Турецкие генералы и адмиралы в русском плену (XVIII - XX вв.)

Глава пятая Аудиенции в императорской резиденции. «Светская жизнь» и повседневный быт. Перемещения в пределах России с лечебно-оздоровительными и культурно-познавательными целями

Основные сведения о пленных османских военачальниках, удостоенных аудиенции в императорской резиденции, представлены нами в Таблице 18. Как видно из последней, за годы русско-турецкого вооруженного противостояния:

— при высочайшем дворе был принят примерно каждый десятый высокопоставленный пленник (а в период до конца 1829 г. — каждый шестой);

— в различных резиденциях российских императоров паши побывали (поодиночке и группами до трех человек) в общей сложности не менее 18 раз (без учета многочисленных случаев посещения ими придворного театра, особенно в период правления Екатерины Великой).

О том, что представляли собой названные приемы, лучше всего говорят следующие выдержки из Церемониальных камер-фурьерских журналов:

• 1 ноября 1770 г., Санкт-Петербург. «Государыня вышла в комнату, где пост кавалергардов <…> в которой <…> представлены ее императорскому величеству присланные из заграничной армии взятые в полон турецких войск чиновные, коих было 26 человек (в т. ч. Эммин-паша [5], Абдул-паша [6] и Мехмет-паша [7] — В.П.). И как ее императорское величество соизволила войти в оную комнату, то означенные турки, по своему обыкновению, пали на колена и свои руки положили ко лбу, и ее императорское величество, чрез находящегося при них переводчика, высочайше повелеть соизволила им встать и, подходя к ним, соизволила, чрез помянутого ж переводчика, спрашивать о их чинах и о прочем; також его императорское высочество (наследник престола великий князь Павел Петрович — В.П.) <…> с ними чрез переводчика разговаривать изволили; продолжение в оной комнате происходило с полчаса».

Таблица 18

Список пленных пашей, удостоенных приема при российском императорском дворе (в зимней и летних резиденциях)[168]

• 30 марта 1771 г., Санкт-Петербург, «…и остановясь в Малиновой комнате, перед статс-дамскою, в которой находились привезенные ко Двору взятые в полон в Бендерах Сераскир (Эммин-паша [5] — В.П.) и паши (Абдул-паша [6] и Мехмет-паша [7] — В.П.) и прочие с ними чиновные, ее величество чрез переводчика соизволила с сераскиром несколько времени продолжать разговор; по сем прибыла в галерею, в которой начался бал, куда, по высочайшему повелению, для смотрения бала введен был и сераскир с прочими чиновными».

• 2 июля 1771 г., Царское Село, «…трактован был обеденным столом Сераскир (Эммин-паша [5] — В.П.) с своими чиновными, и с ним был его сиятельство граф Григорий Григорьевич Орлов. Стол был в Эрмитаже. Для услуг стола отправлен был один камер-лакей с шестью лакеями, а для должностей официанты с их помощниками».

• 1 августа 1771 г., Петергоф «…трактован был обеденным столом находящийся здесь пленный сераскир, взятый в Бендерах (Эммин-паша [5] — В.П.), с своими чиновными. Стол был в галерее, где кушают госпожи фрейлины, за которым кушало 17 персон, да для прочих, бывших при сераскире в свите, разных людей стол же был на 30 человек. И до обеденного стола гуляли в саду и в прочих увеселительных местах, а после стола отправились в Ораниенбаум, где в саду и в прочих увеселительных же местах гуляли; оттуда возвратились в Петергоф же, где и был холодным кушаньем ужин; после оного отправились в Петербург».

• 18 марта 1772 г., Санкт-Петербург, «…по прибытии в аудиенц-залу чужестранных министров и прибывших из 2-й армии с сераскиром, плененным в Кафе (Ибрагим-пашой [8] — В.П.), господ штаб и обер-офицеров, ее императорское величество соизволила жаловать к руке, и привезенный сераскир проводим был в комнаты к его императорскому высочеству (к наследнику престола великому князю Павлу Петровичу — В.П.)».

• 18 апреля 1772 г., Санкт-Петербург, «…а в вечеру, по собрании знатных обоего пола персон и господ чужестранных министров, в присутствии ее императорского величества и его императорского высочества, в начале 7 часа в галерее начался бал и продолжался до начала 10 часа. <…> на бале ж были калга-султан[169] и два сераскира (Эммин-паша [5] и Ибрагим-пашой [8] — В.П.)».

• 28 июня 1772 г., Петергоф. «В 7-м часу вечера <…> начался куртаг, при котором были Крымский калга-султан, и господарь Валахский[170], и сераскир, который взят в Кафе (Ибрагим-паша [8] — В.П.). <…> а Крымский калга-султан, господарь Валахский и сераскир остались ночевать в Петергофе, и им отведены были покои в деревянном флигеле, на горе, и трактованы были всем потребным».

• 29 июня 1772 г., Петергоф, «…в 7 вечера в Верхнем дворце начался маскарад <…> присутствовал сераскир (Ибрагим-паша [8] — В.П.)».

• 11 марта 1789 г., Санкт-Петербург, «…в который день имели счастье быть представлены ее императорскому величеству очаковский Гассан-паша (Вероятно, ошибка камер-фурьера; речь идет о Гуссейн-паше [11] — В.П.) и прочие турецкие чиновники, взятые в плен при завоевании <…> города Очакова <…>. Ко двору <…> в препровождении статского советника <…> Лошкарева, привезен был помянутый <…> паша с прочими чиновниками в числе 20 человек состоящими, которые все для ожидания выведены были в статс-дамскую комнату и приветствованы разными российскими особами, причем в тою комнату хотя изготовлено было 20 стульев, точию из оных сидели на трех стульях, первый <…> паша и двое чиновных, а прочие все турки стояли <…> причем угодно было ее императорскому величеству удостоить <…> пашу, чрез статского советника Лошкарева, небольшим вопросом, с принятием милостивого на оный от <…> паши учиненного ответа».

• 25 мая 1789 г., Санкт-Петербург. «В силу именного высочайшего ее императорского величества повеления пред сим последовавшего, находящийся в Санкт-Петербурге в плен взятый очаковский паша (Гуссейн-паша [11] — В.П.) и при нем 8 чиновников, сего числа пополудни в 4 часа был привезен в Зимний каменный ее императорского величества дворец, в сопровождении пристава <…> Лошкарева и введен оным от подъезда с набережной реки Невы по парадной большой лестнице в покои ее императорского величества, для показания оных и той части дворца, где Эрмитаж, и картинные галереи, равно бриллиантовых и прочих вещей, которые на тот случай были расставлены и открыты нарочно приехавшей из села Царского камер-юнгферой госпожой Скороходовой, и первым любопытством было паши и прочих турок рассматривать бриллиантовые вещи, обращая дальнейшее свое внимание на императорские регалии; а обозрев все сии драгоценности с видимым их удовольствием, проходили во внутренние <…> покои, а из оных следовали в Эрмитаж, Рафаилову ложу, большой зал и в обе те камеры, имеющие вход со стороны того зала, где проходя из места в место, в рассуждении медлительности их казалось, что каждая вещь представлялась их глазам как по редкости, так и по драгоценности своей достойного любопытства, которое напоследок с признательностью и с благодарением от самого паши доказано было, чрез статского советника Лошкарева, присутствующему при том во все время члену придворной конторы <…> господину Неклюдову, а сей, при возвращении из Эрмитажа, пригласи пашу с его свитою в сад, что между картинных галерей, внезапно вдруг представил сорбет, варенье в сахаре, фрукты, мороженное и конфекты, на нарочно приготовленном для того в саду столе, приказав прежде обнести кофеем, потом паша и прочие чиновники, изъяви довольные знаки их удовольствия и учиня благодарение, в исходе 7-го часа вечера выпровожены из Эрмитажа через покои ее императорского величества и отвезены в их квартиру».

• 19 декабря 1809 г., Санкт-Петербург. «Его величество соизволил допустить на аудиенцию прибывшего пред сим в здешнюю столицу турецкого румелийского пашу (Имеется в виду Рамиз-паша [28] — В.П.) с представлением собственно от него зависящих и для российского двора нужных надобностей».

• 1 января 1810 г., Санкт-Петербург. «[Поскольку] пребывающий в Петербурге турецкий вояжир бывший капитан-паша (Рамиз-паша [28] — В.П.) <…>, имел желание видеть двор, то чиновнику церемониального департамента и приказано было привести его во дворец по утру до выхода высочайшего в церковь. Он угощаем был кофе в Готлисовой комнате, возле Кавалергардской, а во время высочайшего шествия в церковь и обратно, он находился в Кавалергардской комнате. Ввечеру приглашен был в маскарад, ужином угощали его в Эрмитаже в боковой комнате с двумя чиновниками».

• 1 января 1811 г., Санкт-Петербург. «За вечерним столом <…> присутствовали: его императорское величество <…>. Сверх того ужином же угощался в боковой Эрмитажа камере обретающийся в Санкт-Петербург <…> капитан-паша (Рамиз-паша [28] — В.П.) с бывшими при нем чиновниками на 6 кувертах»[171].

Соответствующие выписки из камер-фурьерских журналов можно приводить и далее. Однако полагаем, что изложенного вполне достаточно для того, чтобы сформулировать некоторые выводы, а именно:

1) В периоды своего пребывания при Дворе османские генералы:

— получали публичные и приватные аудиенции у главы государства и членов императорской фамилии (наследника престола, его супруги, вдовствующей императрицы и др.);

— знакомились с дворцовым церемониалом, а равно с внутренним убранством императорской резиденции и коллекциями хранящихся в ней произведений искусства;

— участвовали в балах, маскарадах, обедах, прогулках и т. п.

2) Обращает на себя внимание то, что турок никогда не приглашали к общему столу и накрывали им отдельно. Пожалуй, от всех прочих иностранцев, находящихся при Дворе, пленники отличались, в первую очередь, именно этим признаком. (Само собой разумеется, что указанное ограничение не распространялось на частные приемы. Например, 19 августа 1771 г. граф Г. Г. Орлов давал обед на 12 персон, в котором, помимо 9 россиян, участвовали Эммин-паша [5], Абдул-паша [6] и Мехмет-паша [7][172]).

3) Судя по частоте и характеру приемов, относящихся к началу 70-х гг. XVIII столетия, Екатерина Великая одно время могла всерьез стремиться приобщить пленных османских военачальников к жизни Двора. Однако если это и так, то уже к осени 1772 г. она явно охладела к этой идее. Полагаем, что одной из причин тому могла стать выходка Кафинского сераскира Ибрагим-паши [8], отказавшегося прибыть по приглашению императрицы во дворец на том основании, что ему не предоставили отдельной кареты, а предложили ехать вместе с присланным за ним русским офицером. Ответ оскорбленной государыни не заставил себя ждать: сераскир получил 90 суток ареста (правда, лишь домашнего), став единственным турецким генералом, на которого в России было наложено дисциплинарное взыскание.

Вместе с тем надо признать, что в отношении с пленниками Екатерина Великая всегда сохраняла определенную дистанцию. Во всяком случае, она никогда не давала туркам приватных аудиенцией, не допускала пашей «к руке» и, как видно из данных Таблицы 19, проявляла заметную сдержанность в вопросах жалования им подарков.

К сказанному необходимо добавить, что дата, время и место аудиенции обычно предварительно согласовывались в ходе переписки между главой МИД и Еофмаршалом Двора (см., например, Приложение 8).

О «светской жизни» османского генералитета можно говорить лишь с некоторой долей условности, ибо многим туркам была чужда сама атмосфера русских балов и застолий. Другим не нравилась явная двусмысленность их положения в обществе и чрезмерное внимание присутствующих, за которым скрывалось не только любопытство, но иной раз и насмешка, и неприязнь. Третьи сами не вызывали желания куда-либо их приглашать, т. к. и россиянам, и иностранцам они одинаково казались людьми без меры напыщенными, высокомерными, недалекими и малокультурными[173]. О том, какое впечатление оставляли о себе эти последние, достаточно объективно, на наш взгляд, писал в июле 1771 г. один из проживавших в Петербурге англичан:

«Здесь много турецких пленных. С ними очень хорошо обращаются и они перемещаются по городу практически беспрепятственно. Самым выдающимся персонажем среди них является сераскир, который так отважно защищал Бендеры (Речь идет об Эммин-паше [5] — В.П.).

Таблица 19

Список пленных пашей, удостоенных подарков от главы российского государства[174]

Примечания: 1. По другим данным, Колчак-паше преподнесли шубу из меха куницы.

2. Предположительно, Коран был подарен Гуссейн-паше [11] по предложению Г. А. Потемкина, в надежде получить от паши авторитетную «рецензию» на эту священную книгу, поскольку речь шла о принципиально новом для России издании.

3. По другим данным, Пегливан-паше [31] была подарена денежная сумма, необходимая для приобретения такого экипажа.

Это маленький, худенький и невзрачный человек, отмеченный оспой. Но он так же и несгибаем, как лезвие его сабли, непреклонен, готов к исполнению своего долга и уверен в себе. Хотя сераскир побежден и пленен, он не покорён и демонстрирует независимость, и даже надменную твердость, удивляющую его победителей. Он настаивал на своем праве иметь при себе многочисленную свиту, включая часть гарема, а также какого-то коротышку, исполняющего роль шута. И требования эти были немедленно удовлетворены.

Один русский дворянин как-то пригласил его к себе в дом.

— “Я ваш пленник, — отвечал сераскир. — Вы можете делать со мной все, что вам вздумается. Вы можете отрезать мне голову, если вам так захочется. Но если я волен выбирать идти мне в Ваш дом или нет, то я отвечаю: нет!”[175]

Был случай, когда один из его чиновников ударил русского офицера кулаком по лицу. Офицер пожаловался своему начальнику, и тот спросил сераскира:

— “Что сделали бы в Стамбуле с тем русским, который поступил бы также в отношении турка?”

— “Его бы задушили”, — ответил он.

Но турок не был задушен.

Однажды сераскир нанес визит в загородный дом британского посла, прибыв туда верхом на роскошно убранной лошади. Говорил сераскир мало. Как только он расположился в комнате, один из чинов его свиты поднес ему очень длинную трубку, которую тот курил на протяжении всего своего визита.

Его шут, облаченный в пестрый наряд, очень часто появляется на улицах и пытается своими чудачествами развлекать прохожих. А поскольку прочие турки постоянно демонстрируют серьезность и важность, то рука сама тянется к кошельку, чтобы дать монету этому турецкому скомороху»[176].

Тем не менее, часть османского генералитета достаточно охотно отзывалась на самые разные приглашения, начиная от торжеств по случаю Царского дня и заканчивая детским любительским спектаклем в воспитательном доме или скромной трапезой в имении какого-нибудь небогатого помещика. Паши не только обедали с графом Г. Г. Орловым. Они участвовали в грандиозном празднике на несколько тысяч человек, устроенном Г. А. Потемкиным в Таврическом дворце 28 апреля 1791 г., и неизменно сопровождали светлейшего князя в его поездках по столице и ее пригородам; турок довольно часто можно было увидеть в домах губернаторов, в Благородных собраниях и Дворянских клубах; генералы не уклонялись от визитов в литературные и художественные салоны и, наконец, регулярно посещали званные обеды, балы, маскарады, концерты, благотворительные вечера, а равно театральные, цирковые и иных представления[177].

Так, 23 февраля 1856 г., в разгар масляничной недели, дивизионный генерал Керим-паша [65] был приглашен на костюмированный бал в дом Московского генерал-губернатора А. А. Закревского. Основными героями этого бала были, правда, черноморские моряки-участники обороны Севастополя. Однако, как заметил современник: «внимание гостей было обращено также на Керим-пашу, сдавшего нам Карс. У него прекрасная и совсем не турецкая фигура. <…> ему нельзя дать более 60 лет. Генеральский его мундир с эполетами похож на наш и украшен двумя звездами. Одна Станиславская, не знаю когда и за что получил он отличие сие от нашего государя»[178]. (Орденом Св. Станислава II степени Керим-паша был награжден в 1833 г. за службу в составе российско-турецкого соединения, сформированного для борьбы с восставшим наместником Египта Мухаммедом Али).

19 апреля 1856 г. «Московские ведомости» сообщали своим читателям, что в день рождения Александра II (17 апреля), после Богослужения, «высшее духовенство, военные и гражданские чины и другие почетные особы имели у графа А. А. Закревского обеденный стол <…>. В числе гостей находились и турецкие паши: Абдул Керим, Мустафа и Хафиз (Имеются в виду генералы: Керим-паша [65], Мустафа-паша [68] и Хафиз-паша [70] — В.П.)». Любопытную запись сделал в тот день в своем дневнике присутствовавший на этом обеде Московский почт-директор А. Я. Булгаков: «Довольно странно было видеть сидящими на канапе московского митрополита, персидского посла, возвращающегося в Тегеран и двух плененных: великобританского генерала Вильямса и Карского коменданта Керим-бея. Не заметил я, кричали ли они с нами «ура!», при питии шампанского за здравие императора, но ели эти господа плотно и пили весьма порядочно». При этом А. Я. Булгаков, по его собственному признанию, «смотрел на этого Вильямса с каким-то чувством ненависти и презрения», тогда как турок, судя по тексту дневника, он воспринимал даже с некоторой долей симпатии[179].

Автограф маршала Осман-паши

Достаточно обширные сведения на этот счет сохранились о пребывании в Харькове в январе-марте 1878 г. маршала Осман-паши [90]. В частности, известно, что вскоре по прибытию в город он принял приглашение посетить Дворянское собрание, где проходил маскарад и благотворительная лотерея. «Суровый Осман при золотой сабле, в сопровождении переводчика, среди густой толпы, спокойно расхаживает в блестящей зале, — писала местная газета, — покупает лотерейные билеты, пьет коньяк и пиво, благосклонно отвечает на вопросы»[180].

В дальнейшем этого военачальника нередко можно было видеть как на частных вечерах, так и в стенах различных учреждений культуры. Очень быстро в Харькове поняли, что лучшей рекламой любого мероприятия станет слух о предстоящем посещении его «плевненским львом». 22 января он был на представлении в цирке Братьев Годфруа, который по такому случаю оказался «до того переполнен публикой, что с 6 часов вечера многим отказывали в выдаче билетов». Спустя три дня то же повторилось и в Большом драматическом театре. Здесь Осман-паша [90] любезно расписался в книге почетных посетителей («Marechal ghasi Osman. 25 januar 1878»); признался в своей симпатии к артистам, «так как и дочь его также артистка» и в короткой беседе с режиссером «заметил, между прочим, что желал бы видеть русскую историческую пьесу, в которой выведены цари». Уже 8 февраля труппа театра ответила на это пожелание пьесой «Князь Серебряный», поставленной в явной спешке и потому не имевшей особого успеха «что, впрочем, не помешало Осману восторгаться ею <…>. Особенно интересовали его царь Иоанн, обстановка и русские костюмы»[181].

О повседневных буднях пленных военачальников сохранились крайне скупые сведения. Так известно, что многие генералы любили совершать прогулки по городу. Например, в 1810 г. Рамиз-паша [28], будучи в столице, «ежедневно, разодетый в роскошный турецкий костюм, весь обвешанный оружием, украшенным золотом и драгоценными камнями, сидя верхом на арабском скакуне, <…> появлялся со своей свитой на Невском [проспекте] и [в] других местах гулянья петербуржцев». В иное время он занимался самообразованием. Так, в фондах Отдела рукописей Императорской Публичной (ныне Российской Национальной) библиотеки О. В. Васильева выявила четыре рукописные книги, на которых есть собственноручные читательские пометы Рамиз-паши, посетившего еще не открытую к тому времени библиотеку дважды: 27 января и 17 апреля 1810 г. Рамиз-паша ознакомился с четырьмя манускриптами: двумя персидскими (история Тимура 1574 г. и сборник 1530 г., содержащий поэмы Низами «Сокровищница тайн» и Джами «Подарок благородных») и двумя арабскими (сочинение по мусульманской теологии и магии и арабо-христианская «Истории» ал-Макина ибн ал-Амида в копии 1672 г.).

В отличие от Рамиз-паши, двухбунчужный Скарлат Каллимак [34] доверил свое образование профессору кафедры латинской словесности Харьковского университета X. Ф. Роммелю, который ежедневно приезжал на квартиру Молдавского господаря и читал ему лекции по курсу римской литературы[182].

Маршал Осман-паша [90], в свою очередь, много внимания уделял формированию и поддержанию в России своего положительного имиджа, для чего, в частности:

— за три месяца трижды сфотографировался у трех разных мастеров и дал разрешения продавать свои портреты, с условием отчисления части выручки в пользу Общества Красного Креста (но, заметим, не в свою пользу!);

— выступал в российской периодике с опровержением слухов о том, что он причастен к массовым убийствам русских пленных;

— ежедневно с 12 час. до 16 час. принимал у себя в гостинице любого желающего с ним встретиться и поговорить;

— был одинаково вежлив и щедр со всеми, включая извозчиков, которым даже за самую короткую поездку неизменно давал золотую турецкую лиру, почему они постоянно дежурили у входа в его гостиницу.

Интернированный в Ревель бригадный генерал Ахмет Рифат-паша [82] откровенно запил и ударился в такой разгул «по женской части», что информация о его похождениях обеспокоила даже российского Военного министра. Дивизионный генерал Мустафа Гасан-паша [74] развлекался тем, что сам распускал о себе слухи один нелепее другого (Так, говорили, что он намерен принять католичество, перейти на русскую военную службу, стать помещиком, купив в Могилевской губернии пару имений и т. п.)[183]. За маршала Осман-пашу [90] слухи сочиняла харьковская общественность. О примерном их содержании можно судить по одной из заметок в местной газете: «Кончилась крещенская ярмарка <…>. Есть теперь нашим барыням о чем поговорить <…>. А главная тема — это Осман-паша <…>. Мне кажется, что иные так и бредят им. Бывает он в Дворянском собрании, в театре, на частных вечерах, катается часто по главным улицам. На днях в театре по его просьбе ставили «Князь Серебряный». Публике очень хотелось иметь его портреты <…>. А барыни то чего уж не говорят о нем. Говорят, что был он на вечере у кого-то, понравилась ему там барышня какая-то, и пожелал будто он купить ее <…>. Как это глупо! Никто не спорит против того, что Осман — азиат. Но все-таки настолько <…> он знает Европу, что подобного предложения не сделает[184].

Не обходилось без интриг и взаимного соперничества. Особенно ярко это проявилось в мае 1812 гг. в Калуге, куда оказались интернированы одновременно три трехбунчужных паши (Ахмет [37], Пегливан [31] и Мегмет [35]). Началось все с того, что Ахмет-паша [37] купил 4-х лошадей, «дабы иногда прогонять скуку», но, не будучи в состоянии их прокормить, обратился к Военному министру с просьбой о довольствии их за счет российской казны. Вслед за ним Мегмет-паша [35] приобрел сразу 6 лошадей и заявил точно такое же ходатайство. Наконец, Пегливан-паша [31] имел 7 лошадей, четыре из которых уже содержались за счет казны, но хотел бы, чтобы Петербург взял на себя расходы и на трех прочих. Он также просил, чтобы русские оплатили ему покупку двух соколов, дабы он «мог ездить в окружные <…> деревни иногда на охоту <…> для разогнания мыслей и для перемены воздуха».

Судя по всему, Военный министр был поставлен всеми этими прошениями в тупик, и только нашествие Наполеона вместе с началом послевоенной репатриации турецких военнопленных избавило его от необходимости решения данных «проблем»[185].

Временное перемещение османского военачальника из одного пункта интернирования в другой по его мотивированному ходатайству производилось исключительно с разрешения главы государства. Например, в июле 1811 г. содержавшийся в Калуге трехбунчужный Пегливан-паша [31], страдавший подагрой и хирагрой, обратился за позволением «съездить в Москву недели на две или на три для объяснений о сей болезни с тамошними врачами и особенно с известным ему каким-то греком». Александр I дал на то свое согласие, одновременно распорядившись, чтобы Московский военный губернатор подготовил паше квартиру в Москве, а Министр финансов выделил необходимые для поездки средства из расчета 1200 руб. в месяц «ему с людьми [его] на стол, квартиру и экипаж» и еще 300 руб. «на разные мелочи» (не считая путевых расходов)[186].

В связи с приведенным примером надо заметить, что турецкие генералы никогда не заявляли ходатайств о временном выезде для лечения в какую-либо из европейских стран или на родину. Конечно, предугадать задним числом реакцию Петербурга на подобную просьбу сегодня уже вряд ли возможно. Но, скорее всего, просьба удостоилась бы, по крайней мере, рассмотрения, тем более, что соответствующий прецедент был создан еще в апреле 1742 г., а вернее — в период Русско-шведской войны 1741–1743 гг., когда пленный генерал-майор К. X. Врангель получил отпуск в Швецию сроком на один год «на его честный пароль» «для лечения своих болезней и ран»[187].

Однако из всех дальних путешествий османских генералов по России наибольший интерес вызывают, конечно же, их поездки в Петербург, которые преследовали явные для всех туристические цели, но, для приличия, могли вуалироваться более или менее благовидным предлогом. Например, двухбунчужный Измаил-паша [32] утверждал, что желает посетить столицу «в намерении донести нечто лично его величеству». В то же время вице-адмирал Осман-паша [61] не стал лукавить и с солдатской прямотой заявил, что стремится в Петербург «для лицезрения особы августейшего всероссийского императора и всего царского дома»[188].

В любом случае, оба приведенных мотива российские власти сочли уважительными. Единственное выдвинутое военачальникам условие состояло в том, чтобы отправляясь в путь, они ограничились свитой в составе не более 5–6 человек.

22 мая 1811 г. из Орла в Петербург, в сопровождении пяти офицеров и одного слуги, прибыл двухбунчужный Измаил-паша [32]. Это был, на наш взгляд, один из самых неординарных турецких генералов, отличавшийся безусловной личной храбростью, живым умом, острым языком, веселым нравом, любознательностью, изворотливостью, высоким уровнем коммуникабельности и редким умением обратить себе на пользу даже состояние плена. Как мы уже писали ранее, при взятии Базарджика (22 мая 1810 г.) он ухитрился избежать ответственности за то, что участвовал в боевых действиях вопреки данному им ранее обязательству. В ходе эвакуации паша сумел сделать продолжительную остановку в Киеве и ознакомиться с достопримечательностями этого города. Будучи в Орле, генерал буквально очаровал всю губернскую элиту, включая окрестных помещиков, которые наперебой приглашали его к себе в гости. Он получил больше всех подарков от императора (см. Таблицу 19), стал одним из немногих, кому платили повышенный оклад жалования (см. Таблицу 13) и, в конечном итоге, каким-то образом смог встретить Новый год (1812 г.) в Зимнем дворце в обществе высшей российской знати и самого государя.

На время пребывания паши в столице ему было установлено денежное содержание в размере 1200 руб. в месяц, включая 25 руб. «суточные» (в Орле они составляли 4 руб.), 100 руб. на аренду жилья и еще 350 руб. на наем кареты. Помимо того, для генеральской квартиры приобрели за счет казны 2 канапе, 12 стульев, 1 стол и 4 под свечника. Смотритель императорских театров получил указание забронировать для паши отдельную ложу (правда, нет данных о том, что он когда-либо ею пользовался), а 18 июня 1811 г. император удостоил его личной аудиенции в Павловском дворце.

Получив в сентябре 1811 г. повеление Александра I покинуть столицу и вернуться в Орел, Измаил-паша тут же поднял вопрос о том, чтобы в Орле ему платили как в Петербурге (25 руб. в день вместо 4 руб.), мотивируя это тем, что Рамиз-паша [28] «во время бытности его здесь получал по 1000 руб. в месяц, которые и ныне производятся ему в Николаеве». Однако этот аргумент не возымел действия, и генералу было отказано. Тогда он пошел другим путем. Пользуясь снисходительным к себе отношением государя и, очевидно, широкими связями, приобретенными в российской столице, паша под разными предлогами оттягивал свой отъезд на протяжении… целого года (!) и убыл из Петербурга в Одессу уже в рамках послевоенной репатриации[189].

К сожалению, мы не располагаем сведениями о том, чем занят был генерал все это время. Известно лишь, что в феврале 1812 г. трое офицеров из свиты Измаил-паши подали на него жалобу. В документе приводились факты его жестокого обращения с подчиненными: «Ругал, бил до крови, грозил кинжалом», «Беспрестанно нас ругал, бесчестил и бил, а потом отдавал под караул» или гнал из квартиры со словами: “Вы мне не нужны, куда хотите идите, ступайте к государю императору жаловаться на меня”. В заключение офицеры просили российские власти «исследовать все сии обстоятельства, избавить нас от рук сего варвара и отправить нас к Пегливан-паше, при коем мы желаем быть».

В ходе проведенной проверки содержание жалобы полностью подтвердилось. Заявителей без лишнего шума отправили в Орел. Для паши же ничего не изменилось ни в феврале 1812 г., ни шесть месяцев спустя, когда от него форменным образом сбежали два последних офицера — Гассан Гаджи Ибрагим оглы и Вели Сулейман оглы. Причем, что любопытно — оба обратились к российским властям с просьбой не о своей репатриации, а… о зачислении их на русскую военную службу, чтобы участвовать в войне с Наполеоном[190].

Вице-адмирал Осман-паша [61], будучи человеком куда более интеллигентным и спокойным, конечно же, не доставлял подобных хлопот. В Петербург он прибыл 4 августа 1854 г., в сопровождении капитана 2 ранга Али Тахир-бея, капитан-лейтенанта Гассан-бея, мичмана Халил эфенди и двух матросов, выполнявших обязанности прислуги. Разместили пленного военачальника в одной из самых фешенебельных городских гостиниц — «Демут», в «удобном и приличном его званию» номере, стоимостью 10 руб. в сутки (Как следует из данных Таблицы 14, Осман-паша получал 140 руб. 64 коп. в месяц, включая квартирный оклад в размере 47 руб. 62 коп.).

Фактически, для Осман-паши были открыты весь город и пригороды (за исключением мест расположения береговых батарей). Он пользовался особым вниманием и содействием как военных и гражданских властей, так и одного из самых известных и уважаемых в России своих соотечественников — профессора Мухаммеда Айяд Тантави (Шейх Тантави), который несмотря на войну продолжал работать по контракту в Санкт-Петербургском университете в должности Заведующего кафедрой арабского языка и словесности[191].

Программа визита адмирала в столицу оказалась довольно насыщенной, о чем говорит перечень мероприятий, в которых он участвовал только во второй декаде августа 1854 г.:

11 августа — визит на верфь Новое Адмиралтейство для участия в церемонии спуска на воду 84-х пушечного парусно-парового линейного корабля «Орел» (При этом нельзя обойти молчанием того факта, что Осман-паша и его офицеры оказались единственными иностранцами, приглашенными на это торжественное мероприятие, проходившее в присутствии самого Николая I, наследника российского престола, Управляющего морским министерством, нескольких великих князей и целого ряда иных высокопоставленных лиц[192].)

12 августа — прогулка по Адмиралтейскому бульвару;

13 августа — обед у Мухаммеда Айяд Тантави;

14 августа — поездка в Павловск;

16 августа — прогулка по Петроградской и Выборгской сторонам;

17 августа — посещение Монетного двора и Петропавловского собора;

21 августа — знакомство с Императорской публичной библиотекой.

Кроме того, в период своего пребывания в Петербурге Осман-паша осмотрел Зимний дворец, Эрмитаж, Новый арсенал, Медико-хирургическую академию, Музей Академии наук, Академию художеств, некоторые военно-учебные заведения и целый ряд иных достопримечательностей столицы и ее пригородов, включая Петергоф[193].

К сказанному необходимо добавить, что по состоянию здоровья адмирал не смог в полной мере участвовать во всех интересующих его мероприятиях. В частности, 30 августа последствия ранения в ногу не позволили ему вслед за своими офицерами подняться на галерею Гостиного Двора, дабы полюбоваться крестным ходом по Невскому проспекту.

Изначально предполагалось, что адмирал и его люди вернутся в Москву 13 октября. Однако к тому времени серьезно похолодало, почему пленным пришлось шить теплую одежду и обувь, а столицу они покинули лишь 11 ноября. По данным российского военного ведомства, желание Осман-паши лицезреть «особы августейшего всероссийского императора и всего царского дома» стоило казне 4 175 руб. Большая часть этой суммы пошла на оплату гостиницы, питание в ресторане, наем экипажа, постоянно находящегося в распоряжении адмирала, «и исполнение многих прихотей Осман-паши». Кроме того, в документах подчеркивалось, что в Петербурге всем туркам производилось еще и содержание в соответствии с действующим Положением о военнопленных: «самому Осман-паше на основании Табели окладов жалования для генералов военно-сухопутного ведомства по 1116 руб. 34 коп. и квартирных из оклада 571 руб. 42 коп. в год. Прочим бывшим при нем чинам — капитанам по 50 коп., мичману по 25 коп. и слугам по 9 коп. на человека в сутки»[194].

Еще одна попытка визита в столицу пленного турецкого генерала относится к августу 1829 г., когда трехбунчужный Юсуф-паша [49], получив разрешение государя выехать из Одессы в Египет через Пруссию, неожиданно заявил о своем желании посетить и Петербург. Однако к тому времени одиннадцатимесячное пребывание этого военачальника и его свиты в России обошлось казне в столь чудовищную сумму (свыше 100 тыс. руб.), что сама мысль о его приезде в столицу, видимо, привела Николая I в некоторое замешательство. Об этом красноречиво свидетельствует письмо главы МИД К. В. Нессельроде Новороссийскому и Бессарабскому генерал-губернатору М. С. Воронцову от 20 августа 1829 г.: «Что касается намерения сего паши (Юсуф-паши — В.П.) посетить столицу, то его величество возлагает на Ваше сиятельство отклонить его от сей дальней поездки, которая не может не быть сопряжена с множеством затруднений и новыми значительными расходами. <…> Постарайтесь (Курсив наш — В.П.) склонить его отправиться туда (в Пруссию — В.П.) прямым путем через Варшаву, не уклоняясь от оного посещением Петербурга»[195].