Смотря по обстоятельствам, — отвечал Лютер. — Существуют анабаптисты — бунтовщики: князь может предать их казни; существуют анабаптисты-фанатики; необходимо удовлетвориться их изгнанием».

Лютер окончательно определил свою позицию. Его и Мюнцера разделяла теперь пропасть. Ни о каком соглашении между ними не могло быть и речи. Победа для одного лагеря означала гибель другого.

Лютер хотел заставить замолчать своего противника — эту «альтштедтскую фурию», и не стеснялся в средствах. Под влиянием доносов и происков Лютера герцог Иоанн вызвал Мюнцера к себе на допрос. Опасность, угрожавшая Мюнцеру, была велика, но, несмотря на это, первого августа Мюнцер мужественно отправился в Веймар.

Мюнцера попытались обвинить в ереси, — это был наиболее удобный повод для расправы с неугодным человеком. Однако в диспуте с доктором Штраусбм и августинскими монахами, происходившем в присутствии герцога, Мюнцер сумел отвести все обвинения, высказав блестящее знание священного писания. Вместе с тем. Мюнцер вовсе не скрывал того, что он идет дальше Лютера в своих реформационных стремлениях: «Если единомышленники Лютера не хотят итти дальше нападок «а священников и монахов, то им незачем и браться за дело». Он признался в существовании основанного им союза, назвав его «союзом против тех, кто преследует евангелие». О действительных целях союза он, конечно, умолчал. Он упорно отрицал обвинение в том, что им произносились речи, поносящие князей и княжескую власть. Мюнцер не счел нужным раскрывать все свои планы перед врагами.

Шоссер Цейс и на этот раз занимал двойственную, колеблющуюся позицию. Он не подтвердил обвинений против Мюнцера в оскорблении их княжеских светлостей, хотя и признавал, что «речи магистра были слишком сильны», но в то. же время он назвал Мюнцера единственным виновником альтштедтских волнений 13–14 июня и действительным организатором союза.

Члены магистрата перед лицом владыки края предали своего проповедника, которого недавно поддерживали. Они говорили, что вместе с шоссером и шультгейсом «были бедными неразумными людьми, все, что они сделали, к тому подстрекнул их проповедник».

Герцог осудил попытку своих подданных образовать союз для защиты евангелия: «Вы должны знать, что их курфюршестская и княжеская милости не препятствуют своим подданным слушать евангелие, бог лишь желает, чтобы оно всюду проповедывалось в правде и чистоте, поэтому не было никаких причин для образования подобного союза».

Городским жителям категорически запрещалось участвовать в подобных союзах. Мюнцера отпустили пока беспрепятственно, но ему было предложено «сидеть спокойно» впредь до окончательного решения Вопроса о нем. Герцог хотел предварительно заручиться указаниями курфюрста, что предпринять в отношении этого человека, который, как было установлено на допросе, «призывал народ к заключению союза и совершил еще другие подобные бестактные проступки».

Говорили, что после допроса Мюнцер был бледен и охвачен внутренней дрожью. Во всяком случае, Мюнцеру стало понятно, что если его планы обнаружатся до конца, то пощады ожидать ему нечего. Нельзя было рассчитывать и на защиту городских властей Альтштедта, которые явно старались оградить себя от всяких подозрений.

Маленький, бедно одетый человек, которому угрожала немилость герцога, покидал замок, сопровождаемый оскорбительными шутками слуг. Духовенство из князей насмехалось над его учением. Когда Цейс с притворным участием спросил магистра, как он себя чувствует, Мюнцер мрачно ответил, что, видимо, искать пристанище ему придется в другом княжестве.

Шоссер, шультгейс и члены магистрата по возвращении в Альтштедт немедленно об’явили о роспуске союза и взяли с Мюнцера клятву, что он не покинет города и по первому требованию явится к князьям на окончательный разбор его дела.

Больше всего возмутил Мюнцера княжеский запрет издавать его сочинения. По этому поводу Мюнцер заявлял во всеуслышание: «Если саксонские князья таким образом желают связать мне руки и воспрепятствовать мне письменно выступать против Лютера, то я сделаю им худшее из того, что могу». Об этом Цейс, конечно, не замедлил донести герцогу.

Несмотря на явную безнадежность своего положения, Мюнцер не прекратил борьбы. Он просил у курфюрста разрешения печатать свои сочинения, выражал готовность изложить свое учение беспристрастному суду, а наряду с этим всюду проповедывал свои взгляды и призывы к борьбе. Городские власти не знали, как заставить Мюнцера замолчать. Из писем князей видно, что их не оставлял страх перед восстанием горожан и кровопролитием. Вместе с тем становилось ясным, что они используют первую же благоприятную ситуацию, чтобы избавиться от мятежного проповедника.

Мюнцер понял, что магистрат готов предать его, и, видимо, опасался, чтобы его приверженцы не были спровоцированы на преждевременное открытое выступление против князей и потом уничтожены.

В ночь с 7 на 8 августа, нарушив обещание, данное городским властям, Мюнцер бежал из города. Он оставил магистрату письмо, в котором увещевал не преследовать его, — он исчезает только для исполнения дел, связанных с его священническим саном. Этим он подал надежду на скорое свое возвращение и таким образом избавился от погони.

Мюнцер скрылся вовремя. Через три дня пришло предписание курфюрста доставить к нему альтштедтского проповедника на допрос.

В «Защитительной речи» Мюнцер писал: «Когда я явился с допроса в Веймаре, я думал проповедывать грозное слово божие; тогда явились члены городского совета и хотели выдать меня величайшим врагам евангелия. Услышав об этом, я не мог оставаться долее; я отряс прах от ног своих, ибо увидел собственными глазами, что они гораздо больше почитали свою присягу и обязанности, чем слово божие»,