Турецкие генералы и адмиралы в русском плену (XVIII - XX вв.)

Глава седьмая Прекращение состояния плена, формы и способы выражения благодарности за достойное содержание в плену. Предоставление убежища генералам, опасающимся преследований на родине

Обобщенные данные о распределении османских военачальников по основаниям прекращения состояния плена представлены нами в Таблице 20. Однако прежде чем перейти к комментированию последней, считаем необходимым обратить внимание на то, что в исследуемых хронологических рамках Петербург воздерживался от практики освобождения военнопленных противника, включая генералов, за выкуп[220]. Между тем, отдельные высокопоставленные лица эпизодически выступали с подобной инициативой. К примеру, в 1739 г. на этом настаивал фельдмаршал Б. К. Миних, ссылавшийся на европейский опыт и на то, что число пленных османов в России многократно превышает число русских пленников в Турции. Однако ни императрицей Анной Иоанновной, ни большинством членов Кабинета Министров предложение о выкупе поддержано не было[221].

Возвращаясь непосредственно к содержанию Таблицы 20, отметим следующее:

I. За годы русско-турецкого вооруженного противостояния российской стороной было освобождено в одностороннем порядке и без всяких условий 4 турецких генерала или 3,9 % от их общего числа (стр. 1.1.), а именно:

— Двухбунчужный Осман-паша [10] — первый военачальник противника, плененный в ходе Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Решение о его освобождении было принято кн. Г. А. Потемкиным и впоследствии одобрено Екатериной Великой. Основной мотив освобождения: демонстрация доброй воли России (и лично светлейшего князя) в надежде на то, что этот шаг будет способствовать скорейшему окончанию войны. Сказанное подтверждается следующим письмом Г. А. Потемкина императрице от 17 ноября 1788 г.: «паша, взятый на [острове] Березани, был прежде агою янычарским в Царьграде и пользовался особливым благоволением султана, к которому свободный имел доступ. Пред открытием войны мнения его о сохранении мира, не согласные с мнением верховного визиря, навлекли на него злобу сего начальника. <…>. Он уверяет, что верховный визирь многих имеет себе неприятелей, что при малом поколебании, падение его неминуемо. А в таком случае Осман-паша, много считая на особливую к себе милость султана и помощь друзей, ласкается быть удостоен к заступлению его места».

Таблица 20.

Распределение турецких военачальников по основаниям прекращения состояния плена в XVIII–XX вв.[222]

Не исключено, что светлейший князь сам верил тому, о чем писал государыне[223]. Во всяком случае, он окружил Осман-пашу особым вниманием, подарил ему бриллиантовый перстень, а при освобождении снабдил Открытым листом (см. Приложение 9), в котором, явно стремясь оградить генерала от возможных репрессий на родине, сделал особый акцент на его отваге и стойкости при защите крепости: «после храброго (Здесь и далее по тексту цитаты курсив наш — В.П.) против посланных на тот остров от меня войск сопротивления, при жестоком нападении их, будучи доведен до самой крайности, принужден был отдаться с гарнизоном в волю победителей».

Не позднее 11 марта 1789 г. Осман-паша был передан вместе с подчиненными и личным имуществом коменданту турецкой кр. Бендеры[224].

— Двухбунчужный Осман Чатыр-паша [45] — первый генерал противника, плененный в ходе Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. (не считая перебежчика Осипа Гладкого [44]). Не позднее конца июня 1828 г. был освобожден Николаем I вместе со всеми чинами гарнизона кр. Анапа, зарегистрированными в качестве «женатых». Основной мотив освобождения: демонстрация гуманизма и доброй воли России. Однако, опасаясь возможной ответственности за сдачу крепости, Чатыр-паша до конца войны уклонялся от возвращения на родину. Более того, — он запретил возвращаться и своему сыну (Элим-бею), проходившему службу в гарнизоне Анапы на офицерской должности.

Небезынтересно отметить, что русские не высказали по этому поводу никаких возражений. Возражения высказала… невестка паши — Джемилле-ханым, проживавшая в Трапезунде. Интересовал эту женщину, конечно же, не свекор, а муж, и 5 августа 1828 г. она направила Феодосийскому градоначальнику А. И. Казначееву письмо следующего содержания:

«Высокопочтеннейший, Великодушнейший, Превосходительный генерал!

Всякий день, всякую минуту, я прошу Бога, чтобы сохранил драгоценное здоровье Ваше <.„> Прошу Вас прислать моего мужа, друга души моей, Элим-бея! <…> Кроме Вас, нет мне другой надежды на всем свете: один Вы облегчить можете участь мою, исторгнуть нас из гроба! Человек сотворен на свете с чувствами делать добро. Я прошу Вас сделать сие добро для детей моих; я умоляю Вас дозволить Элим-бею приехать в Трапезунд. Это благодеяние будет вечным памятником благодарности к особе Вашей в душе моей!»

(Содержание письма было доведено до сведения Элим-бея и Чатыр-паши [45], но решение последнего осталось неизменным)[225].

— Маршал Осман-паша [90] и бригадный генерал Тевфик-паша [92]. Освобождены Александром II 4 марта 1878 г., отчасти — в знак доброй воли России и ее готовности к нормализации русско-турецких отношений, отчасти — по настоятельной просьбе Военного министра Оттоманской империи Реуф-паши, лично приехавшего с этой целью в Санкт-Петербург. Убыли на родину через Одесский порт не позднее 14 марта 1878 г.[226]

II. В стр. 1.2. Таблицы 20 указан вице-адмирал Осман-паша [61] единственный турецкий военачальник, репатриированный из России в порядке обмена (на коменданта русской крепости Бомарзунд генерал-майора Я. А. Бодиско). Соответствующие переговоры были инициированы российской стороной еще в августе 1854 г. (хотя формально обмен вице-адмирала на генерал-майора не являлся для Петербурга равноценным), но только спустя год увенчались успехом (при посредничестве Правительства Австрии). Не позднее 26 сентября 1855 г. адмирал убыл из Одессы на родину на французском пароходе «Декарт»[227].

III. Бригадный генерал Ихсан-паша [104] стал единственным османским военачальником, бежавшим из русского плена (стр. 1.З.). Побег, к которому генерал начал готовиться чуть ли не в декабре 1914 г., был совершен 11 мая 1915 г. из Читы совместно с подполковником Фегти-беем[228] и при содействии членов одной из нелегальных организаций российских мусульман (т. н. «Иркутского татаро-турецкого комитета»). Беглецы благополучно пересекли российско-китайскую границу, а затем с помощью турецких дипломатов вернулись на родину через Японию, США и Грецию.

О причинах и условиях, способствовавших побегу, а также о некоторых его последствиях красноречиво говорит телеграмма Командующего войсками Иркутского военного округа на имя Военного министра от 17 января 1916 г.: «Военнопленный командир IX турецкого корпуса Ихсан-паша содержался Чите. Бывший начальник читинского гарнизона — начальник Первой сибирской стрелковой запасной бригады генерал-майор Буров просил временно командующего войсками (округа — В.П.) генерала Бухгольца (В. Е. Бухгольца — В.П.) ослабить пленному генералу Ихсан-паше режим ввиду того, что он стар и едва ли сделает попытку бежать (Ихсан-паше на тот момент было 42 года — В.П.), на что генерал Бухгольц согласился, вследствие сего Ихсан-паша в ночь на 11 мая бежал будучи одет штатское платье. <…>. Генералу Бурову объявлено замечание. Командиру 3-го Сибирского стрелкового запасного батальона — полковнику Кучинскому, [в] ведении коего состояли бежавшие — выговор. Офицер, заведующий военнопленными, посажен на 7 суток под арест на гауптвахту»[229].

(По возвращению на родину Ихсан-паша был награжден «Золотой медалью За заслуги» и почти сразу же… уволен в отставку[230]).

IV. Военачальники, указанные в стр. 1.4. Таблицы 20 были выведены из-под российской юрисдикции путем передачи военным властям Франции (адмирал Бекир-бей [27]) и Румынии (бригадные генералы Садык-паша [98] и Эдхем-паша [99]), в связи с чем дальнейшая судьба этих людей нами не устанавливалась.

V. Как следует из данных стр. 2.1. — 2.3., в российском плену умерло, по меньшей мере, пять турецких генералов, что составило 4,9 % от их общего числа, а именно:

— Двухбунчужный Махмуд-паша [33] — скончался вскоре после пленения, в мае или июне 1810 г., от полученных в бою тяжелых ранений;

— Трехбунчужный Омер-паша [9] умер в ходе репатриации, в мае 1775 г. «натуральной смертью <…> за 10 верст не доехав Дубоссар» (паше было около 70 лет);

— Относительно молодой (около 40 лет) бригадный генерал Тахир Омер-паша [94] — скоропостижно скончался 21 декабря 1877 г. в ходе эвакуации. Похоронен в Кишиневе со всеми воинскими почестями (за исключением оркестра);

— Бригадный генерал Абдул Давуд-паша [86] умер в Тамбове 26 августа 1878 г. Причина смерти и возраст не установлены. Похоронен, вероятно, в Тамбове.

— Трехбунчужный Айдос Мегмет-паша [20] погиб 11 декабря 1790 г. на исходе штурма Измаила. Как следует из описания, сделанного И. Ф. Антингом, приняв решение сдаться, паша «вышел на площадь с многими пленниками. На поясе висел у него богатый кинжал; один егерь стал его отнимать у сераскира; так как многие янычары были еще вооружены, то один из них, желая отогнать егеря от своего начальника, вместо его ранил в лицо егерского капитана. Русские тотчас напали на турков и почти всех до одного перекололи, и между прочими убили самого сераскира. Едва успели спасти 100 человек, которые почти все принадлежали к свите начальника».

Правда, А. В. Суворов в рапорте на имя Г. А. Потемкина от 21 декабря 1790 г. изложил этот эпизод в несколько ином свете: «Сераскир Айдос Мехмет трехбунчужный паша засевший с толпою более тысячи человек в каменном строении и не хотя сдаться был атакован фанагорийскими гренадерами в команде полковника Золотухина, и как он, так и все бывшие с ним побиты и переколоты».

Полагаем, что выбрать из этих двух описаний более близкое к истине не так уж и сложно, особенно если учесть, что И. Ф. Антинг долгое время был личным секретарем А. В. Суворова и сохранил преданность великому полководцу даже тогда, когда тот пребывал в опале. Кроме того, сам труд И. Ф. Антинга увидел свет еще при жизни А. В. Суворова и частью был написан под его редакцией, а может быть, и под его диктовку[231].

VI. Порядок и правила послевоенной репатриации пашей (стр. 3 Таблицы 20) отчасти совпадали с рассмотренными ранее порядком и правилами их эвакуации, отчасти обладали некоторыми специфическими особенностями. Рассматривая этот вопрос несколько детальнее, отметим следующее:

• Сроки возвращения на родину пленных военачальников противника глава российского государства часто устанавливал лично. Он же нередко утверждал размер требуемых для этого денежных сумм и маршрут движения репатриантов, а также разрешал некоторые иные вопросы. К примеру, 8 января 1775 г. Екатерина Великая направила главе КИД гр. Н. И. Панину указ следующего содержания: «Как ныне приближается время к размене военнопленных турецких, то мы всемилостивейше повелеваем оной Коллегии отправить для того в Киев и находящихся здесь сераскиров Бендерского и Кафинского (Эммин-пашу [5] и Ибрагим-пашу [8] — В.П.), со всеми к ним принадлежащими людьми, приняв на такое употребление по представленному нами исчислению 28 094 руб. 85 коп. из денег, в хранении имеющихся у нашего действительного тайного советника графа Панина».

При этом в одних случаях Петербург стремился репатриировать генералов в первоочередном порядке. В других, напротив, «придерживал» их в России, оказывая тем самым давление на Порту с целью принудить ее к скорейшему возвращению русских пленников, находящихся в Турции. Последнее особенно рельефно проявило себя по окончанию войны 1735–1739 гг., что не укрылось от внимания даже западных дипломатов. Так, в сентябре 1740 г. британский посол в России доносил статс-секретарю своего короля: «Сераскир (очевидно, Яхья-паша [1] — В.П.) и прочие знатные пленные из турок выехали отсюда (из Петербурга — В.П.) в прошлое воскресенье. Это дает основание заключить, что недоразумения по возвращению русских пленных из Турции устранены. Впрочем, возвращение турок рассчитано с такими остановками на пути, что в случае какого-либо нового неудовольствия русского двора по обмену пленных, путников еще легко остановить по дороге»[232].

Состав транспорта и численность лошадей определялись в том же порядке, что и при эвакуации пленников. Например, в начале 1775 г. трехбунчужному Эммин-паше [5] и сопровождающим его лицам в количестве 166 чел. было выделено:

— дорожная карета для сераскира (стоимость аренды от Петербурга до российской границы 500 руб.);

— 6 крытых циновками саней для перевозки имущества паши и его кухни;

— 4 возка по 4 лошади для 4-х чиновников, «кои пред прочими отличные»;

— 13 обитых циновками возков по 3 лошади «для прочих 13 чиновных;

— 13 крытых циновками саней для 25 чел. «сераскирских служителей»;

— 62 крытых циновками саней «для прочих 124 чел. турок и турчанок».

Поскольку поезд паши требовал свыше 200 лошадей, он был разбит на три эшелона, следующих с интервалом в одни сутки, дабы не создавать кризисы со сменой лошадей на почтовых станциях.

Российское сопровождение паши составляло: 3 офицера, 5 унтер-офицеров (включая 2-х переводчиков) и 30 рядовых[233].

• На период репатриации генералам, как и всем военнопленным, сохранялся прежний оклад жалования. Некоторым, особо нуждающимся, размер денежного довольствия увеличивался. Последнее относится, в частности, к Серур Мегмет-паше [35], оклад которого при отъезде в августе 1812 г. из Калуги был увеличен со 140 руб. до 165 руб. в месяц, «полагая по 5 руб. 50 коп. на день». Практиковалась и выплата подъемных средств, особенно Николаем I. Так, в октябре 1829 г. государю «благоугодно было повелеть пашам и другим чиновникам, сверх обыкновенного содержания, выдать при отправлении обратно на подъем каждому полуторамесячное содержание на счет государственного казначейства». Двумя месяцами ранее он предписал выплатить Юсуф-паше [49] «единовременно на проезд без вычета годовой оклад содержания, производимого ему из нашей казны и сверх того удовлетворить его оным по день выезда из Одессы». В сумме это составило свыше 60 тыс. рублей, что, по мнению государя, давало паше средства «совершить приличным образом предпринимаемое им путешествие» (К сказанному надо добавить, что ранее генералу уже выдавалось для той же цели 10 тыс. руб. Однако средств на репатриацию тому все равно не хватило, и, покидая Одессу, Юсуф-паша заложил часть своего имущества (которое, к слову, так и осталось не выкупленным), включая… осыпанную бриллиантами золотую табакерку, подаренную ему императором!)[234].

Наконец, нами установлено, что и до отъезда на родину, и будучи уже в пути паши могли брать займы у частных лиц, с условием их возврата через российского посла в Стамбуле[235].

• Покидая пункт интернирования, многие генералы выражали благодарность за достойное содержание в плену, адресуемую, в первую очередь, главе российского государства и наследнику престола. Так, 15 февраля 1740 г. Анна Иоанновна дала прощальную («отпускную») аудиенцию Яхья-паше [1] и Колчак-паше [4], в ходе которой первый «приносил монархине за все ощущенные высокие милости, с текущими из глаз слезами, благодарение краткою на турецком языке, но преисправно сложенною речью». Как свидетельствует очевидец, в этой речи паши выразили государыне признательность «за то, что со дня плена они пользовались императорским благоволением. Они свободно были допущены ко Двору, и солдаты, которые их охраняли, всегда относились к ним с почетом. Они заверяли перед Богом, что никогда не перестанут восхвалять имя императрицы и молиться за счастье и благополучие ее величества. Они кончили краткой молитвой, в которой призывали Небесное Благословение на обе империи и на ее величество царицу»[236].

28 декабря 1774 г. такую же аудиенцию Екатерина Великая дала Эммин-паше [5], Ибрагим-паше [8] и группе старших офицеров, входивших в свиты обеих сераскиров. При этом турки «приносили усерднейшие свои благодарения», и кто-то из пашей даже воскликнул: «О Боже! Если ты еще не создал рая для женщин, сделай это немедленно, чтобы там нашлось место для этой императрицы!»[237].

Подорожная на проезд от Курска до Харькова, выданная трехбунчужному Ахмет-паше 8 сентября 1912 г. (ГАХО. Ф. 3. Оп. 19. Д. 176. Л. 72.)

Помимо монарха и наследника престола, благодарности выражались отдельным министрам, генерал-губернаторам и губернаторам, командующим армиями и военными округами, губернским и уездным воинским начальникам, а также иным лицам. При этом некоторые считали нужным поблагодарить этих людей, как минимум, дважды: сначала непосредственно перед отъездом из пункта интернирования, а затем уже письменно с дороги и (или) по прибытии на родину (см. благодарственные письма отдельных пашей и их близких родственников, приведенные в Приложениях 10–12)[238].

Не забывали генералы выразить признательность и своим новым, приобретенным в России знакомым, а также российскому народу в целом. К примеру, дивизионный генерал Гасан-паша [74] накануне своего отъезда из Могилева «дал бал», на котором «присутствовала самая избранная публика, состоявшая из нескольких офицеров действующей армии, прибывших сюда (в Могилев — В.П.) для поправления здоровья, некоторых представителей нашей администрации, близких знакомых Гасана-паши и нескольких дам нашего «высшего общества». Дивизионный генерал Омер-паша [76] дал пространное интервью одной из Черниговских газет. К сожалению, редакция по каким-то причинам не поместила его полный текст, ограничившись лишь тем, что генерал «в самых теплых выражениях отзывался о русских, и не находил достаточно слов, чтобы охарактеризовать свою обстановку в плену». Как всегда, несколько своеобразно повел себя маршал Осман-паша [90]: накануне отъезда из Харькова он попросил редакцию местной газеты «поблагодарить от его имени всех русских за оказанные ему любезности» и посетил несколько военных госпиталей, где раздал больным и раненым солдатам (и российским, и турецким) 5 тыс. папирос[239].

• Существенной особенностью репатриации, в отличие от эвакуации, было то, что приставы при пашах зачастую просто отсутствовали, особенно с конца XVIII в. Вернее, их функции выполняли начальники конвоя, которые, во-первых, не были постоянными, а менялись в каждом губернском городе, а во-вторых, по своим деловым и моральным качествам не всегда соответствовали роли приставов, т. к. нередко назначались из числа далеко не самых образцовых офицеров внутренних гарнизонных частей. О том, к чему все это могло привести, красноречиво говорит рапорт прапорщика Харьковского гарнизонного батальона Базарова на имя Слободско-Украинского губернатора И. И. Бахтина от 8 сентября 1812 г., который мы приводим ниже лишь с незначительными сокращениями, сохраняя, по возможности, орфографию подлинника:

«По данному мне предписанию от вашего превосходительства о следовании с военнопленными турками с 332 человеками с которыми прибыл я вчерашнего числа в село Люботин, и по требованию меня к себе три бунчужный паша Магмет (Предположительно, это был Серур Мегмет-паша [35] — В.П.) с принадлежащими бумагами <…> выше писанный паша начал мне приказывать требовать сверх положенных лишних подвод. Но я ему отвечал: буде можно дадут, в прочем излишних сверх положенных не могу взимать. Выше писанный паша сфатясь с постель комнаты и вырвал в меня с рук выше писанный паша бумаги бросил на постелю, потом сфатил меня за грудки и вытолкал к дверям, а после велел меня туркам вывесть с квартиры, почему и остаюсь с командою [в] выше писанном селе впредь до повеления от вашего превосходительства, и заболел я в грудях тяжело застарелою болезнью от ушиба лошадиного, и не могу следовать в путь во ожидании вместо меня другого офицера, о чем вашему превосходительству сим честь имею донести».

Определенный интерес представляет и срочное предписание И. И. Бахтина новому начальнику конвоя от 9 сентября 1812 г.: «Остановка партии в слободе Люботин произошла от неудовольствия на него, Базарова, <…> трехбунчужного паши <…>. Рекомендую Вам, в отвращение такового ж его неудовольствия, при следовании с ним обходиться сколько возможно снисходительнее и с уважением, оказывая возможным его требованиям надлежащее пособие и деятельность».

Добавим к сказанному, что почву для описанного выше конфликта создавало установленное еще Анной Иоанновной правило, согласно которому генеральская прислуга (в целях снижения расходов и ослабления нагрузки на население от подводной повинности) должна была эвакуироваться и репатриироваться пешим порядком («а рядовые и прочие подлые и пеши идти могут»). Правда, во второй половине XVIII в. Екатерине Великой хватало мудрости от этого правило отступать. Да и в следующем столетии подавляющее большинство губернаторов, избегая препирательств с пашами, регулярно шли на перерасход казенных средств, выделяя подводы и лошадей для чинов свиты из числа прислуги и рядовых[240].

• Как и в процессе эвакуации, в период подготовки к репатриации российские власти сталкивались с многочисленными ходатайствами пашей, касающимися желаемого ими маршрута и графика движения, выбора средств транспорта и целого ряда иных вопросов. Так, одни генералы хотели следовать на родину морем через Одессу, другие, напротив — сухим путем через Вену, третьи стремились проехать по интересующим их населенным пунктам и регионам и пр. К примеру, в апреле 1856 г. маршал Васиф Мегмет-паша [64] пожелал вернуться в Турцию «по Имеретинской дороге через Гурию, откуда он был родом, дабы повидаться с оставшимися у него там родными и поклониться праху своих предков». В октябре 1812 г. двухбунчужный Календар-паша [41], следующий в группе пленников из Воронежской губернии через Харьков, заявил, что он «имеет надобность ехать поспешнее с находящимися при нем 4 чиновниками, и 11 простыми (Здесь в значении «рядовыми» — В.П.), а потому и просит дать ему с оными особую подорожную до Дубоссар и [в] препровождение его одного рядового». В октябре 1829 г. трехбунчужный Юсуф-паша [49] репатриировался из Одессы в Египет через Пруссию, поскольку небезосновательно считал, что в Стамбуле его казнят, а при появлении на территории Австрии — выдадут турецкому правительству. Тогда же, в октябре 1829 г., двухбунчужный Ибрагим-паша [50] просил главу российского МИД дать ему письмо на имя Министра иностранных дел Турции «рекомендующее его, Ибрагима, в отношении точного исполнения им своих обязанностей при взятии (русскими — В.П.) крепости Кале» и т. д.

Отдельные ходатайства поступали и из Стамбула. Так, в июле 1878 г. маршал Мухтар-паша, «оказывавший услуги российскому послу в Турции», обратился с просьбой о том, чтобы его зять, дивизионный генерал Хаджи Рашид-паша [77], был возвращен на родину с первой же партией военнопленных[241].

(Заметим, что все перечисленные выше прошения были российским правительством удовлетворены).

• В числе основных проблем, эпизодически возникающих при возвращении пашей на родину, считаем необходимым назвать следующие:

— Перерасход денежных средств, который чаще всего возникал вследствие незапланированных остановок в пути или необходимости найма дополнительных лошадей (и даже волов) для передвижения в условиях весенней (осенней) распутицы. К примеру, в 1775 г. деньги, выделенные Петербургом на репатриацию Ибрагим-паши [8], закончились еще до прибытия его в г. Козелец, почему приставу пришлось несколько дней содержать сераскира и его свиту за собственный счет[242].

— Отказ местных гражданских и даже военных властей обеспечивать турок в пути дровами. Так, 7 апреля 1775 г. пристав, состоящий при Эммин-паше [5], доносил в Малороссийскую войсковую канцелярию: «В силу полученного от <…> Киевской губернии генерал-губернатора <…> от 10 числа минувшего марта повеления по которому велено мне для обретающегося в оном Нежине военнопленного Бендерского сераскира и свиты его к топлению отведенных на постой покоев и варения им кушанья дрова от Нежинской полковой канцелярии и магистрата требовать. А как оные дрова от магистрата и поныне привозимы бывают с нуждою, а полковая канцелярия хотя оному магистрату прежде в поставке тех дров вспоможение малое и чинила, а теперь вовсе отказалась привозить на кухню к сераскиру у которого с кухни довольствуется до семидесяти человек, и так за не привозом дров [сераскир] иногда покупает от себя, да и некоторые начальники (т. е. турецкие офицеры — В.П.) то ж покупают»[243].

— Неполная выплата генералу жалования, вызванная разного рода канцелярскими ошибками. Например, в октябре 1812 г. двух бунчужному Мегмет-паше [40] одно время платили в сутки не 2 руб., а лишь 50 коп., т. е. как всем пленным офицерам.

Однако последние проблемы достаточно быстро разрешались, недостающие суммы генералам, разумеется, компенсировались[244].

• Каких-либо правонарушений, связанных с репатриацией генералов, нами не выявлено. Правда, в 1751 г. в Киеве рассматривалось уголовное дело по обвинению мещанина Антона Карамалея в незаконном вывозе в 1741 г. из России 220 фунтов ревеня на сумму 1072 рубля. При этом подсудимый утверждал, что ревень через границу провез турецкий офицер из свиты Яхьи-паши [1]. Однако доказать это (тем более по прошествии 10 лет) было, конечно же, невозможно[245].

• Как и все пленные, генералы передавались турецкой стороне по акту, с момента подписания которого снимались российскими властями со всех видов довольствия и полностью возвращались под юрисдикцию органов управления Оттоманской империей. В этой связи нельзя не обратить внимания на родословную известного русского адмирала А. В. Колчака, некогда составленную его сыном Ростиславом. Считая своим предком Хотинского сераскира трехбунчужного Ильяса Колчак-пашу [4], автор родословной высказал предположение, что, опасаясь возвращения на родину, паша «не вступил больше на турецкую территорию и, по-видимому, из Киева отправился в Галицию в Станислав, владения и крепость гетмана Иосифа Потоцкого».

В ходе проведенного нами исследования данный фрагмент родословной своего подтверждения не нашел, ибо самовольно никто никуда «отправиться» не мог, а за разрешением на выезд в Станислав или куда-либо еще Колчак-паша к российским властям не обращался. К тому же все основные этапы репатриации этого военачальника, в общем-то, известны: в Киев он прибыл 11 января 1741 г. и покинул этот город 16 января; на следующий день паша пересек российско-польскую границу в районе Василькова и 5 (16) февраля 1741 г. был передан русским конвоем коменданту турецкой крепости Бендеры, исполнявшему обязанности Комиссара по приему возвращающихся из России османских военнопленных[246].

Тем не менее, сказанное выше вплотную подводит нас к вопросам, связанным с предоставлением убежища военачальникам, опасающимся преследований на родине. Правда, здесь надо сразу же оговориться, что в России всегда существовало изрядно преувеличенное представление о «кровожадности» турецких властей. Во всяком случае, очень многие россияне искренне верили в то, что чуть ли не каждый пленный паша по возвращению на родину будет непременно казнен. Впрочем, иностранцы рассуждали примерно также. Об этом, в частности, говорит диалог между французским посланником в России Л. Ф. Сегюром и Очаковским сераскиром Гуссейн-пашой [11], состоявшийся в Петербурге в мае 1789 г., в ходе которого француз пытался убедить турка в том, что в Стамбуле того ждет смерть, а паша силился втолковать собеседнику, что «у нас начальники крепостей отвечают в случае добровольной сдачи, но не в случае плена. Меня взяли после осады, и не в чем упрекнуть меня»[247].

Вместе с тем, по нашим данным, из 104 османских генералов, побывавших в русском плену, по меньшей мере четверо было репрессировано и еще столько же предпочли не возвращаться под юрисдикцию Турции. Основные сведения о названных лицах приводятся, соответственно, в Таблицах 21 и 22. При этом, как видно из последней, в России осталось 3 генерала (или 2,9 % от их общего числа)[248]. О дальнейшей их судьбе можно, в определенной степени, судить на примере Батал-паши [19]. Так, известно, что уже до конца 1791 г. он подал Екатерине Великой прошение о переходе в российское подданство, в котором написал буквально следующее: «имея душевный страх от стороны Порты Оттоманской прибегнул правосудного вашего императорского величества управлению, дабы я, преданнейший, по заключению мира со всеми подвластными моими владениями был усыновлен или удостоен включением в число верноподданных под высочайшим покровом вашего величества состоящих <…>, и не оставьте продолжить меня покровительствовать, в прочем повергаю себя могущественному благоволению вашего императорского величества. Преданнейший слуга Батал-бей».

Поскольку к такого рода прошениям пленных турок государыня всегда относилась чрезвычайно внимательно и благосклонно, просьба эта не осталась без удовлетворения[249]. Уже с 1 января 1792 г. Батал-паше установили денежное содержание в размере 1000 руб. в месяц. В Петербурге на современной Университетской набережной Васильевского острова генералу за счет казны был куплен «приличный для него» каменный дом стоимостью 15 тыс. руб. (без учета расходов «на пошлины и гербовую бумагу» в размере 760 руб.») и выдана «некоторая сумма» «на первое заведение хозяйства» (Характерно, что почти во всех российских документах он по-прежнему именовался «Эрзерумским сераскиром» или, на русский манер «Эрзерумским генерал-губернатором»). Не забыт оказался и сын Батал-паши — Таяр-бей, попавший в плен вместе с отцом. Этот молодой человек был принят на русскую службу «полковником» с «полным сего чина по окладу конного полку жалованием, с денщиками и рационами»[250].

Таблица 21

Турецкие генералы, находившиеся в русском плену и репрессированные по возвращению на родину[251]

Кроме того, исходя из желания паши «основать жительство свое в Таврической области», императрица дала указ Таврическому губернатору «назначить в Симферополе или по близости сего города приличное здание для пребывания его (Батал-паши — В.П.) при Вашем назрении. А для поселения людей, выводимых им из отчизны своей, отвесть ему до 10000 десятин удобной земли[252] и вообще всякое ему подавать пособие». При этом небезынтересно отметить, что Управляющий кабинетом императрицы генерал В. С. Попов тут же направил губернатору свой «комментарий»: «В рассуждение посылаемого ныне к Вам высочайшего указа об отводе десяти тысяч десятин земли Батал-бею, за нужно нахожу Вам приметить, что тысяч девять следует дать ему на степи по ту или другую сторону Перекопа, внутри же города или в окрестности города губернского, довольно с него будет одной тысячи или много двух, так, чтобы всего выходило десять тысяч десятин».

Однако провести пашу российским чиновникам не удалось. Прибыв на место и убедившись в том, что ему дали «за Перекопом близ Днепра в дикой степи землю, которая ни на что не способна», он тут же пожаловался императрице и получил другой, «более земледельческий участок»[253].

Оценивая все изложенное, надо заметить, что с юридической точки зрения действия Екатерины Великой были далеко небезупречны, поскольку традиционно любой турецкий пленник мог остаться в России лишь при условии его предварительного добровольного перехода в православие. (Применительно к данному случаю это предусматривалось ст. 8 Ясского мирного договора от 29 декабря 1791 г. (9 января 1792 г.), приведенной в Приложении 13)[254]. Однако, судя по всему, Батал-паша и его сын менять вероисповедание не пожелали, а русские не стали на этом настаивать, что дало турецкой стороне основания требовать возвращения обоих на родину. И результаты этих требований сказались уже в 1793 г., когда Таяр-бей вступил в конфликт с отцом и, явно нарушая данную им присягу, засыпал Стамбул письмами, в которых утверждал, что попал на русскую службу по принуждению и умолял забрать его из России, где он «пребывание свое ныне имеет в скуке, горести и печали». Об итогах его ходатайств говорит нота Коллегии иностранных дел, направленная послу Турции в России 11 января 1794 г.: «Что касается до Таяр-бея, сына Батал-паши, [то] известно, что он при самом получении отпуска (т. е. с началом репатриации — В.П.) в числе прочих сам тем не воспользовался, но пожелал остаться при отце своем и вступить в высокославную ее императорского величества службу, в которую и принят полковником в рассуждении его знатной породы. Сей милости монаршей учинился он потом недостойным гнусными своими поступками, по которым в силу законов хотя и заслуживал смертную казнь, но по сродному ее императорскому величества великодушию, столь легко наказан, что исключен токмо из службы, которой он недостойным оказался и выгнан из пределов высочайшей империи всероссийской»[255].

После отъезда сына Батал-паша жил, в основном, в Крыму, приезжая в столицу лишь летом, а в остальное время года сдавал свой Петербургский дом квартирантам из числа гвардейских офицеров. Опасаясь, что в результате каких-либо интриг он попадет в опалу и будет выдан Турции, генерал всячески демонстрировал лояльность России. В частности, все адресованные ему письма он пересылал статс-секретарю императрицы генералу П. И. Турчанинову, дабы тот мог ознакомиться с их содержанием, а на регулярные предложения Порты вернуться на родину неизменно отвечал, что «чувствуя непрестанно щедроты и милости излиянию подобные от ее императорского величества всеавгустейшей российской императрицы я по конец жизни моей желаю остаться под высоким ее покровом верным и признательным ее подданным». В какой-то момент паша даже выразил готовность лично «беспокоить турок со стороны Персии», но, похоже, эта инициатива была оставлена Петербургом без внимания[256].

Таблица 22

Турецкие генералы, находившиеся в русском плену и отказавшиеся от возвращения на родину[257]

Завершая настоящую Главу, считаем нелишним подчеркнуть, что факты перехода в российское подданство и самих пашей, и их близких родственников крайне немногочисленны. Пожалуй, наиболее ярким примером такого перехода можно признать натурализацию Осман-бея (в православии Льва Степановича Воинова) — сына одного из пашей, погибших 2 июля 1737 г. при защите Очакова. Как следует из архивных документов и иных источников, оказавшись в числе очаковских пленников, юный Осман своим оптимизмом и воинственным видом произвел неизгладимое впечатление сначала на фельдмаршала Б. К. Миниха, а затем и на императрицу Анну Иоанновну, «которая, по перекрещении его в христианский закон, возвысила в дворянское достоинство с проименованием “воина” и, пожаловав ему земли определила пажом ко Двору»[258]. (К слову, сын Л. С. Воинова, т. е. внук упомянутого паши — генерал Александр Львович Воинов, — известен как активный участник практически всех вооруженных конфликтов, в которых Россия участвовала в конце XVIII — первой трети XIX столетий, в т. ч. и войн с Турцией 1806–1812 гг. и 1828–1829 гг.).