Турецкие генералы и адмиралы в русском плену (XVIII - XX вв.)

Глава третья Порядок эвакуации и география интернирования

Эвакуации генерала предшествовал ряд подготовительных мероприятий, а именно:

1. Уточнение количества лиц, следующих вместе с пашой, а также перечня их имущества, подлежащего перевозке;

2. Разработка маршрута и графика движения;

3. Определение состава и структуры парка транспортных средств и численности лошадей;

4. Назначение сопровождающих из числа российских военнослужащих и гражданских чиновников;

5. Исчисление предстоящих расходов и выделение требуемой суммы;

6. Подготовка необходимой документации.

Комментируя вышеперечисленное отметим следующее:

1. Как видно из данных Таблицы 5, вплоть до конца Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. пленного османского генерала могло сопровождать в пути от нескольких десятков до 100–150 и более человек, из которых, к слову, примерно 20 % приходилось на свиту, а около 70 % — на прислугу[87]. Основная особенность данной группы лиц состояла в том, что даже в условиях плена они сохраняли тесные связи с пашой и подчинялись в первую очередь ему, а уж затем российской администрации (против чего последняя, кстати, предпочитала не возражать). Соответственно, паши, во-первых, требовали, чтобы все их люди, без исключения, интернировались одновременно с ними, в один и mom же населенный пункт, а во-вторых, постоянно оспаривали (и зачастую, не без успеха) любые попытки российского командования сократить численность сопровождающих или хотя бы заставить прислугу эвакуироваться пешим порядком, т. е. наравне с пленниками из числа лиц рядового состава![88]

Таблица 5.

Примерное число лиц, сопровождающих отдельных пашей в периоды их пребывания в русском плену (нач. XVIII — нач. XIX вв.)[89]

2. Маршрут движения прокладывался исходя из существующей эпидемиологической обстановки, т. е. в обход тех регионов, которые считались неблагополучными с точки зрения опасных инфекционных болезней, особенно чумы. Что же касается графика эвакуации, то иногда он зависел от наличия или отсутствия указания Петербурга «следовать с поспешением», а иногда составлялся с учетом пожеланий самого пленника. Например, в 1810 г. направлявшемуся в Орел Измаил-паше [32] по его просьбе была дана возможность остановиться на несколько дней в Киеве. Формально — «для поправления своего здоровья и лечения раны». Но фактически, вероятнее всего, для знакомства с достопримечательностями города, т. к. этот еще относительно молодой генерал, насколько нам известно, на здоровье в России никогда не жаловался и от раны особенно не страдал. Но зато отличался любознательностью и большим интересом ко всему новому[90].

3. Состав транспорта и численность лошадей определялись, в основном, исходя из норм транспортного обеспечения соответствующих категорий российских военнослужащих, а именно: карета (или иной рессорный экипаж) с шестеркой (как исключение — с четверкой) лошадей для паши;

— рессорный экипаж с четверкой лошадей для каждого из наиболее высокопоставленных офицеров свиты;

— рессорный (иногда, безрессорный) экипаж с тройкой лошадей для иных чинов свиты, а равно женщин и малолетних детей (на 1–3 чел.);

— пароконная «обывательская подвода» для всех остальных лиц (по 1–2 чел. на подводе), а также для перевозки имущества.

Сопоставляя изложенное с данными Таблицы 5, нетрудно прийти к выводу, что поезд паши мог потребовать до 200 лошадей и до 70-100 единиц транспортных средств. При этом нелишним будет заметить, что потребности и в том, и в другом сама армия удовлетворяла лишь частично. В большинстве же случаев лошади и повозки временно изымалось у населения, проживавшего на театрах военных действий. Очевидно, что это не могло не вызывать недовольства последнего, особенно, если эвакуация совпадала по времени с полевыми работами (а чаще всего, так оно и было).

При отсутствии подходящего для паши экипажа таковой приобретался на месте за счет казны. Например, известно, что в 1770 г. по распоряжению генерала П. И. Панина Бендерскому сераскиру Эммин-паше [5] была куплена карета. В 1829 г. для эвакуации двух бунчужного Ибрагим-паши [50] со свитой Киевский губернатор приобрел «две брички с откидными кожаными верхами, одна на рессорах и железных осях за 325 руб., а другая без рессор и с деревянными осями за 225 руб.». (Следует отметить, что эти транспортные средства служили паше только до достижения им пункта интернирования, после чего они продавались с аукциона.)

С появлением же сети железных дорог паше, как и русскому генералу, полагалось место в вагоне 1 класса[91].

4. Сопровождение из числа российских военнослужащих и гражданских лиц в своем наиболее полном виде включало в себя:

— «пристава» (т. е. офицера, «приставленного» к генералу);

— одного конвойного офицера (или унтер-офицера) с двумя-тремя солдатами;

— одного (иногда — двух) переводчиков либо чиновника МИД, владеющего турецким языком;

— фельдшера (как правило, лишь для сопровождения раненого или больного паши).

Впрочем, гораздо чаще конвой вообще отсутствовал, а все сопровождение сокращалось до одного-двух человек: пристава и переводчика либо только пристава[92].

а) Ключевой фигурой в приведенном списке был, конечно же, пристав, назначаемый из числа офицеров (иногда — гражданских чиновников) наиболее дисциплинированных, ответственных и отличавшихся достаточно высоким уровнем коммуникативной культуры. Кроме того, если паша владел каким-либо европейским языком (обычно речь шла о немецком или французском, реже — итальянском), считалось желательным, чтобы пристав знал этот язык не хуже «своего» пленника. Вместе с тем, данные Таблицы 6 говорят о том, что при назначении на должность пристава чин офицера особой роли не играл, а сколько-нибудь устойчивой зависимости между воинскими званиями приставов, с одной стороны, и сопровождаемых ими пашей, с другой, не существовало.

Последнее обращает на себя особое внимание на фоне тех серьезных обязанностей, которые возлагались на названного офицера: обеспечивать пашу «с товарищи» всем необходимым, служить посредником между пленниками и чинами российской администрации (как военной, так и гражданской), удовлетворять, по возможности, не противоречащие законам требования паши, дабы «уприятствовать его неволю» и вообще следить за тем, чтобы он «был везде принят и сопровожден со всею возможною учтивостью и дружеским обхождением». При этом никаких дисциплинарных прав в отношении «сопровождаемых» пристав не имел и, наталкиваясь на неповиновение со стороны этих людей, мог лишь апеллировать к их правосознанию, а в крайнем случае — приостанавливать выдачу им «суточных» («кормовых») денег. Последняя мера оказывалась, конечно, куда эффективнее уговоров. Но взаимоотношениям сторон она гармонии не добавляла, почему в общении с турками пристав предпочитал все-таки больше полагаться на свои дипломатические способности[93].

Таблица 6

Соотношение воинских званий отдельных эвакуируемых пашей и русских офицеров-приставов в XVIII–XIX вв.[94]

б) Еще одной значимой фигурой в приведенном выше списке являлся переводчик, тем более, что таковых всегда катастрофически не хватало. Тем не менее, на протяжении XVIII столетия российским властям как-то удавалось обеспечивать персональными переводчиками (и не только в ходе эвакуации, но и на все время пребывания в плену), практически каждого пашу. Для того, чтобы оценить значение этого факта, заметим, что в период Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. Кабинет Министров и Коллегия иностранных дел (КИД), несмотря на неоднократные запросы, так и не смогли выделить ни одного переводчика ни главам тех губерний, в которых размещались военнопленные, ни Правителю Малороссии князю И. Ф. Барятинскому, ни даже самому Правительствующему Сенату!

Однако уже с началом XIX в. Петербург стал все чаще смотреть на «генеральских переводчиков» как на «излишнюю роскошь». Даже если речь шла всего лишь о российских солдатах из числа татар. Примером тому может служить история, связанная с рядовым Якутского мушкетерского полка Арафеком Хансферовым (уроженец Пензенской губернии), которого в 1811 г. генерал Н. Н. Раевский предоставил в качестве переводчика убывающему в Калугу трехбунчужному Ахмет-паше [37]. Кончилось это тем, что Военный министр выразил свое неудовольствие М. И. Кутузову и потребовал от него, во-первых, сделать Н. Н. Раевскому замечание, а во-вторых, «воспретить всем господам дивизионным командирам Армии Молдавской давать подобным военнопленным нижних воинских чинов без особого со стороны вашего высокопревосходительства на то разрешения»[95].

5. Основные статьи расходов при эвакуации включали в себя:

— деньги на приобретение одежды и обуви как самому паше, так и сопровождающим его лицам (при необходимости);

— «суточные», т. е. средства на питание и оплату услуг гостиницы (в XIX столетии чаще заменялись выдачей установленного оклада);

— «прогонные» (на оплату проезда);

— «подъемное пособие» (выдавалось лишь в отдельных случаях);

— сумму на «непредвиденные надобности»;

— иные выплаты.

Деньги, как правило, выделялись с таким расчетом, чтобы их хватило до прибытия в пункт интернирования. Однако в случае возникновения дополнительных расходов пристав был вправе требовать необходимые ему средства в губернских и уездных казначействах по пути следования.

Таблица 7

Нормы довольствия, установленные генерал-фельдмаршалом П. А. Румянцевым, для трехбунчужного Омер-паши [9] и сопровождающих его лиц (всего 24 чел.) в октябре 1773 г.[96]

В XVIII в. «суточные» нередко заменялись выдачей продуктов в натуре (т. н. «путевой провизией»), о примерном ассортименте и количестве которых можно судить по данным Таблиц 7 и 8. Однако гораздо чаще османы получали деньги на руки и обеспечивали себя пищей самостоятельно. (Вернее, на руки деньги получал пристав, и уже он выдавал их туркам под расписку либо ежедневно, либо раз в неделю или раз в 10 дней).

Поскольку в исследуемых хронологических рамках конкретные суммы достаточно часто менялись, ограничимся на сей счет лишь несколькими примерами. Так, можно сказать, что стоимость продуктов, приобретаемых для Омер-паши [9] и его людей в 1773 г. (см. Таблицу 7), составляла около 200 руб. в месяц. Если в 1739 г. проезд Колчак-паши [4] из Киева в Петербург (1 250½ верст) потребовал «прогонных» в сумме не свыше 40 руб. (из расчета по ½ коп. за лошадь на версту), то 90 лет спустя, в 1829 г., Ибрагим-паша [50] проехал тем же маршрутом уже за 600 руб. (1 228½ верст по 8 коп. и 22 версты по 10 коп. за лошадь). Кроме того, названному паше было выдано: жалование на месяц (380 руб.), «особая сумма на непредвиденные путевые надобности» (200 руб.), а также 338 руб. в виде единовременных пособий от Главнокомандующего на Балканском ТВД и лично Николая I[97].

6. Под документацией мы подразумеваем в первую очередь:

а) Шнуровые книги для записи прихода и расхода денежных средств;

б) «Подорожную», которая могла звучать примерно следующим образом: «…отправляющемуся по Высочайшему Повелению Его Высокопревосходительству Турецкому Сераскиру Трехбунчужному Ахмет-паше с будущими при нем давать из почтовых, а где нет из обывательских, по двадцать лошадей за указные прогоны с проводниками без малейшего задержания»[98].

в) И, наконец, «Инструкцию» офицеру-приставу. В последней, в основном, излагался общий порядок эвакуации генерала и его ключевые особенности, а также давались рекомендации по действиям в различных ситуациях. Например: «не препятствовать паше иметь на станциях отдохновение и ночлеги, но самовольных отлучек в городах и селениях ни ему, ни свите его не дозволять. В случае же на станциях неудобного помещения для ночлегов, требовать особую квартиру». Или: «в отвращение каких-либо от паши <…> упорств в следовании, за всякий день, когда он без (одно слово неразборчиво, возможно — «уважительных» — В.П.) причин будет останавливаться на станциях, порционных не выдавать» и т. п.

Отдельное внимание в документе уделялось вопросам эпидемиологической безопасности, а вернее — мерам профилактики против «моровой язвы», включая порядок прохождения эвакуируемыми карантина, их дезинфекции (окуривания) в пути и т. д. К примеру, Инструкция приставу, сопровождавшему Эммин-пашу [5], Абдул-пашу [6] и Мехмет-пашу [7], требовала следовать «с наивозможнейшим при том от болезни предостережением, дабы приездом своим никакого они (турки — В.П.) здесь (в Петербурге — В.П.) сумнения навлечь не могли и для того, что из имеющихся при них вещей или платья сумнительно казаться будет, то предав оное огню сделать вместо того приличное им другое»[99].

Таблица 8

Нормы довольствия, установленные полковником М. Л. Фалеевым для двухбунчужного Осман-паши [10] и сопровождающих его лиц, (всего 47 чел.) в ноябре 1788 г.[100]

Одна из особенностей всех известных нам Инструкцией состояла в том, что их авторы (а обычно это были Главнокомандующие на ТВД), похоже, не допускали и мысли, что паша, которому оставлена сабля, может решиться на побег, а тем более — напасть на конвой. Между тем, инцидент такого рода имел место (пусть даже лишь единожды, и не с османским военачальником). Так, 25 февраля 1828 г., т. е. на исходе Русско-персидской войны 1826–1828 гг., пленный Хусейн хан Шекинский, эвакуируемый из Тебриза в Тифлис, бежал с пути, «изрубив» сопровождающего его «прапорщика Кабардинского пехотного полка Пищулина». Вместе с тем составители Инструкции не исключали того, что лица из свиты паши могут совершать правонарушения в отношении россиян, почему от пристава требовалось «накрепко смотреть за ними (турками — В.П.), дабы тамошним обывателям никаких обид и озлобления от их происходить не могло»[101].

Впрочем, совершенно очевидно, что никакая Инструкция не могла предусмотреть всех нюансов, тем более, что в пути пристав эпизодически получал дополнительные указания, отражающие те или иные изменения в обстановке. К примеру, в июне 1789 г. российскому командованию стало известно, что группа поляков намеревается освободить несколько сот пленных турок, следующих в русский тыл вдоль польской границы. Встревоженный этой информацией Г. А. Потемкин немедленно предписал ответственному за эвакуацию генералу М. И. Кутузову «принять в рассуждение препровождения пленных надлежащую осторожность, не касаться отнюдь границы польской и вести их скрытно, дабы ни малейшего не подать поводу к каковым-либо неприятным происшествиям <…>. При малейшем возмущении пленников не щадить из них никого, кроме пашей (Курсив наш — В.П.). Я совершенно полагаюсь в сем деле на Ваше благоразумие». (Речь идет о трехбунчужном Ибрагим-паше [13] и двух бунчужных Якуб-паше [12] и Мегмет Арнаут-паше [14])[102].

Что касается порядка самой эвакуации, то в дополнение к уже изложенному ранее отметим следующее:

• На ночлеги и дневки паши обычно останавливались в гостиницах при почтовых станциях, в отведенных им казенных и общественных зданиях, на обывательских квартирах, в домах российской знати и т. д. Так, в декабре 1877 г. при проезде раненого маршала Осман-паши [90] через Бухарест ему был отведен трехкомнатный номер на первом этаже отеля «Броффт» — одного из лучших в румынской столице.

Нередко жилье для высокопоставленных пленников готовились заранее. Например, в Харькове в 1789 г. в ожидании Очаковского сераскира Гуссейн-паши [11] был частично отремонтирован флигель губернаторского дома, а в Николаеве в 1791 г. для того, чтобы разместить трехбунчужного Мустафу-пашу [23], пришлось даже «перенести в другое помещение почтовую станцию и освободить второй этаж трактира», поскольку в этом новостроящемся городе «свободных помещений вообще не было». В феврале 1771 г. накануне приезда в Москву Бендерского сераскира Эммин-паши [5] Московский генерал-губернатор фельдмаршал П. С. Салтыков предписал «за неимением других казенных домов поместить [пашу со свитой] на время во взятых в казну воспитательного дома от опекунского совета ко введению некоторых присутственных мест покоях, выбрав к тому из оных способные, в которые дрова и свечи приготовить, и сего ж числа (8 февраля 1771 г. — В.П.) все оные покои велеть топить, и на сие только время в тот дом здешнему обер-полицмейстеру определить к надлежащей от огня предосторожности офицера, а для топления и очищения тех покоев из полицейских фурманщиков, <…> а сверх того тем присутственным местам от себя определить ко оным покоям по одному человеку, и на покупку дров и свечей и еще на что необходимо понадобиться, отпустить по требованию оного обер-полицмейстера из штатс-конторы ныне на первый случай 200 руб.»[103].

• Питались генералы преимущественно в станционных трактирах (позднее — в помещениях военных комендантов железнодорожных станций), а при более или менее продолжительных остановках их нередко приглашали к своему столу генерал-губернаторы, губернаторы и иные высокопоставленные лица. Например, известно, что паши, плененные в Карсе в 1855 г., обедали в Тифлисской резиденции Кавказского Наместника, как минимум, трижды (10 и 21 декабря 1855 г. и 1 января 1856 г.)[104].

• Заболевшие в пути чины свиты должны были, как и все пленники, госпитализироваться в ближайшие лечебные учреждения. Однако в действительности это происходило нечасто, поскольку паши крайне негативно воспринимали перспективу расставания с любым из своих людей и обычно настаивали на том, чтобы заболевшего, даже нетранспортабельного, везли вместе со всеми, вверив его судьбу воле Божьей. (Русские вмешивались и принудительно госпитализировали лишь тех, у кого диагностировали инфекционное заболевание).

• Еще большие сложности возникали тогда, когда Петербург давал предписание сократить численность сопровождающих, мотивируя это необходимостью снизить расходы на содержание в столице паши с большой свитой. В таком случае османский военачальник просто отказывался ехать далее. К примеру, на то, чтобы уговорить Ибрагим-пашу [8] взять с собой лишь 21 чел., а прочих оставить в Туле, ушла не одна неделя. Причем в уговорах приняли участие едва ли не все офицеры Тульского гарнизона. Уговорить же Эммин-пашу [5] оказалось значительно труднее, и он все-таки настоял на том, чтобы привезти с собой в Петербург до 70 подчиненных[105].

• В пути, при наличии угрозы возникновения опасных инфекционных болезней, самих турок, а равно их одежду и имущество для профилактики регулярно окуривали дымом горящего можжевельника. Характерно, что при этом полностью раздевали всех пленных… за исключением генерала[106].

• Отдельного внимания заслуживает эвакуация некоторых османских военачальников морем. Так, в октябре 1828 г. Юсуф-паша [49] был доставлен из Варны в Одессу на новейшем фрегате «Рафаил», а год спустя тем же маршрутом, но уже на линейном кораблей «Пантелеймон», проследовали Ахмет-паша [53] и Махмуд-паша [54]. Правда, эвакуация морем не обошлась без сюрпризов. Так, в июле 1829 г. двухбунчужный Осман-паша [60] прибыл из Месемврии в Одессу на коммерческом судне, после чего шкипер потребовал оплату в сумме… 3000 руб. (!) Поскольку за такие деньги паша в экипаже с шестеркой лошадей мог, к примеру, доехать от Месемврии до Оренбурга и вернуться обратно, разразился скандал. Правда, деньги в конечном итоге пришлось уплатить, т. к. судно было за фрахтовано порейсово, а не на срок[107].

По внутренним водным путям России частично эвакуировался только Яхья-паша [1]. Возможно, названное событие и не заслуживало бы отдельного внимания, но соответствующие повеления императрицы Анны Иоанновны Новгородскому губернатору (от 22 сентября и 5 октября 1737 г.) выглядят настолько примечательными, что мы решаемся привести их здесь лишь с незначительными сокращениями: «По нашему указу велено взятого в Очакове в плен турецкого сераскира Яхью-пашу, с некоторыми знатными турками, которые обретаются ныне в Малой России, отправить сюда и, как чаятельно, уже оный ныне в пути обретается, которого и прочих с ним турков потребно от Новгорода до Санкт-Петербурга сопроводить водою. Того ради надлежит вам по получении сего немедленно приискать и купить судна три или более, а буде готовых не найдется, то вновь сделать хорошие и к водяному ходу надежные и крепкие и во оных заставить сделать из досок каюты или чуланы <…> с полками или широкими лавками крытые и другие потребные покои, а особливо одно судно для самого сераскира, убрав пристойные места какими сукнами и все те суда без всякого отлагательства совсем к ходу предуготовить, дабы помянутому сераскиру и прочим с ним туркам по прибытию в Новгород за тем ни малой остановки не приключилось и могли во оных все от Новгорода рекою Волхов до Ладоги и оттуда каналом и в Неву до Санкт-Петербурга безопасно и надлежащею выгодою ехать. А деньги на покупку и на дело и на убор тех судов употребить вам из имеющейся в Новгороде наличной казны. <…> А в греблю на те все суда употребить от Новгорода до Санкт-Петербурга новгородских ямщиков за заплату прогонных денег, а буде ямщиков не достанет или им то будет во отягощение, то в прибавку к ним в гребцы нанять извозных людей, токмо при том на каждое судно выбрать и определить ямщиков добрых и искусных, которые весь тот водяной путь и как судами править совершенно знали. А ради квартиры оному сераскиру со всеми людьми в Новгороде приготовить вам заранее добрые и выгодные квартиры. И когда он в Новгород приедет и сколько при нем турков будет и которого числа оттуда водою отпустится, о том вам сюда репортовать. И понеже при реке Волхове ладожские пороги при упалой воде бывают не бесстрашны и могет быть сераскир ехать чрез оные в судне иногда опасение возымеет, того ради вам в запас прежде отъезду его сераскира из Новгорода послать к помянутым порогам нарочного с указом чтоб оной собрал тамо немедленно выше тех порогов с околичных жителей подвод уездных потребное число, на которых бы сераскир пороги сухим путем объехать мог»[108].

Сразу же скажем, что все изложенное в приведенных выше указах было реализовано. Без употребления остались лишь уездные подводы, собранные выше порогов «с околичных жителей», ибо никаких «опасений» турецкий военачальник не «возымел» и 30 октября 1737 г., вместе с сопровождающими его лицами, благополучно достиг Ладожского озера. Однако в связи с ранним ледоставом, канал уже был покрыт льдом и оставшийся путь Яхья-паше пришлось проделать гужевым транспортом[109].

• Порядок и сроки эвакуации раненого военачальники определялись состоянием его здоровья, обстановкой на ТВД и иными факторами. К примеру, вице-адмирал Осман-паша [61] находился на излечении в Севастополе с ноября 1853 г. по март 1854 г. Затем он еще около трех месяцев провел в Одессе и только после этого был направлен в пункт интернирования (г. Москва) в обычном конном экипаже. В свою очередь, маршала Осман-пашу [90] эвакуировали практически сразу же. Причем путь от Бухареста до Кишинева паша проделал в отдельном вагоне санитарного поезда, обслуживаемого Крымской общиной сестер милосердия под высочайшим покровительством императрицы Марии Александровны. За маршалом ухаживали персональная сестра, «поездной врач» и даже сама настоятельница общины — М. С. Сабинина. «Вагон был устроен в турецком вкусе, обвешан коврами, и посредине его был поставлен низкий турецкий диван, так называемая “тахта”, — свидетельствует баронесса М. П. Фредерикс. — Мы нашли Осман-пашу уже на тахте, окруженным подушками с протянутой раненой ногой и курящим кальян. Над его изголовьем, на стенке вагона, была привешена его сабля <…>. Осман-паша был очень доволен своим помещением, устройством вагона, вообще всей обстановкой, окружавшей его, и в прочувствованных словах благодарил настоятельницу. <…>. Мы у него пробыли несколько времени, простились и оставались на платформе до отправления поезда»[110].

• Сколько-нибудь значимых происшествий, а тем более преступлений, связанных с эвакуацией турецкого генералитета, нами не выявлено. Некоторые проблемы для пристава могли возникнуть, например, при исчезновении в часы ночлега одной из лошадей паши, т. к. следовать далее тот соглашался лишь при условии, что для розыска животного в помощь полиции будет оставлено несколько его подчиненных (К чести русской полиции надо заметить, что турецких лошадей, в т. ч. и похищенных, она находила на удивление быстро). Сюда же следует отнести и продолжительные самовольные остановки пленников. Поводы к ним могли быть различными. Так, один паша «назначал дополнительную дневку», чувствуя себя утомленным дальней дорогой, другой жаловался на разболевшиеся старые раны, а третий, будучи, вероятно, по натуре философом и романтиком, просто хотел полюбоваться открывшимся видом и часами сидел на раскладном стуле, проникаясь глубоким смыслом, красотой и гармонией какого-нибудь среднерусского пейзажа.

Вместе с тем самовольные остановки отдельных лиц носили и несколько вызывающий характер (по крайне мере, внешне). К примеру, маршал Осман-паша [90], прибыв в Кишинев 19 декабря 1877 г., позволил себе задержаться в этом городе на целых две недели. Официальной причиной задержки послужило «состояние здоровья», что, впрочем, не помешало ему провести несколько встреч с представителями местной общественности и посетить ателье самого известного на тот момент в Кишиневе фотографа А. А. Сумовского. Характерно, что российские власти предпочли «закрыть глаза» на такого рода «самостоятельность», равно как и на телеграмму встревоженного Бессарабского губернского воинского начальника от 21 декабря 1877 г.: «Пребывание здесь Осман-паши вблизи границы при следовании тысяч пленных по громадной важности тыла полагаю опасным»[111].

• По прибытию в пункт назначения пристав «сдавал» пленных под расписку представителю местной власти и уведомлял об окончании эвакуации военное ведомство и командование на ТВД, после чего возвращался в свою воинскую часть. (В XVIII столетии он, как и переводчик, часто оставался при высокопоставленном пленнике вплоть до окончания войны)[112]. Паши, в свою очередь, письменно выражали признательность всем содействовавшим им в пути российским военачальникам, генерал-губернаторам, губернаторам и иным должностным лицам, а также отдельным министрам (обычно Военному, Морскому и Иностранных дел). В качестве примеров тому можно сослаться на следующее:

— «По засвидетельствовании Вам, любезному и почтенному другу, моего почтения, желаю Вам от искренности, дабы Вы достигли всех Ваших желаний, достоинств, славы, отличия и всегдашные императорские милости <…>. Милости и благодарности, оказанные Вами и Государем Императором всем вообще военнопленным и особливо мне, невозможно забыть…» (Из письма трехбунчужного Пегливан-паши [31] Военному министру М. Б. Барклаю-де-Толли от 28 марта 1812 г.);

— «Я должен быть благодарен капитану[113] за хороший прием и обхождение его, которое я имел все время вояжа сего; долгом себе поставляю рекомендовать его Вашему Высокопревосходительству, прося Вас иметь его под Вашим покровительством; и в то же время надеюсь, что Ваше высокопревосходительство и со мной продолжит общаться как со своим другом. С моей же стороны буду всегда признательный о Вашей ко мне благосклонности и сердечной дружбе. Уверяя о моем совершенном почтении и уважении имею честь быть с искреннейшим почитанием» (Из письма трехбунчужного Юсуф-паши [49] Командующему Черноморским флотом вице-адмиралу А. С. Грейгу от 8 октября 1828 г.);

— «По милости Бога всемогущего и попечению особы Вашей, я нахожусь в Одессе — всем довольный — как распоряжением Вашим, вследствие которого оказываются мне всевозможные благодеяния, изливаемые щедротами российского правительства…» (Из письма вице-адмирала Осман-паши [61] Морскому министру Л. С. Меншикову от 16 июня 1854 г.);

— «Дорогая моя сестра, я Вас очень благодарю. От Бухареста до Ясс Ваша сестра, а также поездной врач внимательно ухаживали за мной, не причиняя мне страданий, с величайшей деликатностью. Я бесконечно благодарен Вам и другим сестрам. Да благословит Вас Бог и да будете Вы всегда здоровы…» (Из письма маршала Осман-паши [90] Настоятельнице Крымской общины сестер милосердия М. С. Сабининой от 4 апреля 1878 г).

Не забывал паша обычно и пристава, подчеркивая, что сопровождавший его офицер был «выше всяких похвал» и, безусловно, достоин присвоения очередного воинского звания «в вящее его к монаршей службе поощрение, а мне в собственное одолжение». Впрочем, иные, напротив, писали на пристава жалобы, особенно если в периоды незапланированных остановок в пути он отказывался выдавать кормовые деньги[114].

• О том, что думали и чувствовали россияне, наблюдавшие за эвакуацией османского генералитета, нам известно, увы, немного. Так, определенно можно говорить о том, что часть общества реагировала на появление пашей с детски-восторженным любопытством: люди толпами преследовали турок на улицах, бесцеремонно заглядывали в окна отведенных пленникам помещений и осаждали конные экипажи и вагоны, в которых те намеревались продолжить путь. О степени накала страстей говорит, к примеру, следующее письмо одного из жителей Елисаветграда, ставшего свидетелем проезда через его город в январе 1878 г. маршала Осман-паши [90]: «…в 2 часа дня приехал Осман-паша. Его держали на станции около семи часов, в особой комнате, в аптеке, куда пропускали, разумеется, далеко не всех. Он раздал некоторым из военных свои фотографические карточки. Публика узнала, что Османа везут, и собралась на него поглазеть. Народу собралось много, так что полицейским и жандармам было таки немало работы, принимали участие в усмирении и осаживании публики и господа жандармские офицеры и господа квартальные <…>. В конце концов распорядились так: Осман-пашу посадили в вагон <…> возле окна и все желающие его видеть подходили к окну, смотрели и давали место другим. Осман-паша, очевидно, привык уже к такому порядку: он тоже всматривался в глазеющего, кланялся и улыбался, если его приветствовали»[115].

Однако хватало и тех, кто считал, что Петербург слишком уж миндальничает с генералами противника. Во всяком случае, далеко не каждый россиянин оставался равнодушным глядя на то, как пленный паша «с видом победителя» восседает в открытой коляске или «лезет» в вагон 1 класса (особенно, если одновременно с ним на соседних путях русские солдаты грузились в «телятники»). Так, известный писатель и публицист конца XIX — нач. XX в. князь В. П. Мещерский, будучи на исходе 1877 г. в Тифлисе, писал: «Турецкие пленные паши продолжают наслаждаться здесь жизнью (имеются в виду семь генералов [75] — [81], плененных 3 октября 1877 г. в Авлияр-Аладжинском сражении — В.П.). Сегодня они отправились в итальянскую оперу, <…>. Главному паше, Омеру (Омер-паше [75] — В.П.), как мне сказывали, дали на обзаведение и подъем тысячу рублей. Невольно подумаешь, узнав об этом: сколько русских храбрых офицеров раненых нуждаются теперь не то что в тысяче, но в семи или в восьми рублях! Очевидно, мы продолжаем и относительно пашей нашу старую систему заслуживать гуманностью похвальные листы от Европы. <…>. Пленные паши выехали из Тифлиса. Их хотели везти на перекладных (Это утверждение не может соответствовать действительности — В.П.). Они взбунтовались и изволили объявить, что не поедут, и не привыкли к русским телегам. Вследствие этого им поданы были почтовые кареты и рессорные экипажи, с шестернями лошадей к каждому экипажу. На это они изволили изъявить свое удовольствие, и вследствие огромного числа забранных под них лошадей, бедные проезжающие по Военно-грузинской дороге будут сидеть трое суток без лошадей. <…>. Все это гуманность!»[116].

«То есть не гуманность, — уточнял со своей стороны Ф. М. Достоевский, — а именно вот та самая деликатность перед европейским мнением о нас, чуткость, чувствительность: “Европа, дескать, на нас глядит, надо, стало быть, в полном мундире быть и пашам кареты подать”[117].

В завершение всех этих оценок считаем нелишним сослаться на мемуары Ихсан-паши [104], тем более, что он стал последним турецким военачальником, который эвакуировался по территории России. Как вспоминал генерал, в январе 1915 г. ему пришлось провести несколько часов на вокзале города Камышлов. Конвой разместил его в «грязном зале ожидания», наполненном «неприятными запахами». Сочтя это для себя оскорбительным, паша на французском заявил громкий протест. Один из пассажиров, который, по мнению генерала, «был приличным и добрым», поддержал его, и лично настоял на переводе пленника в помещение военного коменданта станции[118].

География интернирования османских военачальников в общих чертах иллюстрируется данными Таблицы 9 и гр. 5 Таблицы 1, которые, дополняя друг друга, говорят, как представляется, о ниже следующем:

1. Все пленные генералы (за исключением Ихсан-паши [104]) размещались в Европейской части России, в 34-х городах (главным образом — губернских центрах), населенных, преимущественно, православными христианами.

2. Принимая во внимание общую численность высокопоставленных пленников и широкие хронологические рамки настоящего исследования, перечень отведенных туркам населенных пунктов следует признать достаточно ограниченным и, главное, формируемым в рамках единой концепции, носящей вневременной характер. Последнее становится особенно очевидным, если принять во внимание, что примерно 70 % генералов интернировались всего в 14 российских городов, более половины — в 8 городов, и каждый третий паша фактически проживал лишь в одном из трех городов (в Петербурге, Тифлисе или Харькове).

3. География интернирования пашей постоянно эволюционировала и, по нашим оценкам, прошла в своем развитии пять следующих этапов:

3.1. Первый охватывает периоды Русско-турецких войн 1735–1739 гг. и 1768–1774 гг., когда Анна Иоанновна, а вслед за ней и Екатерина Великая интернируют пашей почти исключительно в столицу, дабы:

— убедительно продемонстрировать собственным подданным и иностранцам успехи российского оружия и, одновременно, опровергнуть слухи о поражениях русской армии;

— обеспечить наиболее высокий уровень содержания представителей высшего командного состава Османской империи и (тем самым) повысить международный престиж России.

Однако поскольку пребывание пленного генерала в Петербурге, при традиционно высоком уровне столичных цен, требовало значительных затрат (не говоря уже о расходах на эвакуацию), российские власти уже с 1773 г. начали постепенно отказываться от данной практики, очевидно, считая ее не только экономически вредной, но и политически излишней[119].

3.2. Второй этап включает в себя Русско-турецкие войны 1787–1791 гг. и 1806–1812 гг., когда в столицу направляются лишь отдельные, наиболее выдающиеся полководцы противника (например, Гуссейн-паша [11] или Батал-паша [19]), тогда как большая часть османского генералитета размещается в относительно «дешевых» регионах современной Украины, а также Юго-Западной и Центральной России, т. е. в Воронеже, Екатеринославе, Елисаветграде, Калуге, Николаеве, Тамбове, Харькове и др.[120]

Таблица 9

Примерное распределение частоты интернирования пленных турецких генералов в различные города Российской империи в XVIII–XX вв.[121]

Примечание: При смене генералом пункта интернирования учтены все города, в которых он находился. В то же время, в Таблицу не включены пленные паши, не прибывшие по различным причинам в границы России, а также те военачальники, места интернирования которых остались нами не установленными.

3.3. Третий этап мы связываем с периодом Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., в ходе которой явно возобладала тенденция оставлять военачальников противника вблизи театров военных действий (Кишинев, Одесса, Тифлис). Цель такого подхода, очевидно, состояла в том, чтобы сократить расходы не только на содержание пашей в местах интернирования, но и на их эвакуацию и репатриацию. При этом небезынтересно отметить, что хотя Ибрагим-паша [50] стал единственным и, к слову, последним турецким генералом, размещенным непосредственно в столице, иностранная периодика вплоть до конца Крымской войны убеждала своих читателей в том, что едва ли не все пленные паши непременно отправляются в Петербург[122].

3.4. Четвертый этап совпадает с периодом Крымской войны 1853–1856 гг. В противоположность предыдущим он отличается разнонаправленностью разновременных замыслов, что в конечном итоге выразилось в следующем:

— примыкающий к театру войны Тифлис сохраняет свое прежнее значение как одного из главнейших центров интернирования;

— еще одним таким центром становится почему-то Москва, в которую пленные османские генералы за всю историю русско-турецкого вооруженного противостояния никогда более не направлялись;

— часть пашей оказывается в самых различных населенных пунктах Северо-Западной, Центральной и Южной России по принципу: «один город — один паша», тогда как другие интернируются в Москву и Тифлис группами.

О том, что в годы Крымской войны в рассматриваемом вопросе наблюдался некоторый хаос, свидетельствуют и факты изменения мест «водворения» генералов уже в процессе эвакуации. Так, Хусейн-паша [71] следовал в Тулу, но оказался в Полтаве, а Абдул Рахман-паша [66] направлялся первоначально в Кострому, но был оставлен в Калуге[123].

3.5. Пятый заключительный этап охватывает периоды Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и Первой мировой войны 1914–1918 гг. Интересен он разве лишь тем, что проблема географии интернирования пашей практически полностью утрачивает свою специфику, т. к. размещаются они в тех же самых регионах, что и остальные военнопленные, но, правда, преимущественно в губернских, а не уездных центрах (за исключением обеих столиц).

К сказанному необходимо добавить, что, как можно видеть из данных гр. 5 Таблицы 1, места жительства генералов изменялись нечасто. А если и изменялись, то, в основном, по инициативе российских органов управления. Например, в июне 1789 г. Очаковский сераскир Гуссейн-паша [11], после нескольких месяцев жизни в Петербурге, был переведен в Харьков с целью снижения уровня расходов на его содержание. В свою очередь, дивизионного генерала Гасан-пашу [74] в октябре 1877 г. переместили из Орла в Могилев, поскольку тот, якобы, оказывал разлагающее воздействие на дисциплину расквартированных в Орле пленных из числа лиц рядового состава, «которые вследствие непосредственного влияния названного паши, отказались уже один раз выходить на работы». Вместе с тем, пункт интернирования мог быть изменен и по просьбе самого пленника. Так, в декабре 1828 г. Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор граф М. С. Воронцов удовлетворил ходатайство Чатыр-паши [45] «о дозволении ему жить до весны в Феодосии, а не в Севастополе, ибо существующая в сем последнем месте дороговизна делает ему затруднение в содержании»[124].