Турецкие генералы и адмиралы в русском плену (XVIII - XX вв.)

Глава первая Основы правового регулирования положения военнопленных из числа высших офицеров. Количественные и качественные характеристики плененного генералитета

На протяжении XVIII–XX вв. режим пребывания в России пленных османских военачальников регламентировался комплексом нормативных правовых актов, которые мы условно дифференцируем на семь следующих групп:

I. Многосторонние международные договоры.

II. Двусторонние (русско-турецкие) межгосударственные договоры.

III. Соглашения между военачальниками противоборствующих сторон, как подлежащие ратификации («военные конвенции»), так и не подлежащие таковой («капитуляции»),

IV. Законы Российской империи.

V. Указы высших органов власти и государственного управления (Императора, Сената, Кабинета министров, Военной коллегии и т. д.).

VI. Нормативные приказы Главнокомандующих (ГК) объединениями на театрах военных действий (ТВД).

VII. Акты органов регионального управления и местного самоуправления (генерал-губернаторов, губернаторов, воинских начальников, городских управ и т. п.).

Рассматривая этот перечень несколько детальнее, выделим следующее:

I. В обозначенных хронологических рамках многосторонние международные договоры не являлись типичными для интересующей нас сферы правового регулирования, почему здесь можно назвать лишь два документа такого рода:

1) Достигнутое в ходе Крымской войны и реализованное в августе 1855 г. соглашение между Россией, Турцией и Францией об обмене вице-адмирала Осман-паши [61][8] на генерал-майора Я. А. Бодиско (пленен 4 августа 1854 г. при капитуляции кр. Бомарзунд и интернирован во Францию)[9].

2) IV Гаагскую конвенцию «О законах и обычаях сухопутной войны» от 5 (18) октября 1907 г. и, в частности, ее ст. 17, согласно которой «военнопленные офицеры (в т. ч., разумеется, и высшие офицеры — В.П.) получают оклад, на который имеют право офицеры того же ранга страны, где они задержаны, под условием возмещения такового расхода их Правительством»[10].

II. Двусторонние соглашения также практически не затрагивали вопросы «генеральского плена». Единственным исключением, пожалуй, является русско-турецкий договор от 29 августа (9 сентября) 1741 г. «Об императорском титуле, об освобождении пленных и о разорении Азова»[11], представлявший собой нечто вроде дополнения к Белградскому мирному договору от 18 (29) сентября 1739 г. Как следует из ст. 2 указанного документа, при возвращении военнопленных на родину Петербург обязался репатриировать в первую очередь «офицеров и других знатных оттоманских людей»[12].

III. Поскольку история русско-турецкого вооруженного противостояния практически не знала соглашений между военачальниками, требующих ратификации, то здесь можно сослаться лишь на Военную конвенцию от 23 ноября (5 декабря) 1811 г., заключенную Главнокомандующим оттоманской армией великим визирем Ахмед-пашой, с одной стороны, и Главнокомандующим Дунайской армией генералом М. И. Кутузовым, с другой. Формально договор регулировал вопросы, связанные с взаимным отводом войск на зимние квартиры. Однако фактическая его цель состояла в спасении от гибели остатков янычарского корпуса, прижатого русскими к Дунаю, находящегося в совершенно безнадежном положении, но, тем не менее, категорически отказывающегося капитулировать. Как следует из ст. 2 названной Конвенции, военнослужащие Корпуса, включая возглавлявших его пашей, передавались российской стороне «в сохранение» (la depot), почему должны были считаться не военнопленными, а «мусатирами» (гостями) до тех пор, пока мир окончательно не будет установлен»[13]. Однако уже 31 декабря 1811 г. российскими уполномоченными на мирной конференции в Бухаресте было объявлено, что «так как султан отказал в ратификации оснований мира, принятых великим визирем, то император (российский — В.П.) со своей стороны отказывает в ратификации военной конвенции о турецкой армии, находящейся на левом берегу Дуная, и приказал разорвать перемирие и признать эту армию военнопленною»[14].

Что касается капитуляций (как письменных, так и устных), то персональное будущее генералитета противника такие акты почти не затрагивали. Во всяком случае, в них крайне редко можно встретить положения о праве пленного генерала сохранить при себе саблю, уведомить Порту об обстоятельствах сдачи, беспрепятственно направить свой гарем и имущество на территорию, находящуюся под юрисдикцией Турции и т. п.[15] Впрочем, как будет показано нами ниже, вопросы такого рода русские и турки достаточно успешно решали и вне рамок формальных условий капитуляций.

IV. Интересующие нас законы Российской империи мы дифференцируем на две подгруппы:

1) Базовые нормативно-правовые акты о военнопленных, а именно: «Положение о пленных» от 9 июля 1829 г., «Положение о пленных» от 16 марта 1854 г., «Временное Положение о военнопленных Восточной 1877 года войны» от 5 июля 1877 г. и «Положение о военнопленных» от 7 октября 1914 г.[16]

2) Иные российские законоположения, применимые к пленным пашам (нередко указывались в отсылочных нормах перечисленных выше актов). Это, в частности, «Табель окладам жалования генералам, штаб- и обер-офицерам военно-сухопутного ведомства» от 31 декабря 1840 г., «Устав о земских повинностях» от 13 июня 1851 г., «Положение об окладах жалования, пенсий и столовых денег, а также о фуражном и денщичьем довольствии чинов военно-сухопутного ведомства» от 17 апреля 1859 г., «Положение о перевозке войск по железным дорогам» от 12 января 1873 г., «Положение о преобразовании воинской квартирной повинности» от 8 июня 1874 г., «Правила о применении военными судами военно-уголовных законов к преступлениям, совершаемым военнопленными Восточной 1877 года войны» от 10 сентября 1877 г. и целый ряд других[17].

Законы в общих чертах определяли права, обязанности и пределы юридической ответственности пленных генералов; порядок и правила их финансового, продовольственного, квартирного, вещевого, транспортного и медико-санитарного обеспечения; обязанности российских органов управления и должностных лиц, связанные с эвакуацией и интернированием османских военачальников и т. п. Однако необходимо подчеркнуть, что на законодательном уровне правовое положение пленных в полной мере начало регулироваться лишь в период Крымской войны 1853–1856 гг., т. е. уже на заключительных этапах русско-турецкого вооруженного противостояния[18].

V. Указы высших органов власти и государственного управления вплоть до середины XIX столетия оставались главнейшими источниками правовой регламентации режима содержания в России иностранных пленников, особенно из числа высокопоставленных лиц. При этом (что касается последних) ведущая роль здесь принадлежала актам строго адресного, персонифицированного характера, исходящим непосредственно от главы государства!

Такой подход был традиционен для отечественной системы управления военнопленными. К примеру, еще в ноябре 1672 г. царь Алексей Михайлович, «сведав» о том, что донские казаки «ходили под Азов», где «в полон взяли азовского паши брата», который теперь находится у них «на окупу на двух тысячах рублях», писал в своей указной грамоте Донскому войску: «И как к вам ся наша Великого Государя грамота придет, <…> И вы б, атаманы и казаки <…> азовского паши брата, также и иных вязней, которые у вас взяты ныне под Азовом, до нашего Великого Государя указа, держали у себя; а без нашего Великого Государя указа, на окуп и на размену не давали»[19].

Если говорить несколько детальнее и применительно к рассматриваемым хронологическим рамкам, то надо отметить, что вплоть до середины XIX в. глава государства своими актами определял пункты интернирования пашей; утверждал (по представлению ГК на ТВД) размер денежного довольствия трехбунчужным пашам; принимал окончательное решение о перемещении генералов в пределах России; назначал им единовременные безвозвратные выплаты в виде: подъемных пособий, субсидий на пошив обмундирования, вознаграждений в связи с возвращением на родину и т. п. По окончанию войны император устанавливал сроки репатриации османских военачальников, а также разрешал некоторые другие вопросы (например: о покупке дома и (или) земельного участка турецкому генералу, не пожелавшему вернуться в отечество; об устройстве в России его родных и близких и пр.)[20].

Что касается иных высших органов государственного управления, то они, как правило, лишь конкретизировали и детализировали повеления монарха в части касающейся, например, маршрута эвакуации паши, используемых при этом видов транспорта (гужевой или водный), условий его расквартирования в «пункте водворения», норм обеспечения провиантом и другими видами довольствия и т. п.[21]

VI. Нормативные приказы ГК на ТВД регламентировали режим содержания османских военачальников не только в период нахождения их при действующей армии, но и вплоть до прибытия в места интернирования. Говоря детальнее, ГК на ТВД своей властью устанавливал пашам размер денежного содержания (в XVIII столетии — всем, а позднее — только двухбунчужным), соответствующий положению каждого из них в военно-политической иерархии Османской империи. Он был вправе не только вернуть пленнику холодное оружие, но и позволить ему вести переписку со Стамбулом, равно как с любыми корреспондентами, находящимся в России и за ее пределами (переписка эта, разумеется, контролировалась). Он обеспечивал личную безопасность паши и сохранность его имущества, назначал офицеров конвоя, «прикреплял» к генералу персонального переводчика и фельдшера (при необходимости), а в конечном итоге — организовывал эвакуацию пленного военачальника, обеспечивая того «как деньгами на путь, так и всем потребным по пристойности чина его»[22].

VII. Акты органов регионального управления и местного самоуправления, по сути своей, мало что добавляют к уже изложенному выше. Как правило, это были распоряжения частного характера, например, о ремонте и меблировке предназначенных для пашей жилых помещений; о порядке обеспечения пленных продуктами питания, дровами, водой и пр. как в местах интернирования, так и в пути следования; об отводе генералам и лицам, составляющим их свиты, квартир на этапах эвакуации; о выделении для них лошадей, повозок, а также сопровождающих из числа местных жителей, предназначенных для того, чтобы в пределах своего уезда обеспечивать бесперебойное движение паши (т. е., при необходимости очищать от снега дороги, ремонтировать мосты, настилать гати и т. п.).

Что касается основных количественных и качественных характеристик плененного генералитета, то в общем виде они представлены нами в Таблицах 1 и 2. В качестве предварительных замечаний к ним отметим следующее:

1. В Таблицу 1 включены лишь те военачальники, факты пленения которых мы смогли более или менее достоверно подтвердить путем анализа и сопоставления информации из различных источников. Сведения, вызывающие серьезные сомнения, в Таблицу 1 не включены, почему круг упомянутых в ней лиц может не вполне соответствовать содержанию официальных реляций, служебной переписки, мемуарной литературы и последующих исторических исследований.

2. Для целей настоящей работы мы определяем сдавшегося турецкого генерала как «исчерпавшего возможности к сопротивлению» только при одновременном соблюдении трех условий, суть которых состоит в том, что военачальник не имел реальной возможности:

а) удерживать занимаемые им позиции сколько-нибудь продолжительное время (например, ввиду отсутствия оборонительных сооружений, нехватки личного состава, боевых припасов, продовольствия, воды и т. п.);

б) получить помощь извне;

в) самостоятельно соединиться со своими главными силами.

При несоблюдении хотя бы одного из перечисленных условий паша рассматривается нами как «не исчерпавший возможности к сопротивлению».

3. Термин «потеря управления силами» означает, что подчиненные бежали с поля боя, несмотря на все попытки военачальника их остановить.

Таблица 1

Турецкие генералы и адмиралы, находившиеся в русском плену в XVIII–XX вв.[23]

В отношении отдельных событий и лиц, перечисленных в Таблице 1, представляется необходимым дать следующие комментарии:

• Согласно тексту ультиматума фельдмаршала Б. К. Миниха Хотинскому сераскиру трехбунчужному Колчак-паше [4] от 19 августа 1739 г., последнему предлагалось сдать кр. Хотин «без всякого кровопролития человеческого». Взамен фельдмаршал обещал сераскиру буквально следующее: «с нашей стороны такая честная капитуляция Вам дана будет, что Вы не только своею персоной, но и состоящими при вас офицерами и гарнизоном со знаменами и играной музыкой и частью артиллерии и всеми турецкими жителями и их пожитками цело безвредно из оной крепости выйти и в надлежащий путь следовать можете, в чем я Вас крепко уверяю и обнадеживаю под честным паролем»[24].

Однако в соответствии с устной капитуляцией, заключенной в тот же день названными военачальниками, Колчак-паша и весь гарнизон Хотина… были признаны военнопленными. При этом известно, что в ходе переговоров сераскир пытался добиться «честной капитуляции», т. е. «свободного выхода» для себя и своих людей, но безуспешно[25]. Все это говорит о том, что либо паша по каким-то причинам не получил приведенный выше ультиматум, либо он был просто-напросто обманут. К сожалению, последняя версия выглядит не такой уж и фантастической, особенно если учесть, что Б. К. Миних порой несколько своеобразно относился к собственным обязательствам. Например, по условиям капитуляций, заключенных им в 1734 г. с командующим французским экспедиционным корпусом, а в 1736 г. — с комендантом кр. Перекоп, и французам, туркам были даны гарантии «свободного выхода». Но в конечном итоге и те, и другие, почему-то оказались интернированы в Россию[26].

• Как следует из отдельных архивных документов, 17 октября 1773 г. в сражении при с. Карасу, помимо Омер-паши [9], был пленен некий Испир Чауш Мегмет-паша. Военный историк А. Н. Петров называет последнего «Чаум-паша». В одном из турецких источников этот человек именуется «Чауш-баши Эспер-ага». По причине указанных разночтений и — главное — отсутствия ясных данных, указывающих на то, что названное лицо действительно имело титул «паши», по крайней мере, двухбунчужного, в рассматриваемый перечень оно не включено[27].

• Согласно утвердившемуся в отечественной историографии мнению, при штурме Очакова 6 декабря 1788 г. в русском плену оказались не только сераскир трехбунчужный Гуссейн-паша [11], но и «три двухбунчужных паши»[28]. Между тем, последнее, насколько нам удалось выяснить, ничем не подтверждено и, вероятно, основано на реляции кн. Г. А. Потемкина и некоторых его частных письмах, из которых следует, что в Очакове им были пленены «Гуссейн-паша и три чектыр-бея или шефы галер, равняющиеся степеньми с двухбунчужными пашами»[29]. Другими словами, речь идет, вероятнее всего, о командирах турецких галер («cektirme») или, проще говоря, — больших лодок, вмерзших тогда в лед у стен крепости и по этой причине не сумевших уйти в Черное море. А поскольку названные лица вряд ли могли «равняться степеньми» с адмиралами, упоминание о трех «двухбунчужных пашах» мы расценили как очевидное недоразумение и оставили его без внимания.

• Еще одним недоразумением, опять же связанным с именем Г. А. Потемкина, мы считаем события 4 ноября 1789 г. вокруг кр. Бендеры, оборону которой возглавляли три трехбунчужных паши (Гаджи Измаил, Зарар оглу и Ахмет). Как можно понять из ряда официальных и неофициальных источников, в указанный день крепость, после относительно слабого сопротивления, сдалась на дискрецию, т. е. «на милость победителя» или без каких-либо условий[30], что автоматически делало всех ее защитников военнопленными. И лишь благодаря тому, что светлейший князь решил последовать «великодушию и человеколюбию» своей императрицы, «пашам, войску и жителям высочайшим ее императорского величества именем» была дарована свобода и предоставлено право вернуться под юрисдикцию Турции[31].

Между тем, детальный анализ как документов и иных материалов, так и логики развития событий не оставляет у нас сомнений в том, что в действительности крепость сдалась не на дискрецию, а именно на капитуляцию, главнейшим условием которой и стало право гарнизона и жителей беспрепятственно перейти на территорию, контролируемую оттоманской армией.

Сказанное приводит нас к выводу, что считать Ахмет-пашу и Зарар оглу-пашу военнопленными, пусть даже освобожденными в одностороннем порядке, нет никаких оснований. Что же касается их непосредственного начальника — Бендерского сераскира Гаджи Измаил-паши [17], то, избегая ответственности и наказания, тот предпочел остаться в русском лагере, став фактически «перебежчиком»[32]. (Как показали дальнейшие события, опасения сераскира оказались не напрасны, ибо поспешная сдача Бендер вызвала в Турции столь сильное негодование, что комендант крепости Ахмет-паша был казнен вскоре по прибытию в Стамбул, а спустя несколько дней за ним последовало еще 16 старших офицеров из состава Бендерского гарнизона[33]. (К слову, эти строгие меры принесли свои плоды и год спустя обернулись тем крайним ожесточением, с которым турки защищали от войск А. В. Суворова Измаил).

• Адмирал Саид-бей [18] держал свой флаг на линейном корабле «Мансурие», который в российской историографии ошибочно именуется «Капитание» (Последнее являлось термином, обозначающим «флагманский» («капитанский») корабль, а не его наименованием)[34].

• На момент своего добровольного перехода к русским трехбунчужный Абдулла Рамиз-паша [28] не занимал в Турции никаких официальных постов. Но до 3 (15) ноября 1808 г. он являлся Капитан-пашой, т. е. Главнокомандующим Военно-морским флотом Османской империи и именно в этом качестве был признан российскими властями. В этом же качестве он рассматривается нами и на страницах настоящей книги.

• Господарь Молдавского княжества Скарлат Каллимаки [34] включен в данный перечень в виде исключения, поскольку был пленен в бою.

• Балюль-паша [47 и 62] является единственным османским военачальником, который побывал в российском плену дважды, и оба раза в генеральском чине (в периоды Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. и Крымской войны 1853–1856 гг.). Соответственно, столько же раз он учтен нами и в Таблице 1. При этом небезынтересно отметить, что в августе 1828 г. паше изначально был предоставлен «свободный выход». Но поскольку, как свидетельствует современник, он «пропустил срок, назначенный для сдачи крепости, и действовал по нас своей артиллерией до самого занятия города, то генерал-майор кн. Чавчавадзе (А. Г. Чавчавадзе — В.П.) объявил его военнопленным, оставя при нем движимую его собственность»[35].

• Мотивы сдачи в плен Юсуф-паши [49] не вполне ясны и остаются предметом дискуссий как среди российских, так и зарубежных историков[36]. Определенно здесь можно утверждать только то, что объективной необходимости добровольно «предавать судьбу свою великодушию русского государя» у Юсуф-паши не было, а тот факт, что находящийся тогда вместе с ним в Варне Главнокомандующий османским флотом Топаль Иззет-паша добился права беспрепятственно покинуть крепость и вернуться под юрисдикцию Турции, служит лучшим тому подтверждением[37].

• Маршал Вассиф Мегмет-паша [64] и дивизионный генерал Али-паша [63] предназначались к интернированию, соответственно, в Москву и Ярославль. Однако по их личным просьбам и состоянию здоровья оба были оставлены в Тифлисе[38].

• Дивизионный генерал оттоманской армии и, одновременно, генерал-майор английской армии Вильям Вильямс (Уильям Уильямс), фактически возглавлявший оборону кр. Карс в 1855 г. и оказавшийся в русском плену вместе со всем ее гарнизоном, в данный перечень не включен, поскольку являлся подданным Британской империи, а не Османской.

В обобщенном виде количественные и качественные характеристики плененного генералитета представлены в Таблице 2. В сочетании с данными предыдущей Таблицы 1 они говорят, как представляется, о нижеследующем:

1. Основная масса османских военачальников была пленена на пике вооруженного противостояния между Россией и Портой (конец XVIII — конец XIX вв.), а вернее в ходе Русско-турецких войн 1787–1791 гг., 1806–1812 гг., 1828–1829 гг. и, особенно, 1877–1878 гг. (стр. 1.1. Таблицы 2).

2. Наибольшее число генералов (31 чел.) оказалось в российском плену в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., а наименьшее (1 чел.) — в период Великой войны (стр. 1.1. Таблицы 2). Этот, несколько парадоксальный на первый взгляд, факт свидетельствует как о второстепенном значении Кавказского фронта Первой мировой войны, так и о том, что в 1914–1918 гг. турецкая армия, как правило, умело избегала окружений.

3. Наиболее масштабные случаи единовременного пленения османских военачальников имели место при сдаче Плевны 28 ноября 1877 г. (10 чел.) и Карса 16 ноября 1855 г. (9 чел.), а также в итоге Авлияр-Аладжинского сражения 3 октября 1877 г. (7 чел.) и сражения близ д. Слободзея 31 декабря 1811 г. (6 чел.), что, в совокупности, составило 32 человека (стр. 38–43, 64–72, 7 6–8 2 и 90–99 Таблицы 1). Таким образом, почти каждый третий паша оказался в русском плену в результате лишь одного из четырех перечисленных эпизодов.

4. Без малого 2/3 турецких генералов (62,5 %) были пленены в пределах Балканского ТВД (стр. 4.1. Таблицы 2), что указывает на первостепенное значение этого театра войны в ходе русско-турецкого вооруженного противостояния. Вместе с тем, с конца первой трети XIX столетия значение Кавказского ТВД стало резко возрастать, и начиная с 1828 г. здесь было взято в плен в общей сложности 33 генерала противника, тогда как на Балканском ТВД только 27 (гр. 7 -10 стр. 4.1. и 4.2. Таблицы 2).

5. Тот факт, что большая часть османских военачальников (60,6 %) оказалась в русском плену в итоге борьбы за крепость или укрепленный пункт (стр. 5.1. Таблицы 2), говорит о том, что в противостоянии с Россией Порта длительное время делала ставку на оборону, опирающуюся на систему крепостей. Вместе с тем, на рубеже XVIII–XIX вв. османы явно пытались переломить эту бесперспективную для себя тенденцию и перейти к активным действиям в поле, что, впрочем, не принесло им успеха (см. гр. 5 и 6 стр. 5.2. Таблицы 2). Возврат к прежней стратегии в 1828–1829 гг. обнажил низкий уровень управления оттоманской армией, выразившийся в резком росте числа пашей, не сумевших (а то и просто оказавшихся неспособными) организовать сопротивление противнику (гр. 7 стр. 6.3. Таблицы 2).

Таблица 2

Классификация пленных турецких генералов и адмиралов по отдельным признакам[39]

6. В морских сражениях было пленено лишь три османских военачальника или 2,9 % от их общего числа (стр. 5.3. Таблицы 2). Это служит лишним подтверждением тому, что исход русско-турецкого вооруженного противостояния решался на суше, а не на море.

7. Приблизительно каждый четвертый паша сдался в плен либо не исчерпав возможности к сопротивлению, либо не сумев его организовать (гр. 11 стр. 6.2. и 6.3. Таблицы 2), а почти каждый десятый — вследствие потери управления силами в бою (гр. 11 стр. 6.4. Таблицы 2). Последнее, наряду с прочим, говорит и о том, что в ситуации общей паники многие генералы считали бегство для себя унизительным и избегали следовать «примеру» подчиненных.

8. Пленение военачальников вследствие потери ими управления силами наиболее масштабно проявило себя в период Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. (гр. 5 стр. 6.4. Таблицы 2). Однако в дальнейшем, в ходе реформирования армии и укрепления в ней дисциплины, османам удалось во многом преодолеть данное явление.

9. По крайней мере 15 турецких генералов (14,4 % от их общего числа) сдали вверенные им крепости русским практически без сопротивления, хотя и имели объективные возможности более или менее успешно обороняться (стр. 17, 25–26, 29, 35, 47, 49, 51, 56–60, 74–75 Таблицы 1). Полагаем, что в большинстве своем это связано не с недостатком у пашей личной храбрости (в чем мало кого из них вообще можно упрекнуть), а с тем, что, отклоняя ультиматум русских и принимая решение «стоять до конца», османский военачальник взваливал на себя огромную моральную ответственность за последствия штурма. А последствия эти были почти всегда одинаковы и выражались: в уничтожении артиллерийским огнем и пожарами большей части жилого фонда; в разграблении имущества жителей и, главное, в массовой гибели гражданского населения. Достаточно очевидно, что такая ответственность была не всем по плечу, почему многие и предпочитали сдать крепость, рискуя при этом оказаться на плахе. (Собственно говоря, русские не только не скрывали перечисленных выше последствий, но даже акцентировали на них внимание пашей в тексте ультиматумов. См., например, ультиматум вице-адмирала А. С. Грейга двухбунчужному Осману Чатыр-паше [45] от 10 июня 1828 г., приведенный в Приложении 1.).

10. Факты добровольного перехода турецких военачальников на сторону противника (стр. 6.5. Таблицы 2), в общем-то, немногочисленны (всего 2,9 % от общего числа пленных), а их локализация исключительно в пределах конца XVIII — начала XIX вв., вероятнее всего, отразила те сложные и противоречивые процессы, которые в указанный период имели место в развитии Османской империи и ее вооруженных сил.

11. Доли турецких генералов и адмиралов, попавших в плен будучи ранеными (стр. 7.2.2. и 7.2.4. Таблицы 2), выглядят совершенно несопоставимыми (6,0 % и 50,0 % соответственно). Причем различие это становится еще большим, если учесть, что Абдулла Рамиз-паша [28] был пленен отнюдь не в морском сражении.

Сказанное мы объясняем двумя взаимосвязанными обстоятельствами:

а) Спецификой войны на море, где адмирал находится на мостике своего флагманского корабля, обозначенного специальным флагом и потому прекрасно видимом противнику (тогда как место нахождение в бою армейского генерала зачастую остается неизвестным даже для большинства его подчиненных).

б) Особенностями тактики морского боя, предполагающей сосредоточение огня именно на флагмане.

Другими словами, в Афонском сражении адмирал Бекир-бей [27] остался невредимым лишь по счастливой случайности, тем более, что на его корабле тогда выбыло из строя убитыми и ранеными до 400 чел. (из 717 членов экипажа)[40].