Турецкие генералы и адмиралы в русском плену (XVIII - XX вв.)

Глава вторая Восприятие российской военной элитой турецких генералов и адмиралов. Прием и содержание военачальников противника при органах управления соединениями и объединениями. Совместные церемонии на театрах военных действий

Восприятие российской военной элитой турецких генералов и адмиралов детерминировалось множеством самых разнообразных факторов. Однако важнейшими из них мы считаем следующие:

1. В отличие от войн с Германией, Польшей, Францией или Швецией, вооруженные конфликты с Османской империей никогда всерьез не угрожали ни самому существованию России, ни ее государственному суверенитету. Они не создавали реальной опасности утраты страной своих важнейших политических, экономических и культурных центров. И даже почти не затрагивали напрямую ее территорию и население.

2. Частота и регулярность русско-турецких войн (в исследуемых хронологических рамках средний интервал между ними не превышал 22-х лет) сформировали устойчивый образ турка как «привычного» противника, а победоносный, в целом, характер этих войн приносил российскому генералитету славу, титулы, чины, ордена, продвижение по службе, высочайшие благоволения и иные монаршие награды.

3. Несмотря на глубокие культурные, религиозные и этнические различия, военачальников обеих сторон объединяло уже то, что и те, и другие:

— принадлежали к элитарному слою общества, т. е. обладали сравнительно высоким уровнем воспитания, образования, интеллекта, способностей и компетентности;

— вели сходный, в общем-то, образ жизни, стремились к одним и тем же целям, решали одинаковые задачи и наделялись примерно равным объемом прав, обязанностей и ответственности;

— в официальных отношениях придерживались достаточно близких этикетных моделей поведения, восходящих, преимущественно, к Античности и европейскому Средневековью.

4. Отдельные русские и османские генералы были знакомы друг с другом заочно и даже лично еще с довоенной (в вернее — «межвоенной») поры. Иных объединяла прошлая совместная работа или совместная служба. Например, М. И. Кутузов и его противник на Балканском ТВД в 1811–1812 гг. Ахмед-паша познакомились в 1793 г. в Стамбуле, где первый был послом России в Османской империи, а второй — чиновником МИД Турции. В свою очередь, генерал Н. Н. Муравьев и его противник в 1855 г. генерал Керим-паша [65] в 1833 г. вместе служили в составе российско-турецкого соединения, сформированного для борьбы с восставшим наместником Египта Мухаммедом Али[41].

5. Открытие военных действий нередко способствовало расширению и углублению связей между военачальниками обеих сторон, поскольку Главнокомандующие армиями (а с их разрешения — и командиры соединений), пользуясь своей относительной автономией, поддерживали официальную и даже неофициальную переписку с противником, дабы таким путем:

а) Решить те или иные текущие задачи. В частности, навести справки о судьбе лиц, пропавших без вести, а также заключить соглашение: об установлении либо продлении перемирия; об обмене пленниками или об оказании некоторым из них «особой заботливости»; о погребении военнослужащих, трупы которых при отступлении не удалось эвакуировать; о выработке системы сигналов для оповещения сторон относительно тех или иных неотложных действий, не требующих отправки парламентеров; о необходимости обратить особое внимание на неприкосновенность медицинских учреждений или принять на себя попечение о нетранспортабельных раненых противника и т. д.

б) Достичь отдельных тактических и оперативных целей. Например, в ходе переписки русские эпизодически пытались склонить того или иного пашу к соблюдению им нейтралитета, к капитуляции и даже к переходу на свою сторону. (К слову, склонять приходилось не всех. Некоторые (как, например, Балюль-паша [47]) сами искали сотрудничества[42]).

в) Укрепить сугубо личные связи с противником. Этому служили, главным образом, письма с поздравлениями по случаю повышения в должности, присвоения очередного воинского звания, награждения и т. п. (См., например, письмо М. И. Кутузова к Ахмед-паше от 20 апреля 1811 г., приведенное в Приложении 2). С такими письмами генералы могли передать друг другу небольшие подарки (чай, кофе, табак, цитрусовые и пр.) и даже взаимно освободить по несколько пленных в знак «обоюдного благорасположения»[43].

6. В ходе военных действий многие российские и османские военачальники в равной степени стремились избежать излишнего, по их мнению, кровопролития. В том числе и путем взаимного уклонения от вооруженной борьбы! Это хорошо видно из данных Таблицы 3, свидетельствующих о том, что в период с начала XVIII в. до начала XIX в. 28 основных турецких крепостей из 50 (или 56 % от их общего числа) были сданы русским на условиях почетной капитуляции (!), т. е. на условиях, предусматривающих право гарнизона (и гражданского населения) покинуть крепость со своим стрелковым вооружением и движимым имуществом и беспрепятственно переместиться на территорию, контролируемую оттоманской армией[44]. При этом османы лишались всей артиллерии, а также боевых и иных припасов, но сохраняли живую силу, почему и Петербург, и, особенно, Стамбул воспринимали такие капитуляции, скажем так, не вполне однозначно[45]. Тем не менее, к 1809 г. дело дошло до того, что генералитет обеих сторон фактически перестал бороться за крепости, а с началом следующей войны (1828–1829 гг.) успешно возобновил эту сомнительную практику (см. Разделы IV и V Таблицы З)[46]. Впрочем, тогда же султан Махмуд II решительно положил ей конец, применив к своим излишне сговорчивым подчиненным самые суровые меры наказания.

Завершая обзор данного аспекта рассматриваемого вопроса, считаем небезынтересным отметить, что отдельные почетные капитуляции включали нормы персонифицированного характера, относящиеся к тому или иному военачальнику. Например:

— «Сераскир Джур оглу-паша и комендант Осман-паша со свитами им принадлежащими выйдут со всеми почестями, коими они от Порты почтены, то есть с их оружиями, распущенными знаменами, с музыкой, с бунчуками и с заводными лошадьми достоинство их означающими» (ст. 1 Капитуляции Хотина от 4 сентября 1788 г.);

— «Паше Абдюр Рахману и Назырю Ахмет are предоставляется оставить при себе и собственно принадлежащие им знаки достоинства от Порты Оттоманской дарованные» (ст. 3 Капитуляции Браилово от 21 ноября 1809 г.);

— «Его императорское высочество великий князь (Михаил Павлович — В.П.) обещает доставить его превосходительству Сулейман-паше все удобства, кои могут ему лично быть нужны, для перевозки своего семейства и имения в Силистрию» (ст. 10 Капитуляции Браилово от 7 июня 1828 г.)[47].

7. Трупы павших в сражениях военачальников противника, их родственников и иных высокопоставленных лиц обе стороны, по возможности, отыскивали (пусть даже обезображенные и ограбленные) и либо хоронили их со всеми подобающими почестями (как это сделал, например, в июне 1773 г. генерал А. В. Суворов), либо передавали для погребения врагу, как это сделал в ноябре 1788 г. генерал М. Ф. Каменский. Причем в последнем случае, отправляя татарскому хану тело сына, М. Ф. Каменский подчеркивал в письме, что делает это «не как российский генерал, но как отец сыновей, которые могут подвержены быть равной участи»[48].

Таблица 3.

Основные османские крепости, капитулировавшие в периоды русско-турецких войн нач. XVIII — нач. XIX вв.[49]

Примечания: 1. В Таблицу не включены временные, малозначимые и ранее разрушенные укрепления, а также крепости, взятию которых не предшествовали (не сопутствовали) переговоры, т. е., оставленные противником до штурма или в ходе штурма.

2. В Раздел IV перечислены только те крепости, которые были заняты русскими после официального объявления войны, т. е. после 18 (30) декабря 1806 г.

8. Длительные перемирия, особенно имевшие место в ходе Русско-турецких войн 1768–1774 гг. и 1806–1812 гг., эпизодически использовались военачальниками обеих сторон не только для углубления личных контактов и организации обменов пленными, но также и для проведения совместных парадов, концертов и даже своего рода «рыцарских турниров»[50].

Вместе с тем, все перечисленное, конечно же, не следует идеализировать, ибо претензий к пашам у российского генералитета всегда хватало. В частности, последний нередко упрекал турок в коварстве, несговорчивости, попытках изменить условия капитуляций и даже в невыполнении взятых на себя обязательств. Так, 3 октября 1772 г. граф А. Г. Орлов, возмущенный тем, что в ответ на освобождение им группы пленных османов Стамбул, вопреки достигнутой договоренности, не торопится освободить равное число россиян, с нескрываемым сарказмом писал великому визирю: «И если в столь сей легкой вещи, каково есть освобождение на предварительно полученный размен четырех пленников, достоинство уполномоченного и миротворного министра (вероятно, имелся в виду Министр иностранных дел Турции — В.П.) было подвержено и добрая вера столь нагло нарушена, то Ваша почтенность сколько нам одолжения, столько чести своему прямодушию сделает, если напишите нам какие впредь знаки и обещания между Вам вероятия достойными почитать должно»[51].

Правда, здесь надо иметь в виду и то, что при ближайшем рассмотрении обвинения в «коварстве» и «несговорчивости» не всегда выглядят однозначными; что паши не сколько пытались изменять условия капитуляций, сколько находили «лазейки» в их нормах, и что в отношении «невыполнения взятых на себя обязательств» упоминаемый выше фельдмаршал Б. К. Миних заслуживает, по-видимому, куда больших упреков, нежели любой из османских военачальников.

Однако, как бы то ни было, в свете изложенного вполне ожидаемыми выглядят данные Таблицы 4, в которую мы свели едва ли не все известные нам и достойные внимания оценки и описания турецких генералов и адмиралов, относящиеся к начальному периоду их пребывания в плену. И хотя оценки и описания эти не претендуют на законченность образов, а напоминают скорее мимолетные и лаконичные зарисовки, они, как представляется, позволяют сделать два чрезвычайно важных вывода:

I. Российская военная элита буквально с первых минут воспринимала пленных пашей, преимущественно, с благожелательным уважением и сочувствием;

II. На протяжении почти двух столетий характер такого восприятия оставался практически неизменным.

Переходя к вопросом, связанным с приемом османских военачальников и последующим их содержанием при органах управления соединениями и объединениями, полагаем целесообразным остановиться на следующем:

• Приблизительно каждый четвертый турецкий генерал был взят в плен непосредственно в ходе ближнего боя, а еще около 70 % разделили их участь после более или менее продолжительных переговоров и заключения капитуляции.

• Конкретные акты пленения военачальников в ближнем бою не представляют, как кажется, ничего примечательного, поскольку в военной истории описаны сотни аналогичных случаев, происходивших в разное время и на самых различных театрах войны (кого-то русские офицеры успели буквально «вырвать» из рук своих распаленных схваткой подчиненных; кто-то был своевременно замечен и принял предложение сдаться; у кого-то выбили из рук оружие; кого-то серьезно ранили; кто-то обратил на себя внимание тем, что беспрерывно выкрикивал свое имя и должность; кто-то приказал поднять белый флаг или даже лично вышел под пули с белым флагом, как, например, Хывзы-паша [83] и т. д.)[52].

• Переговоры могли начаться на любой стадии сражения. При этом одни османские генералы просили «почетной» капитуляции. Другие желали заручиться теми или иными гарантиями (главным образом — личной безопасности). Третьи просто тянули время в надежде на благоприятное изменение обстановки. Четвертые (как, например, маршал Осман-паша [90]) в сущности, ни о чем не договаривались, а использовали возникшую паузу скорее для того, чтобы собрать и обобщить донесения командиров соединений и окончательно убедиться в том, что положение его армии действительно безнадежно и т. д.[53]

Поскольку лица, добившиеся «свободного выхода», объектом настоящего исследования не являются, обратимся к «обычным» капитуляциям, тем более, что «щадя чувства турок», российское командование нередко само предлагало им те или иные привилегии (особенно, если в ходе предыдущих боев данный конкретный противник заставил их, как говорится, себя уважать). В качестве примера можно сослаться на следующие условия капитуляции кр. Анапа, направленные адмиралом А. С. Грейгом на рассмотрение двухбунчужному Чатыр-паше [45] в июне 1828 г.:

— «Весь гарнизон должен сдаться»;

— «Все вообще женатые и имеющие детей могут остаться в Анапе впредь до высочайшего разрешения. Все остальное число гарнизона перевезено будет на судах в Керчь, где останется до дальнейших распоряжений»;

— «Ранеными и больным, которые будут не в состоянии отправиться в Керчь, позволяется остаться в крепости впредь до выздоровления»;

— «Позволяется паше Анапскому остаться в сей крепости впредь до получения разрешения его императорского величества касательно его судьбы»;

— «Позволяется ему, паше, послать своего сына в Анатолию или даже в Константинополь, если он того хочет, для уведомления кого следует о происшедшем»;

— «Позволяется 38-и человекам чиновникам турецким в числе которых состоит и паша, удержать у себя свои оружия»[54].

Еще одним примером такого рода могут служить условия сдачи Карса в 1855 г., согласно которым турки должны были покинуть крепость «в полном вооружении, с распущенными знаменами и барабанным боем»; весь личный состав иррегулярных формирований получал право немедленно вернуться на родину, а «офицерам всех чинов» были оставлены сабли «в ознаменование мужественного сопротивления, выказанного гарнизоном»[55].

Вообще, надо заметить, что, пытаясь хоть как-то приблизить условия «обычной» капитуляции к «почетной», русские довольно широко практиковали сохранение турецким генералам и офицерам личного холодного оружия. Может быть, даже гораздо шире, чем это следовало. Последнее, в особенности, относится к периоду войны 1877–1878 гг., когда сабли стали оставлять даже тем, чье недостаточное сопротивление выглядело для всех абсолютно очевидным (например, генералам и офицерам, сдавшимся в Никополе или в результате Авлияр-Аладжинского сражения[56]).

Примером несколько иного характера могут служить переговоры по поводу сдачи Хотина в 1739 г., в процессе которых Колчак-паша [14] выговорил у Б. К. Миниха право отправить «в турецкие край» членов семей личного состава гарнизона вместе с их имуществом. Более того, фельдмаршал взял на себя обязательство «как его, Колчак-паши, так и прочих тамо бывших знатных турецких офицеров обозов не осматривать». Правда, фактически на родину тогда вернулась только жена паши и его малолетний сын. Остальные женщины и дети последовали в плен вместе с главами своих семейств. (По одной версии, таков был нравственный выбор самих турчанок, по другой, которая кажется нам более правдоподобной, — таково было решение их мужей). Что же касается отказа Б. К. Миниха от досмотра имущества, то впоследствии ему пришлось об этом сильно пожалеть, когда выяснилось, что из канцелярии Хотинского сераскира исчезли чрезвычайно важные для русских документы, и возникло обоснованное предположение, что супруга Колчак-паши вывезла их на родину, спрятав среди семейного скарба[57].

Вместе с тем, справедливости ради надо признать, что в большинстве случаев ни о каких привилегиях в ходе переговоров речи не шло, и многие паши сдавались либо вообще без всяких условий, либо удовлетворившись тем, что противник гарантировал им лишь соблюдение базовых норм обычного гуманитарного права (сохранение жизни, гуманное обращение в плену, неприкосновенность собственности и т. п.). Впрочем, иной раз все гарантии сводились к одной, которая могла звучать примерно следующим образом: «с пленными обходиться будут с тем же человеколюбием, которое вообще наблюдается во владениях его величества императора всероссийского»[58].

К сказанному можно добавить, что приказ паши о прекращении сопротивления и сложении оружия авторитета его в глазах подчиненных, кажется, нисколько не умалял. По крайней мере, новость о том, что «московы не дали свободного выхода» и теперь все они стали военнопленными, на состоянии дисциплины османских солдат и офицеров заметно не отражалась (если не считать, конечно, гула разочарования и потока брани в адрес неопределенного круга лиц). «Повиновение всех, от старшего до младшего, воле начальства безупречное, — констатировал в 1855 г. генерал Н. Н. Муравьев, наблюдая за поведением турок при сдаче Карса. — Они угрюмы, но покорны»[59].

• Процедура сдачи личного оружия самими пашами, при всем ее внешнем разнообразии, может быть сведена к трем основным моделям: одни без возражений отдавали саблю первому же русскому офицеру, который ее потребовал; другие категорически настаивали на том, чтобы оружие у них принял только военачальник равный им в должности, а то и сам российский главнокомандующий; третьи, очевидно, избегая излишнего унижения, вручали сабли кому-либо из своих адъютантов, предоставляя им право «решить этот вопрос» по собственному усмотрению.

Таблица 4

Некоторые описания и оценки россиянами отдельных турецких генералов и адмиралов, относящиеся к начальному периоду их пребывания в плену (по российским делопроизводственным документам и источникам личного происхождения)[60]

Примечание: Описание, мнения и оценки, основанные на неподтвержденных слухах, а также откровенно абсурдные, в Таблицу не включены. Это касается, в частности, утверждений, что маршал Осман-паша [90] приказывал «закапывать русских пленных живьем» или шел на прорыв из окружения, «прячась за баб», а вернее — имея перед собой обоз с турецкими беженцами (Доказательств «закапывания» никем предъявлено не было; как можно наступать, имея в авангарде обоз, никто из «очевидцев» данного «факта» объяснить не сумел).

Расставаясь с оружием, паши обычно произносили несколько слов о «непостоянстве судьбы» и «воле Всевышнего». Кто-то в последний раз пытался добиться права вернуться под юрисдикцию Турции. Кто-то выражал надежду на то, что в лагере русских он встретит достойное обращение. Иные прямо заявляли, что считают плен для себя «позором» и даже высказывали сожаление по поводу того, что остались живы. Другие хотели непосредственно от противника услышать подтверждение тому, что они до конца исполнили свой долг. Так, Бекир-бей [27], передавая адмиралу Д. Н. Сенявину флаг, заявил: «Если судьба заставила меня потерять мой флаг, то не потерял я чести и, надеюсь, что победитель мой отдаст мне справедливость и засвидетельствует, что я защищал его до последней крайности»[61].

Как бы ни старались паши выглядеть невозмутимыми, некоторым из них не удавалось скрыть эмоции, особенно раненым и лицам преклонного возраста. К примеру, Гаджи Салех-паша [56] всплакнул, когда окончательно убедился в том, что ему отказано в праве «свободного выхода». Васиф Мегмет-паша [64] сделал то же самое, увидев, как победители берут в руки знамена частей Карского гарнизона[62].

«Желая преподать способы к утешению их участи», русские возвращали генералам сабли; выражали восхищение (зачастую, абсолютно искреннее!) военным искусством своих пленников и, особенно, стойкостью их подчиненных; убеждали османов в том, что в России все «уважают храбрых и доблестных врагов», а значит — постараются скрасить им тяготы плена.

Одни паши отвечали на это короткими благодарностями, а то и угрюмым молчанием. Другие смягчались и начинали говорить. В основном, хвалили таланты российского командования, боевую выучку войск противника и качество русской артиллерии. Некоторые повествовали о своих прежних заслугах или, явно переоценивая собственную значимость, утверждали, что в их лице Османская империя потеряла своего лучшего полководца. Многие ударялись в критику, объектами которой становились иногда собственные подчиненные, иногда — командиры соседних соединений, но чаще — непосредственные начальники, благодаря «идиотским» приказам и действиям которых они теперь вынуждены «испить горькую чашу плена». Наконец, были и те, кто не останавливался перед самыми широкими обобщениями и огульно упрекал своих соотечественников в недостатке разума[63].

Отдельные военачальники более или менее откровенно заявляли о своих возможностях как посредников в будущих мирных переговорах, а заодно и пытались «оттеснить конкурента». Так, 21 августа 1739 г. Б. К. Миних писал императрице, что по уверениям Колчак-паши [4] он «у великого султана более кредита имеет, нежели прежде взятый Яхья-паша, и обнадеживает ежели ему писать позволено будет, скорее Порту к миру склонить, ибо по его объявлению три бунчука достал он чрез свою саблю, а Яхья-паша чрез женитьбу на визирьской дочери»[64].

• По данным, которыми мы располагаем, пленные османские генералы не подвергались личному обыску, каких-либо документов непосредственно у этих людей не изымалось. Что же касается их допросов, то, судя по изученным нами архивным материалам и опубликованным источникам, сама мысль о том, что пленного генерала можно допрашивать, долгое время (по крайней мере, до конца XIX в.), кажется, вообще не приходила русским в голову. Конечно, такие военачальники, как Б. К. Миних, Г. А. Потемкин, Н. Н. Муравьев, великий князь Николай Николаевич Старший и др., обычно не упускали случая побеседовать с высокопоставленными пленниками. Однако беседы эти касались, в основном, общих знакомых, «дней минувших», будущего мироустройства и т. п., почему считать их «допросами», как в истинном значении этого слова («выведывание», «допытывание»), так и в метафорическом, нет никаких оснований. В этой связи довольно характерной выглядит следующая фраза из частного письма капитана 2 ранга Г. И. Бутакова, написанного им вскоре после Синопского сражения: «Много обстоятельств, не клонящихся к чести турецких морских сил, сделались известными нам, но только, конечно, не через (вице-адмирала — В.П.) Осман-пашу, командиров (кораблей — В.П.) или офицеров (Курсив наш — В.П.)»[65].

Впрочем, отдельные попытки в этом направлении все-таки предпринимались. Так, 20 июня 1829 г., вскоре по окончанию сражения близ с. Милли-Дюз, генерал И. Ф. Паскевич обращался к пленному Хаки-паше [55] с просьбой указать местонахождение продовольственных и боевых припасов его разгромленной армии. «Избавьте меня на старости лет от тягостного унижения, — ответил паша. — Вы сами найдете их». На этом «допрос» был закончен.

Еще два известных нам допроса относятся к войне 1877 1878 гг. Первый состоялся сразу же после взятия редута Горный Дубняк (12 октября 1877 г.), когда Начальник полевого штаба Балканской армии генерал А. А. Непокойчицкий имел беседу с комендантом редута Хывзы-пашой [83]. Скорее всего, диалог генералов заранее не планировался, т. к. разговаривали они… стоя среди толпы любопытных, а переводчиком им служил… один из только что взятых военнопленных. Да и сам А. А. Непокойчицкий прибыл на место боя с целью сбора сведений о потерях и трофеях, что он вполне мог сделать и без Хывзы-паши. Второй произошел 4 дня спустя, когда генерал И. В. Гурко действительно допросил Измаила Хаки-пашу [84]. Правда, допросил он его не в качестве военнопленного, а в качестве подозреваемого в том, что тот сознательно допустил массовое убийство своими подчиненными русских раненых, оставшихся на поле сражения после неудачной атаки редута Телиш 12 октября 1877 г. (К слову, никаких последствий для паши ни этот допрос, ни само событие 12 октября не имели)[66].

• О факте пленения каждого военачальника Главнокомандующий на ТВД немедленно уведомлял главу государства, высший орган военного управления, а при необходимости и иных высокопоставленных лиц. При этом основные сведения о пленном (чин, должность и т. п.) предварительно, по возможности, уточнялись. Однако, ввиду отсутствия в ряде случаев объективных данных, а равно слабого знания русскими «табеля о рангах» Османской империи (особенно до Эпохи Танзимата), многие заявления турок принимались ими на веру[67]. Наиболее ярким примером тому можно считать историю с полковником Кадыр-беем [72], чье производство в следующий чин, строго говоря, не подтверждалось ничем, кроме слов его сослуживцев. Тем не менее Петербургу этого оказалось достаточным для того, чтобы названный офицер был официально признан генерал-майором[68].

• Если российский император находился на театре военных действий, он обычно давал пленным военачальникам короткие аудиенции. Конечно, последние носили, по большей части, формальный характер и отличались разве что некоторыми, мало привычными для русских нюансами (например, современники обратили внимание на то, что в момент расставания с Александром II дивизионный генерал Хывзы-паша [83] «приблизился к стремени государя и почтительно коснулся края одежды его величества»).

Наиболее известной из таких аудиенций является встреча того же Александра II с маршалом Осман-пашой [90], в ходе которой император не только выразил восхищение мужеством командующего турецкой Плевненской армией, но и лично вернул маршалу саблю, подчеркнув, что она возвращается ему именно для ношения в плену, чем фактически вывел пашу из под действия § 35 им же самим утвержденного Положения о военнопленных[69]. (Все генералы и офицеры противника, которым в 1877–1878 гг. было оставлено оружие, имели право лишь хранить его при себе, но не носить публично)[70].

• Многие пленники почти сразу же обращались к российскому командованию и даже к государю с теми или иными просьбами. Так, одни хотели как можно быстрее известить Стамбул и (или) своих родных о том, что они живы и находятся в плену[71]. Другие, ссылаясь на раны, возраст и не слишком крепкое здоровье, высказывали пожелание быть интернированными в населенные пункты, расположенные вблизи театра военных действий (например, в Херсон, Тифлис и т. п.). Кто-то стремился провести остаток войны в конкретном, дав но интересующем его городе (чаще всего называли почему-то Киев). Кто-то пытался воспользоваться случаем и предпринять «морское путешествие», например, быть эвакуированным из Варны в Одессу на русском военном корабле. А кто-то (как, например, Юсуф-паша [49]) ходатайствовал об истребовании у Порты его гарема, оставшегося на территории, контролируемой оттоманской армией[72].

Сразу же заметим, что последняя просьба не представляла из себя ничего сверхординарного, ибо рассматривалась в то время как частное проявление принципа: «жена следует за мужем». Например, в ходе войн России с Пруссией или Швецией жены военнопленных (в т. ч. и рядовых солдат) при желании без особых хлопот получали паспорта от соответствующих властей и переходили фронт в обоих направлениях. Однако здесь ситуация осложнялась двумя обстоятельствами. Во-первых, история русско-турецкого вооруженного противостояния такой практики вообще не знала. А во-вторых, что самое главное, в Турции Юсуф-паша был официально признан виновником преждевременной сдачи Варны, со всеми вытекающими отсюда последствиями. По этим причинам представителю МИД России при Балканской армии пришлось довольно долго переписываться со Стамбулом, прежде чем великий визирь и султан Махмуд II «наконец решились выдать это семейство, поставляя каждый раз на вид, что никогда еще не оказывалось подобного снисхождения государственному изменнику». (Поскольку речь зашла о «семействе», нельзя не упомянуть о том, что одновременно с пашой в плен мог попасть и его гарем. Иногда это происходило в ходе полевого сражения. Но гораздо чаще — при штурме крепости. Например, в 1737 г. в результате взятия Очакова были пленены жены двухбунчужного Мустафы-паши [2]: Зейнеп, Айше и Зейнеп, а также трое его детей, зарегистрированных как: «один большой и двое малолетних»)[73].

• Весь описанный выше порядок, конечно же, не являлся незыблемым и мог видоизменяться в зависимости от конкретной ситуации. Начнем с того, что сам факт пленения генерала не всегда означал, что лично он и его имущество оказались теперь в безопасности. Так, после Авлияр-Аладжинского сражения в ходе выработки и подписания капитуляции Омер-паша [76] лишился почти всех своих вещей, которые неустановленные лица похитили прямо из его палатки. (И хотя командование Кавказской армии компенсировало генералу ущерб, преступление это, вероятно, было совершено турками, поскольку на тот момент российские войска еще не вступили в лагерь противника). Вице-адмирала Осман-пашу [61], судя по различным источникам, в течение нескольких часов ограбили дважды: сначала собственные подчиненные, а потом и русский матрос. (Правда, если первое подтверждено свидетельствами многих лиц, включая самого турецкого флотоводца, то последнее основано исключительно на рассказе одного из участников Синопского сражения, который сам очевидцем хищения не был)[74].

Не следует также думать, что все русские генералы непременно искали свидания с турецкими. Да, кто-то из россиян считал личное знакомство с пленным военачальником своим нравственным долгом; кто-то руководствовался чувством естественного любопытства. Но другие, наоборот, избегали такого рода свиданий. А может быть и не находили для них времени. К примеру, нам не удалось выявить никаких данных, хотя бы косвенно указывающих на то, что адмиралы Ф. Ф. Ушаков и Саид-бей [18], а также П. С. Нахимов и Осман-паша [61] вообще когда-либо видели друг друга. Д. Н. Сенявин, правда, встретился с Бекир-беем [27], но очень похоже, что сделал он это вынужденно, т. к. турецкий флотоводец категорически отказывался отдавать свой флаг любому другому русскому офицеру.

Вопросам разоружения османских военачальников тоже далеко не всегда уделялось должное внимание. Например, о том, что у трехбунчужного Ахмет-паши [37] осталась на руках сабля, стало известно лишь по прибытию генерала в Калугу в мае 1811 г., т. е. через девять месяцев после его пленения! Примечательно, что Калужский губернатор не решился самостоятельно изъять у паши оружие, а запросил указания Петербурга. Еще более примечательной выглядит реакция на эту новость тогдашнего Военного министра генерала М. Б. Барклая-де-Толли. «Саблю у Ахмета-паши конечно следовало бы отобрать как от военнопленного в свое время, — написал он в ответе губернатору. — Но теперь отнять оную значило бы усугубить меру того стесненного положения, которое ощущает всякий военнопленный. Сабля его теперь уже не страшна и потому я думаю, что она может при нем остаться».

Впрочем, иной раз из поля зрения российского командования исчезали не только сабли, но и… сами генералы. Так, 12 октября 1877 г., после взятия Горного Дубняка, пленного Хывзы-пашу [83] русские офицеры перепоручали друг другу до тех пор, пока тот не оказался «под опекой» подпоручика А. Ф. Ладыженского. Подпоручику передавать генерала, по понятным причинам, было уже некому, и он «приютил» его на ночь в своей палатке. Утром, когда турка хватились, выяснилось, что… палатка пуста. (Выставить около нее часового почему-то никто не удосужился). У русских началась паника, которая, однако, быстро улеглась, т. к. выяснилось, что ночью паша замерз, и они вместе с А. Ф. Ладыженским ушли досыпать в ближайшую деревню[75].

Наконец, надо признать, что русскими исполнялись далеко не все пожелания османских военачальников. Например, когда тот же Хывзы-паша [83] обратился сначала к генералу И. В. Гурко, а потом и к великому князю Николаю Николаевичу с просьбой дать ему какую-нибудь приличную шинель вместо сгоревшей в бою, он в обоих случаях не получил в ответ ничего, кроме пустых обещаний[76].

• Жилье пленным генералам отводилось, как правило, вблизи Главной квартиры, на биваках гвардейских или лучших армейских полков. Примерно до конца первой трети XIX в. в русском стане для турок нередко разбивали своего рода мини-лагерь, в котором размещался сам паша, а также офицеры его свиты, члены семьи и прислуга. Позднее паши стали занимать специально отведенные им изолированные помещения или отдельные палатки, а чаще — делить кров с российскими офицерами (обычно в чине не ниже полковника), не исключая даже главнокомандующих объединениями. Например, Бекир-бею [27] адмирал Д. Н. Сенявин уступил свою каюту, а Керим-паша [65], вплоть до его отправки в Тифлис, был гостем генерала Н. Н. Муравьева.

Российское командование предписывало подчиненным содержать пашей «под крепким караулом» и «в добром довольствии, чиня им во всем всякое вспоможение». Никаких особых сложностей с реализацией этих требований нами не выявлено. Однако нельзя не обратить внимание на то, что пытаясь сделать «крепкий караул» как можно менее заметным для самих турок и, тем самым, не обидеть высокопоставленных пленников недоверием, русские порой проявляли совершенно излишнюю деликатность. Наиболее разительным в этой связи выглядит эпизод, последовавший за капитуляцией Карса в 1855 г., когда первые три ночи пленные паши почему-то не расседлывали своих лошадей, что дало повод заподозрить их в подготовке к побегу. Как свидетельствует А. С. Корсаков, командование Кавказским корпусом ответило на это тем, что «по три исправных казака были назначены на каждую конюшню, где стояли лошади пленных. Эти казаки имели тайный надзор». Иными словами, вместо того, чтобы предложить пашам перестать мучить животных и расседлать их, российское командование предпочло удвоить на конюшнях число дневальных, тем самым увеличивая служебную нагрузку на собственных подчиненных. (К слову, никаких подтверждений вышеупомянутое подозрение не получило).

К сказанному необходимо добавить, что, находясь в лагере противника, паши хотя и старались без особой надобности не покидать свои жилища, но с готовностью отзывались на приглашения русских совместно отобедать или совершить верховую прогулку и, как свидетельствует современник, «с удовольствием принимали посещение наших генералов»[77]. *

Жалование пашам начислялось со дня их пленения[78]. Что же касается продуктов питания и предметов обмундирования, то за исключением особо оговоренных случаев османы, как и российские офицеры, должны были приобретать таковые за собственный счет. Впрочем, фактические расходы пашей в этот период вряд ли могли быть сколько-нибудь значительными. Русский лагерь предоставлял им не так уж и много развлечений, а питались они зачастую «от стола» российского Главнокомандующего. И даже собственные лошади их (а некоторые имели целые табуны в 15–20 и более голов!) нередко «продовольствовались при армии за счет казны» (Вместе с тем, здесь надо заметить, что к XX в. большинство «пережитков» средневекового рыцарства канули в прошлое. Во всяком случае, в декабре 1914 г. бригадного генерала Ихсан-пашу [104] за обеденный стол уже никто не звал, а сам он был доволен и тем, что ему выдали небольшую денежную сумму и позволили купить себе сыр и хлеб)[79].

• Форма официального обращения российских военнослужащих к пленным генералам принципиально не отличалась от той, которая была принята в русской армии. Трехбунчужный паша и маршал именовались «Ваше высокопревосходительство», а двухбунчужный паша, дивизионный генерал и бригадный генерал — «Ваше превосходительство».

• До назначения высокопоставленным пленникам конкретных пунктов интернирования они могли находиться при Главной квартире. Но гораздо чаще их временно размещали в ближнем тылу армии, например, в таких городах, как Бухарест, Каменец-Подольский, Кишинев, Тифлис, Яссы и др.[80]

Что касается совместных церемоний, проводимых на театрах военных действий, то к числу важнейших из них мы относим:

1) Смотры российских войск с участием османских военачальников.

2) Банкеты, посвященные различным событиям.

3) Торжественный выход из крепости капитулировавшего гарнизона с последующим его прохождением мимо парадного строя русских войск.

4) Отдание почестей паше, приравненному к российскому генерал-фельдмаршалу.

Сразу же оговоримся, что обычные совместные обеды русских и турецких военачальников мы оставляем за рамками данного перечня, поскольку они не несли практически никакой официальной нагрузки и, в сущности, являлись не более, чем средством выражения корпоративной солидарности генералитета обеих сторон.

Возвращаясь к приведенному списку, остановимся на следующем:

1) Названные смотры проводились с целью демонстрации пленным пашам выучки русских войск, их слаженности и высокого боевого духа. Начало этой практике положил в 1737 г. Б. К. Миних, когда после взятия Очакова фактически вынудил Яхья-пашу [1] проехать вдоль парадного строя своей армии, после чего с удовольствием выслушал те оценки, которые паша дал россиянам и которые, конечно же, не могли быть никакими иными, кроме как самыми восторженными. После взятия Хотина, т. е. два года спустя, эта история повторилась с той лишь разницей, что объезд войск Б. К. Миних произвел уже совместно с Колчак-пашой [4] и чинами его свиты, а в финале еще и продемонстрировал знатным пленникам трофейные турецкие орудия.

Правда, церемония эта в российской армии, что говорится, не прижилась. И, видимо, не в последнюю очередь по причине своей моральной и этической двусмысленности. Во всяком случае, генерал А. И. Красовский стал единственным, кто спустя почти столетие решился повторить опыт Б. К. Миниха (правда, в гораздо более мягкой форме), пригласив на смотр своих войск Хаджи Ахмет-пашу [53] и Серт Махмуд-пашу [54], плененных им при взятии Силистрии 18 июня 1829 г.

2) Примерно то же самое можно сказать и в отношении происходивших на ТВД совместных торжественных обедов, которых в истории русско-турецкого вооруженного противостояния мы насчитали лишь три. Первый состоялся 26 июля 1737 г., в день тезоименитства императрицы Анны Иоанновны, и участвовали в нем как сам Яхья-паша [1], так и чины его свиты. Еще два, посвященные взятию Измаила, были организованы 13 и 15 декабря 1790 г. генералами О. М. Дерибасом и П. С. Потемкиным[81], соответственно, пригласившими к столу группу высокопоставленных турецких чиновников во главе с комендантом павшей крепости трехбунчужным Мегмет-пашой [21]. (Стремились ли названные военачальники подражать Петру Великому, чествовавшему после Полтавской победы пленных шведских генералов, или сделали это по каким-то иным причинам, осталось невыясненным).

На всех перечисленных банкетах турки, по отзывам современников, «казались довольными», «некоторым образом участвовали во всеобщей радости» и даже поднимали бокалы за здоровье российской императрицы. Однако вряд ли все это служило выражением тех чувств, которые они в действительности испытывали.

3) Торжественный выход гарнизона из крепости с последующим его прохождением вдоль парадного строя российских войск эпизодически практиковался во время «почетных» капитуляций и, в сущности, представлял собой взаимное воинское приветствие военнослужащих обеих армий. В условиях же «обычной» капитуляции этот ритуал был применен лишь единожды, 16 ноября 1855 г. при сдаче Карса. На этот раз основная его особенность состояла в том, что турки должны были публично передать русским свои знамена. По некоторым данным, генерал Н. Н. Муравьев пытался сгладить этот деликатный момент и запретил войскам кричать: «Ура!». Однако приказ этот остался невыполненным.

4) Наконец, что касается отдания воинских почестей на уровне российского генерал-фельдмаршала, то за всю историю русско-турецкого вооруженного противостояния такой привилегии удостоились лишь два османских военачальника: трехбунчужный Яхья-паша [1] и маршал Осман-паша [90][82]. (Впрочем, сразу же оговоримся, что за пределы театра военных действий эта привилегия не выходила, ибо внутри страны российское политическое руководство категорически не приветствовало никаких почестей пленникам. Так, в октябре 1737 г., накануне прибытия в Новгородскую губернию сераскира Яхья-паши [1], Анна Иоанновна акцентировала внимание главы региона на том, что «по приезде его, сераскира, в Новгород, Вам оному, яко пленному, никакого приема чинить или визита отдавать не надлежит, но токмо потребно осведомиться у определенного для препровождения оного офицера не имеет ли он, сераскир, в каких припасах на путь его от Новгорода до Санкт-Петербурга нужды. И чего он потребует, то все искупя, Вам к тому офицеру отослать»[83].

Примечательно, что в декабре 1877 г., т. е. ровно 140 лет спустя, Военный министр Д. А. Милютин написал, по сути своей, то же самое и в отношении маршала Осман-паши [90]: «Высочайше повелено дать знать военному и гражданскому начальству в Харькове, что отнюдь не следует допускать каких-либо почетных встреч или почестей ожидаемому в Харькове военнопленному Осман-паше, хотя государю угодно, чтобы обращение с ним было учтивое и чтобы доставлены были ему необходимые удобства в обстановке»[84].)

Завершая настоящую главу, полагаем небезынтересным отметить, что некоторые русские офицеры использовали пребывание пашей при армии для того, чтобы написать биографические очерки об этих людях. Наиболее известными из документов такого рода являются очерки о трехбунчужном Пегливан-паше [31] и вице-адмирале Осман-паше [61], составленные, соответственно, майором П. А. Чуйкевичем[85] и капитан-лейтенантом Г. И. Бутаковым[86] (См. Приложения 3 и 4).