Турецкие генералы и адмиралы в русском плену (XVIII - XX вв.)

Глава шестая Деятельность в сфере дипломатии. Защита прав и интересов соотечественников

Дипломатическая деятельность некоторых османских военачальников начиналась, фактически, вскоре после их пленения, ибо уже первичные донесения пашей в Стамбул содержали предложения о необходимости прекращения военных действия и перехода к мирным переговорам. Например, подробно изложив великому визирю ход и исход борьбы за Очаков в 1737 г., Яхья-паша [1] в заключение писал: «И о таком нашем печальном состоянии и о помянутом, как изволением Божьим было, Блистательной Порте позволено донести, почему мы сим кратким Блистательной Порте и доносим, по получении чего между обеих Империй продолжающуюся войну по пристойности Блистательной Порты чрез негоциацию окончить, меня и прочих военных высвободить и подданным покой восстановить, что зависит от высочайшего милостивого изволения Блистательной Порты». Гуссейн-паша [11] также ставил вопрос о необходимости прекратить войну «и тем пленных турецких вернуть домой», но выражался куда менее дипломатично: «Это (падение кр. Очаков в 1788 г. — В.П.) унижение Порте за грехи народа. <…> Российские войска лучше, нежели мы в Стамбуле предполагали. О храбрости их свидетельствует как мое, так и прочих военнопленных в российском лагере пребывание». (Возможную версию о том, что паши могли делать заявления такого рода под давлением русских или из желания им угодить, мы категорически отвергаем как ничем не подтвержденную и противоречащую всем принципам содержания османского генералитета в России)[196].

Следующим этапом была переписка со Стамбулом, которую паши вели уж из мест интернирования. В качестве примера здесь можно сослаться опять же на Очаковского сераскира Яхья-пашу [1], который в 1737–1739 гг. участвовал в выработке предварительных условий мирного договора и, одновременно, пытался убедить Порту заключить с Россией соглашение об обмене военнопленными или, по крайней мере, выделить средства на улучшение положения османских пленников.

При этом паша действовал не только с одобрения, но и при явном содействии Петербурга, принявшего на себя не только расходы на пересылку его корреспонденции, но и решавшего некоторые организационные задачи. В подтверждение последнему сошлемся на письмо императрицы Анна Иоанновны Правителю Малороссии князю И. Ф. Барятинскому от 23 декабря 1737 г.: «По прошению обретающегося здесь турецкого пленного сераскира Яхья-паши, отправлены отсюда с письмами его в турскую землю к верховному визирю лейб-гвардии нашей Преображенского полку подпоручик Репнинский, и его сераскира кегая, чрез Киев. Оной же сераскир просил, чтоб с тем его кегаем, яко уже человек старый, для услужения ему отпустить из обретающихся в Нежине его сераскира служителей из пленных турков двух человек, которых он выберет, которых тот кегая имеет из турской земли назад с собою привезти, на это мы и соизволили».

К сказанному нужно добавить, что в 1738–1739 гг. Яхья-паша составлял списки турок, находящихся в плену, а вскоре по окончанию войны пытался силами собственной свиты организовать розыск тех своих соотечественников, которые, по его мнению, могли удерживаться в России незаконно. (Сразу же заметим, что эту инициативу сераскира российские власти не поддержали)[197].

Еще одной заметной фигурой в сфере дипломатии мы считаем бывшего Главнокомандующего оттоманским флотом трехбунчужного Рамиз-пашу [28]. Едва ли не с первых дней своего пребывания в России (15 марта 1809 г.) этот человек требовал отправить его в Петербург, «где он мог бы переговорить с правительством о русско-турецких отношениях». Однако успеху дипломатической деятельности паши изначально не способствовало то обстоятельство, что он категорически отвергал саму мысль о каких-либо территориальных уступках России со стороны Турции, тогда как Петербург считал согласие Порты на такие уступки непременным условием для начала мирных переговоров. Тем не менее Рамиз-паше было позволено вести переписку со Стамбулом, а в период с декабря 1809 г. по август 1810 г. (по другим данным, до января 1811 г.) он работал в Петербурге, где встречался и беседовал с императором, Министром иностранных дел и иными сановниками. (Поскольку в трудах А. Ф. Миллера неоднократно указывалось на отсутствие каких-либо данных о встрече Александра I и Рамиз-паши [28], считаем необходимым внести в этот вопрос ясность и отметить, что государь дал Рамиз-паше личную аудиенцию 19 декабря 1809 г. после полудня, что подтверждается соответствующей записью в Камер-фурьерском журнале)[198].

Как следует из специальной справки, составленной в Российском МИД по итогам визита Рамиз-паши в столицу, последний «приехал в С.-Петербург в надежде быть полезным обеим империям ускорением мира <…> он хотел бы добиться прекращения нынешней войны, которую он считает полезной лишь для честолюбивых проектов третьей стороны. Он ходатайствует о применении прозорливой и великодушной политики, состоящей в предложении выгодных для его родины условий мира <…>. В том случае, если эти соображения не будут признаны уважительными и если от Порты нужно потребовать жертв, то, вероятно, можно будет найти большее послушание в лице другой части [турецкой политической — В.П.] эмиграции»[199].

Иными словами, визит Рамиз-паши в Петербург окончился, по сути своей, безрезультатно. И хотя в дальнейшем он выдвигал еще ряд проектов (перенести мирные переговоры из Бухареста в Стамбул; немедленно заключить русско-турецкий военный союз; сформировать из бывших османских пленных вооруженный отряд в количестве не менее 2 тыс. чел.[200] и захватить с ним Журжево и Рущук, что «обеспечит прочный мир на русско-турецкой границе» и др.), все они были отклонены российской стороной практически без рассмотрения[201].

Не менее важным направлением политико-дипломатической деятельности османских генералов мы считаем их работу по урегулированию конфликтов между военнопленными и россиянами. В качестве примера можно сослаться на самое масштабное событие такого рода, которое имело место в июле 1812 г. в г. Валки Слободско-Украинской губернии. Правда, сам этот конфликт выходит за рамки предмета настоящей монографии и, к тому же, довольно детально освещен в трудах многих российских, турецких и украинских историков[202]. Поэтому мы ограничимся лишь кратким изложением сути произошедшего: 17 июля 1812 г. на почтовой станции г. Валки для смены лошадей остановилась некая Булычева, жена майора российской армии, следующая из Бухареста в Москву с двумя недавно окрещенными ее турчанками 8 и 11 лет (в православии Анна и Надежда). Близ станции находилось несколько османов, из числа расквартированных в городе военнопленных. Судя по всему, девочки не желали ехать в Россию и обратились к соотечественникам за помощью. Возмущенные действиями Булычевой турки отобрали у нее детей и, применяя насилие ко всем, кто пытался их остановить, забаррикадировались в одном из городских кварталов. Действия пленных были расценены как мятеж, который власти подавили уже на следующий день силами жителей города и уезда, вооруженных подручными средствами (цепами, вилами, кольями и т. п.). При этом было убито 380 турок (и 14 россиян), а 138 оставшихся в живых пленников арестованы в качестве зачинщиков бунта[203].

Произошедшее, без сомнения, шокировало обе стороны, и 22 июля Слободско-Украинский губернатор И. И. Бахтин, дабы хоть как-то сгладить ситуацию и успокоить страсти, обратился за содействием к османским военачальникам, находившимся на тот момент в Харькове. Уже 23 июля старший из них — трехбунчужный Загарджи-паша [39], предписал всем пленным, расквартированным в губернии, «жить с русскими смирно и если кого из них русские обидят, то жаловались бы городничему в обиде своей. Буде же он никакого удовольствия не доставит, то писали б сюда (в Харьков — В.П.) к губернатору и чтоб от них никакой драки и ссоры между русскими не происходило (так в тексте — В.П.), ибо в Валках большая драка сделалась и там половина их побита, но сколько числом еще неизвестно. В прочем, приказываю жить с русскими смирно и спокойно и чтоб никогда не доходили ко мне слухи о драке и ссоре»[204].

Характерно, что этим предписанием Загарджи-паша не ограничился. Он потребовал от И. И. Бахтина доставить в Харьковский госпиталь всех турок, раненых в ходе конфликта, и освободить содержащихся под арестом «зачинщиков»; поставил вопрос о возбуждении уголовного дела по факту чрезмерного применения русскими силы и массового разграбления при этом имущества пленников; создал собственную комиссию «для получения надлежащего сведения о происшествии в Валках» и заявил, что не покинет Харьков до окончания ее работы.

И даже спустя месяц, уже передав И. И. Бахтину копию заключения указанной комиссии, Загарджи-паша отказывался репатриироваться, утверждая, «что никак не может отправиться без турок, находящихся в Валках, и что Богодуховская его команда также без него не может выступить, а остается он здесь до конца в Валках следствия и тогда отправится вообще со всеми подкомандующими ему турками, как в Харькове находящимися, так в Богодухове и Валках пребывающими». В итоге паша все-таки настоял на своем; И. И. Бахтину пришлось освободить всех арестованных, «соображая, что зачинщики возмущения сего в смятении убиты и что <…> если бы, удержав партию, требовать разрешения от начальства, то было бы сие совершенно противно мирному трактату»[205].

К сказанному остается лишь добавить, что дело о бунте в Валках было действительно возбуждено. В период 1812–1819 гг. оно последовательно рассматривалось Валковским уездным судом, Слободско-Украинской палатой уголовного суда, Шестым департаментом Сената и даже Государственным Советом. В конечном итоге правосудие пришло к выводу, что в ходе усмирения пленных действительно имели место многочисленные факты грабежа, а россияне действовали «с нарочитою жестокостью и тем произвели великое и большей частью без всякой нужды смертное убийство». Вместе с тем, поскольку имена убийц и грабителей установить не удалось, дело, несмотря на протесты Министра юстиции, было «предано воле Божьей»[206].

(Мы, со своей стороны, считаем, что «великое и большей частью без всякой нужды смертное убийство» стало отдаленным следствием благих намерений правительства Александра I, которое в 1806–1812 гг. запретило использовать пленных турок на каких-либо работах![207] Причем, даже те из пленников, кто искал себе заработка, вынуждены были… добиваться разрешения на трудоустройство у городничего! В результате сотни молодых людей, регулярно получающих жалование (т. е., финансово независимых), обладающих относительной свободой передвижения, проживающих постоем среди чужого для них населения, пребывающих под надзором гражданской власти и фактически лишенных не только обязанности, но и права на труд, повели себя так, как и должны были повести: турки пристрастились к спиртному и, потеряв всякое представление о дисциплине, стали расхищать имущество жителей, приставать к женщинам и совершать иные правонарушения, не останавливаясь даже перед убийством как россиян, так и собственных соотечественников[208]. Чем все это окончилось — описано выше).

Расписка двухбунчужного Мегмет-паши в получении 12 октября 1812 г. от Харьковского полицмейстера денежных средств, необходимых для доставления на родину «двух маленьких турчанок» (ГАХО. Ф. 3. Оп. 19. Д. 171. Л. 56.)

Что же касается девочек, ставших невольным поводом к трагедии в Валках, то в первый момент власти вернули их Булычевой, но, быстро опомнившись, вновь изъяли, и какое-то время дети жили в семье Слободско-Украинского вице-губернатора. В сентябре 1812 г. Рамиз-паша [28] просил прислать девочек к нему в Николаев «посредством какого-либо турецкого семейства <…> или чрез нарочного чиновника». Однако по каким-то причинам эта просьба была отклонена, и 12 октября детей передали «для доставления в их отчизну» следующему из Воронежа через Харьков двухбунчужному Мегмет-паше [40]. Одновременно последнему выделили для девочек отдельную подводу, деньги в сумме 20 руб. на покупку им одежды и обуви и еще по 3 руб. на питание их в пути до Тирасполя[209].

Поскольку речь зашла о деятельности турецких военачальников в сфере защиты прав и интересов османских подданных, то следует подчеркнуть, что генералам довольно часто приходилось реагировать на письма соотечественников самого разного содержания. Так, отдельные военнопленные ходатайствовали о том, чтобы паши под твердили их принадлежность к лицам офицерского состава, т. к. в силу какого-то недоразумения они оказались в списках нижних чинов и теперь привлекаются в работам наравне с последними; из Турции им регулярно поступали запросы о помощи в установлении судьбы военнослужащих, пропавших без вести и предположительно находящихся в русском плену; с началом репатриации жены пленных просили генералов ускорить возвращение на родину их мужей; к пашам обращались за содействием те турки, которые приняли в годы войны православие, а затем передумали и желали вернуться домой и т. д. и т. п.[210]

Но чаще всего генералам приходилось иметь дело с жалобами на недостаточный уровень денежного довольствия отдельных военнопленных. Так, 29 июля 1739 г. группа янычарских офицеров, интернированных в Ригу (33 чел.), направила Бекир-паше [3] следующее письмо: «По прибытию нашему в гор. Рига каждому офицеру из казны определено давать по 2 пары на день (имеется в виду 2 коп. — В.П.), которыми деньгами никак себя содержать не можем, от чего пришли в совершенную нищету и для того мы офицеры у рижского губернатора просили взаймы денег и оной господин губернатор приказал нам писать к вашему превосходительству и какой из Санкт-Петербурга указ получит, по тому и поступать будет. По получению сего письма покорно просим о нас бедных милостивое старание приложите, о чем Вам и самому известно, что двумя парами офицеру никако жить невозможно».

Письмо это Бекир-паша переслал в Кабинет Министров, и уже 6 октября 1739 г. этот орган указал Рижскому генерал-губернатору, что «помянутым обер-офицерам против рядовых дать можно вдвое, а именно по 4 коп. на день, тако ж де по рассмотрению их состояния, хоть некоторым числом денег до двухсот или трехсот рублей взаймы им ссудить, взяв о возвращении оных довольное обязательство»[211].

Помимо обращения за содействием к российским властям, османские военачальники удовлетворяли нуждающихся и из собственных средств, как это сделал, например, в январе 1789 г. Очаковский сераскир Гуссейн-паша [11]. По пути к месту интернирования (в Петербург) он остановился на несколько дней в Харькове, где через французского посла в России получил от султана 25 тыс. левков (14 500 руб. серебром) и раздал часть этой суммы «всем военнопленным туркам, кои находились в Харькове, и чиновным и простым некоторую часть, всякому по своему достоинству и состоянию»[212].

Но порой число желающих поправить свое материальное положение оказывалось столь значительным, что паши переставали отвечать на такие письма. Правда, это мало им помогало, поскольку, не получив ответа, турки писали жалобу… на самого пашу и адресовали ее русскому губернатору. Тот, разумеется, пересылал жалобу в Петербург, и уже под нажимом чиновников МИД России генералу не оставалось ничего иного, как реагировать на просьбы нуждающихся. Впрочем, справедливости ради надо признать, что жалобы писали далеко не все. Некоторые предпочитали выхлопотать себе отпуск и лично получить деньги из рук того или иного военачальника. Например, в июне 1812 г. двум офицерам, расквартированным в г. Ахтырка Слободско-Украинской губернии, был предоставлен отпуск сроком на 40 суток с выездом в г. Калуга «к находящемуся там пленному турецкому генералу для испрошения на содержание свое денег»[213].

Кроме всего прочего, османским военачальникам нередко приходилось хлопотать о переводе отдельных пленников (в основном, своих подчиненных) из одного пункта интернирования в другой (обычно в тот, где они сами в данный момент находились). Так, в январе 1738 г. Анна Иоанновна, в ответ на просьбу Яхьи-паши [1] прислать к нему в Петербург двух высокопоставленных очаковских чиновников, находящихся на Украине, предписала Правителю Малороссии кн. И. Ф. Барятинскому разыскать этих людей и «придав к ним провожатых, отправить сюда на ямских подводах, дав на них прогонные деньги». Спустя два месяца по прошению того же Яхьи-паши и по указу Кабинета Министров в столицу была переведена «чауш баши Махмета жена <…> Мумина с сыном десятилетним Азхаром и другим новорожденным»[214].

В сентябре 1812 г. находящийся в Николаеве «над турками пристав» сообщал Слободско-Украинскому губернатору И. И. Бахтину, что «пребывающий в Николаеве господин капитан-паша (Рамиз-паша [28] — В.П.) просит находящегося в городе Сумах турецкого чиновника Хазнадара Османа агу со служителем его перевести в Николаев на жительство. Уважая просьбу сего знаменитого чиновника, я покорнейше прошу вашего превосходительства не оставить учинить ваше рассмотрение о позволении помянутому чиновнику со служителем его прибыть в Николаев для жительства»[215].

Однако здесь необходимо подчеркнуть, что такие перемещения российские власти осуществляли, как правило, лишь с согласия лиц, подлежащих переводу! Игнорирование данного принципа могло повлечь за собой нежелательные последствия. К примеру, в ноябре 1811 г., по ходатайству Серур Мегмет-паши [35], из Задонска в Калугу был переведен высокопоставленный чиновник Салах ага. Едва прибыв на новое место, тот направил в Петербург Военному министру жалобу на нарушение его прав, т. к. своего согласия на перевод он не давал, а в Задонске у него остались родной брат, часть свиты и некоторое имущество[216].

К сказанному необходимо добавить, что отдельным пашам удавалось еще в ходе войны добиваться освобождения небольших групп военнопленных, преимущественно — из числа женщин и детей. По окончанию же военных действий Порта могла возложить на кого-либо из пленных генералов обязанности по контролю за процессами возвращения османов на родину. Так, в 1812 г. Ахмет-паша [37] был «уполномочен от своего правительства как главный комиссар для совокупления (т. е. сбора — В.П.), препровождения и размена всех военнопленных», а Рамиз-паша [28] назначен «инспектором над турецкими комиссарами, которым поручено принять военнопленных»[217].

Завершая краткий обзор данного аспекта рассматриваемой проблемы, заметим, что отдельные паши пытались привлечь внимание общественности и властей к положению пленных посредством периодической печати. Например, в феврале 1878 г., давая интервью корреспонденту «Орловского вестника», бригадный генерал Ахмет Фаик-паша [75] заявил: «Нас московы содержат в плену сносно, благодаря генеральскому чину, но ведь и ваших в Стамбуле у нас содержат также недурно. Им дают плов, а нашим солдатам отпускают щи да кашу с черным хлебом. Москов не поморщится, а только пальцы оближет после нашего плова, а посмотрите что здесь делается с нашими солдатами: тиф, дизентерия, засорение желудка. К вашим щам и кашам трудно привыкнуть, а наш плов — прелесть!»… Впрочем, генералы прекрасно отдавали себе отчет в бессмысленности подобных претензий, ибо тот же Фаик-паша, немного успокоившись, вдруг сделал неожиданное для интервьюера дополнение: «Вы забудьте, что я вам наболтал полчаса назад и расстанемся друзьями. Будете в Стамбуле — заходите ко мне…»[218].

Обобщая изложенное, мы приходим к выводу, что находясь в плену, османские генералы довольно успешно защищали права и интересы своих соотечественников. В основном, конечно же, благодаря содействию российских властей. Впрочем, справедливости ради надо признать, что последнее было далеко не беспредельным. Так, осенью 1812 г. Рамиз-паша [28] пытался «под покровом амнистии, даруемой обыкновенно при мирных трактатах», вызволить их Харьковской тюрьмы двух пленных турок. Но Слободско-Украинский губернатор ответил отказом, сославшись на то, что лица эти осуждены за убийство[219].