Торговец Правдой 2

Глава 13

Каждый, кто находился на этой платформе, замер, ожидая, что же произойдет дальше…

— Ладно, Леха, уговорил ты меня. Сохраню жизнь твоему новому другу! — Север произнес эти слова с театральной легкостью. Кто-то другой, может, и поверил бы, но тут сработала моя метка. Я почувствовал, что он только что соврал. Он даже и не думал сохранять Николя жизнь… Это была просто игра хищника со своей жертвой. Так называемые «кошки-мышки»

Время замедлилось до невыносимой тягучести. Я увидел, как его рука с арбалетом, будто нехотя опускавшаяся буквально секунду назад, резко качнулась вверх. Увидел, как его палец, уже лежавший на спусковом крючке, делает финальное движение… Увидел едва заметную улыбку в уголках его губ… это был один из самых переломных моментов в моей новой жизни. Как раньше больше никогда не будет.

Я не успел даже вдохнуть, чтобы крикнуть. Не успел броситься вперед, чтобы хотя бы попытаться что-то сделать. Ничего не успел, абсолютно.

Короткий, сухой хлопок выстрела прозвучал еле слышно в полной тишине платформы. Стрела с огненным импульсом вырвалась из паза. Она летела не быстро, по крайней мере, мне так казалось в искаженном восприятии. Я видел ее траекторию — короткую, прямую, смертельную. Она шла точно в центр груди юного барона Николя Третьякова. Именно туда, куда и хотел Север.

Николя все еще смотрел на нас, его лицо было застывшей маской животного ужаса. Он, кажется, даже до конца и не понял, что произошло. Стрела вошла в него беззвучно, как нож в масло. Слышен был лишь глухой, влажный звук, когда наконечник пробил ткань фрака, кожу, ребра и остался где-то в груди, оставив после себя аккуратное дымящееся отверстие размером с монету.

Молодой барон судорожно вздрогнул. Его глаза округлились от боли. Он медленно, неестественно склонил голову, чтобы посмотреть на дыру в своей груди, из которой не хлынула кровь, а лишь валил тонкий струйкой едкий черный дым. Потом он снова поднял свой взгляд, нашел мой. В глазах Третьякова не было уже ни ненависти, ни страха, ничего такого. Только пустота — и все. Всепоглощающая пустота. Это был последний раз, когда мы смотрели друг другу в глаза и он очень сильно отличался от всех предыдущих таких моментов.

И в этот миг его тело вспыхнуло.

Это было не горение. Это было что-то похожее на мгновенное превращение. Яркая, ослепительная вспышка бело-голубого пламени окутала его с ног до головы. Ни крика, ни стона. Только резкий, шипящий звук, будто кто-то плеснул воду на раскаленную сковороду. Пламя бушевало не больше двух секунд. Потом так же внезапно погасло.

Там, где только что стоял живой человек, теперь была лишь груда темных, обугленных костей, уложенных в причудливую жуткую пирамидку. Они дымились в холодном ночном воздухе, издавая сладковато-приторный запах паленого мяса. От фрака, от плоти, от волос — не осталось ничего. Только пепел, осевший на шпалах, и этот скелет. Безумно ужасное зрелище, от увиденного через пару секунд Сашку вырвало прямо на платформу.

Север опустил арбалет. На его лице играла спокойная, почти удовлетворенная улыбка. Он посмотрел на дымящиеся останки, наслаждаясь своей очередной, как ему казалось, победой. Его охранники не дрогнули. Ни один мускул не дернулся на их каменных лицах. Ни удивления, ни отвращения, НИ-ЧЕ-ГО! Профессионалы своего дела, что сказать. Верные псы Севера, которые прошли с ним путь длиной не в один год. Видимо, такое зрелище было для них рутиной, не более.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Воздух словно загустел и давил на легкие. Я посмотрел на Артемия и Сашку еще раз. Аристократ сидел на полу, куда его снова швырнули охранники, когда он пытался встать. Он оглядывал то место, где только что был Николя Третьяков, и его лицо было абсолютно белым, восковым. Он не моргал, не пытался закрыть глаза, чтобы не видеть весь этот ужас. Сашка же прижался спиной к колесу вагона. Он дышал часто, даже слишком часто, его глаза были широко раскрыты, полные такого чистого, детского страха, что становилось даже больно за него.

Он смотрел не на кости, а на Севера, будто видел впервые не человека, а какого-то жестокого демона, явившегося из кошмара к нам сюда. Они оба, всего неделю назад бывшие просто студентами, погруженными в свои относительно мирные заботы, теперь видели, как человека стирают с лица земли за секунду. Без суда, без разговоров, без шанса на спасение. Это знание осело как ледник, и я видел, как что-то в них ломается навсегда. Больше они никогда не будут такими, как до этого момента. Теперь это совершенно другие люди…

— Хм, — произнес Север, нарушая молчание. Он подошел поближе и ленивым движением ноги пнул ту самую железную бочку, которую уронил Николя. Бочка с глухим лязгом покатилась по бетону и остановилась прямо у моих ног.

— Что стоишь-то, как не родной? Надо поработать! Грузи остатки его тела сюда, — сказал он мне просто, без эмоций, как будто попросил вынести мусор.

Все, что копилось во мне последние минуты — шок, ужас, гнев, — вырвалось наружу одним яростным воплем:

— Да пошел ты нахер! Понял? Я ничего больше для тебя делать не буду! Ни-че-го! Хочешь, можешь меня тоже убить! Мне насрать!

Север медленно повернулся ко мне. Его улыбка не исчезла, она стала лишь шире.

— А вот тут ты ошибаешься, Алешенька, — прошипел он, делая шаг вперед. Его голос стал тихим, но не менее угрожающим. — Ой, как сильно ошибаешься, парнишка. Ты там что-то ляпнул про то, что нужно закончить наши отношения? Да? Было же такое? Так вот знай: только я решаю, когда они заканчиваются. Только я и никто, сука, кроме меня! Ни ты, ни министры, ни даже сам чертов император! И чем быстрее ты это поймешь, тем лучше будет для нас обоих.

В этот момент на дальних путях послышался нарастающий грохот, и на соседний путь, освещая платформу фарами, медленно, словно гигантская змея, въехал грузовой состав. Это был наш поезд, состав Степана и его команды, на котором мы планировали отвезти кристаллы в Екатеринбург.

Шум, казалось, вернул Севера в режим деловой эффективности. Он махнул рукой.

— Ладно, короче, проехали. Вы, — кивнул он охранникам, — грузите кости в бочку и в кузов грузовика. Аккуратно, не растеряйте! Нужно забрать все до последней косточки! А вы трое, — его взгляд скользнул по нам, — грузите ящики в поезд. У вас еще долгая дорога впереди. И давайте без шуток и геройств, иначе всех троих ждет такая же участь, как и этого паренька. Считайте, что это последнее предупреждение было. Дальше уже буду спрашивать с вас, как со взрослых!

По факту, конечно же, мне не хотелось ничего делать. Я был на грани того, чтобы смачно харкнуть в рожу Северу и послать его на три советских буквы, но потом… Я посмотрел на Артемия и Сашку. На их испуганные, растерянные лица. Если бы я был один, то поступил бы именно так, как хотел. Но я не был один. Я втянул их в это, а значит, в данный момент нес ответственность за их жизни. Их жизни стоили даже дороже, чем моя собственная, и я не мог ими так беспечно распоряжаться. Рисковать, бросать вызов Северу сейчас — означало подписать друзьям смертный приговор.

Я посмотрел еще раз на Севера, потом на пацанов, и направился в сторону грузовика.

— Встаем, парни, — хрипло сказал я ребятам. — Нужно срочно поработать.

Мы молча поднялись. Молча подошли к грузовику. Молча начали выгружать ящики с кристаллами и переносить их к открытой двери товарного вагона. Каждый ящик казался невероятно тяжелым, не физически, а морально. Каждый шаг, каждое движение давались через силу. Мы были тремя молчаливыми тенями под пристальным, насмешливым взглядом Севера, который снова устроился поудобнее на своем импровизированном троне и закурил свежую сигару, с явным удовольствием наблюдая за нашей каторжной работой.

Краем глаза я видел, как охранники лопатой сгребли темные дымящиеся останки в железную бочку. Звук костей, стучащих о металл, отдавался в ушах. Потом они заколотили бочку крышкой и вдвоем загрузили ее в кузов грузовика, из которого мы грузили кристаллы. Они затолкали ее куда-то далеко. Интересно, куда они денут тело? Скорее всего, выкинут в Неву, и никто больше его никогда не найдет.

Мы закончили погрузку. Сорок ящиков заняли почти половину вагона. Мы стояли, обливаясь потом.

Север подошел к нам, по-доброму хлопнул меня по плечу, я не среагировал.

— Ладно, пацаны! — голос его снова стал мягким, братским, почти отеческим. — Не обижайтесь на старика Севера, а? Просто я, знаете ли, ненавижу, когда кто-то нарушает договоренности. А этот аристократ, который выпрыгнул неведома откуда… У него же, сука, прямо на хлебале написано, что он бы нас всех сдал, отвечаю. Первым делом бы побежал! Вы же понимаете? Не совсем дураки? Какой у меня был выбор? Я за вас всех беспокоюсь, ей богу! Вы мне уже как родные стали. Право слово, так и есть! Как собственные сыновья уже. Я хоть и тот папка, что может ремня отцовского прописать для профилактики, но в обиду не дам. Так что давайте, носы выше свои подымайте! Отправляйтесь в путь, делайте дело — и назад. Жду вас живыми, здоровыми и с деньгами, разумеется.

Он помолчал некоторое время, посмотрел на нас, мы тоже стояли молча и смотрели куда-то в пол. Никакого желания вести с ним беседу ни у кого не было. Он продолжил:

— И еще, чисто для протокола, если кто-то из вас, пацаны, вдруг вздумает сдать меня или про меня лишнего что-то где-то болтнуть… Помните: соучастие — такая же статья! А где-то даже и хуже! Мы теперь все в одной лодке. И плаваем мы далеко-далеко в океане, так что если выйти, то сразу утонешь. Поняли?

Мы молчали, но ему не нужны были наши ответы. Ему надо было только сказать то, что он хотел.

— В машину! — скомандовал он своим охранникам. Те беззвучно погрузились в грузовик. Сам Север, еще раз приветливо помахав нам рукой, как родственникам на вокзале, направился к кабине грузовика.

Из переднего вагона состава вышел Степан. Он выглядел усталым и настороженным. Естественно, он понимал, кто только что уехал, и именно поэтому не выходил из поезда раньше. Его взгляд скользнул по нашей потрепанной троице, но он ничего не спросил про всю эту ситуацию.

— Ну что, погрузку закончили? Можем трогаться? — перешел Степан сразу к делу.

Я посмотрел на Артемия, на Сашку, потом на Степана. Голос мой звучал довольно-таки сухо, но уже уверенно.

— Да, Степан. Все готово, можем трогаться, — оповестил я машиниста.

Мы втроем забрались в темный, холодный товарный вагон. Дверь с грохотом закатили снаружи, щелкнул тяжелый засов. Нас поглотила абсолютная, давящая темнота и тишина, нарушаемая лишь равномерным стуком колес, когда поезд с лязгом и скрипом тронулся с места.

Мы сидели, прислонившись спинами к холодным металлическим стенкам. Безмолвие между нами было совсем не давящим, хоть каждый и находился в своих мыслях. В этой тишине плавали образы: вспышка огня, дымящиеся кости, довольная улыбка Севера. Время тянулось мучительно медленно внутри этого вагона. А в тишине ждать прибытия было втройне сложно.

Первым не выдержал Артемий. Его голос звучал хрипло, срывался.

— Знаете, вот насколько бы херовым человеком ни был этот Третьяков… Насколько бы плохо я к нему ни относился… Он не заслужил такого. Такой… Кончины. И уж тем более не заслужил, чтобы его, как какой-то мусор, смели лопатой и засунули в ржавую бочку. Он аристократ! — в конце голос сорвался на крик.

— Я согласен с тобой, Артемий, — тихо отозвался я. — Но дело не в аристократе! Никто не заслуживает такой смерти и всего остального. Кем бы он ни был по своему происхождению.

Из темноты послышался голос Сашки, тихий, неуверенный:

— Ребят… Не подумайте, что я на его стороне. Но… Какой у Севера был выбор? Если бы тот все рассказал… Нам всем пришла бы крышка. Каждый из нас отправился бы либо в тюрьму, либо на плаху… — он смотрел на нас, ожидая какой-то поддержки, но не получил ее.

— Выбор есть всегда, Сашка! — мои слова громко прозвучали в замкнутом пространстве. Я не кричал, но источал всю накопленную ярость. — Всегда, слышишь! И свой я уже сделал. Как только мы эту делюгу с Волковым провернем, как только получим золото и деньги — с Севером все! Больше никаких дел иметь не будем! Никаких! Иначе каждый из нас рано или поздно закончит в точно такой же бочке. И я очень надеюсь, что вы со мной будете и дальше рядом.

Моя тирада повисла в воздухе. Никто не ответил. Снова наступила тишина. Прошел еще час, а может, больше.

И вдруг раздался смех. Короткий, нервный, переходящий в истерический хохот. Это смеялся Артемий.

«Ну все… — промелькнула у меня мысль. — Крыша совсем поехала на фоне стресса. Началась первая истерика. Надо это прекратить, пока не переросло в массовую истерию».

— Артемий? — осторожно позвал я. — Что случилось? Ты там как? Нормально все с тобой?

Он пытался говорить сквозь смех, задыхаясь.

— Да… Да как подумаю, что ты, Леха, в костюме за несколько десятков тысяч имперских рублей, весь такой вот модный, сначала ящики таскал как последний грузчик на причале, а теперь сидишь на жопе в грязном товарняке, прислонившись к стенке, в этих своих лакированных ботинках… Так сразу смешно становится, не могу удержаться! — Кайзер с трудом, но смог наконец-то сказать то, что хотел

Я замер на секунду, а потом неожиданно почувствовал, как уголки моих губ сами собой поползли вверх. Сдавленный смешок вырвался и у меня. Где-то рядом, в темноте, к нам присоединился и Сашка — сначала послышалось тихое хихиканье, потом — более уверенный смех.

— А знаете, что самое неудобное во всей этой истории, пацаны? — спросил я, уже смеясь вместе с ними.

— Что? — в один голос спросили они, все еще давясь смехом.

— Вот эти чертовы ботинки, — сказал я с искренним страданием в голосе. — Мне кажется, у меня уже вся нога — один сплошной кровавый мозоль. Я бы сейчас на любую другую обувь их поменял. Хоть на лапти, хоть на портянки. Кто-то хочет поменяться? Готов доплатить.

Желающих похоже не было

— Как хоть сходил-то на мероприятие? Удачно? — спросил Артемий, утирая, видимо, слезу. — Успел хоть что-то?

— Даже не знаю, — ответил я, прислоняясь головой к стенке. — Попил шампанского. Поздоровался с министром внутренних дел. Поцеловал княжну…

— Что, просто поцеловал? — с уже более живым удивлением спросил Артемий.

— Ну да, а что?

— Даже трусики не снял? — продолжал Артемий с наигранной клоунской грустью.

— Это, конечно, не твое дело, брат, но нет. Не снял.

— Э-э-эх… — с комическим вздохом протянул Артемий. — И вот ради чего я, получается, по лицу получал? Если ты в решающий момент решил, что снять с девушки трусики — это не твое! Сашка, я же прав? Да?

Сашка в темноте хмыкнул.

— В чем-то… Да, согласен. — поддержал его здоровяк.

И мы снова рассмеялись. Уже не истерически, а по-настоящему, хотя настроение было все еще горьким и усталым. Но мы уже смеялись. Знак того, что мы еще живы.

Я посмотрел на светящийся экран своего магофона. Нам оставалось ехать еще около четырех часов. Энергия от смеха быстро ушла, сменившись ватной, всепоглощающей усталостью.

— Ладно, — сказал я. — Попробуем поспать, друзья. Хоть немного, сколько получится. Впереди еще целый день и дел не меньше, чем сегодня.

Мы кое-как устроились на ящиках, подкладывая под головы свертки с собственной одеждой. В полной темноте, под монотонный, убаюкивающий стук колес трое людей, только что видевших смерть, попытались найти забвение во сне, пока поезд нес их на встречу с Екатеринбургом.