Турецкие генералы и адмиралы в русском плену (XVIII - XX вв.)

Глава четвертая Обеспечение различными видами довольствия и общие условия пребывания в пунктах расквартирования

Из всех видов обеспечения османских военачальников важнейшим, безусловно, являлось финансовое (поскольку именно за счет него пленники должны были удовлетворять свои потребности в пище, одежде и обуви). Оно же, пожалуй, отличалось и наибольшей динамичностью, что позволяет выделить в его развитии три ключевых этапа:

1. Первый, охватывающий период Русско-турецкой войны 1735–1739 гг., может быть проиллюстрирован данными Таблицы 10. В качестве комментариев к ней отметим следующее:

1.1. Российское казна предоставляла денежное довольствие всем военнослужащим противника, за исключением генералов и лиц, их сопровождающих. Детерминировалось это общим правилом, согласно которому содержать себя в плену эти люди должны были за счет собственных средств[125], а при отсутствии таковых — за счет займов, полученных в России, а также материальной помощи, поступающей с родины. (Судя по тому, что свой первый заем Яхья-паша [1] сделал уже через месяц после пленения (стр. 1 Таблицы 10), сколько-нибудь значительными денежными суммами ни он сам, ни его подчиненные в момент сдачи Очакова не располагали[126].).

1.2. Из строк 13–15 Таблицы 10 видно, что Яхья-паша и находящиеся при нем люди финансировались российской и турецкой сторонами приблизительно в равных долях. Правда, в названной Таблице не учтены займы, сделанные в России самим сераскиром и его офицерами у частных лиц. Однако полагаем, что в совокупности таковые вряд ли могли превысить 3 — 4 тыс. руб., ибо, как показала практика, и петербуржцы, и проживавшие в столице иностранцы даже пашам обычно не одалживали более 400 руб. (офицерам не свыше 250 руб.), да и то крайне редко.

Таблица 10

Денежное содержание Очаковского сераскира Яхья-паши [1] и сопровождающих его лиц (около 100 чел.) с августа 1737 г. по декабрь 1740 г.[127]

Примечания: 1. В 1737–1740 гг. российская казна выплачивала пленным турецким офицерам 1,5–1,8 руб. в месяц (5–6 коп. в сутки), а нижним чинам — 60–90 коп. в месяц (2–3 коп. в сутки); кроме того, последним выдавался провиант (т. е. мука и крупа) «против солдатских дач», стоимость которого достигала еще 1 коп. в сутки.

2. В 1737–1740 гг. оклад жалования российского генералитета в пересчете на месяц составлял: генерал-фельдмаршал — 583,3 руб., генерал от инфантерии — 300 руб., генерал-лейтенант — 180 руб., генерал-майор — 150 руб.

1.3. Как следует из строк 16–18 Таблицы 10 и Примечаний к ней, на долю Яхья-паши и сопровождающих его лиц приходилось без малого 600 руб. в месяц, что составляло в среднем около 20 коп. в сутки на каждого довольствующегося. Если предположить, что до 2 5-30 % этой суммы уходило на нужды самого сераскира, то нельзя не прийти к выводу, что по уровню своего финансового обеспечения Яхья-паша примерно соответствовал российскому генерал-лейтенанту. Что же касается чинов его свиты и прислуги, то материальное положение этих людей вряд ли могло быть хуже положения остальных турецких военнопленных соответствующих категорий.

1.4. К сказанному нелишним будет добавить, что займы выдавались по личному письменному заявлению паши (или офицера его свиты). Оформлялись они простым векселем, без поручителей и, судя по всему, без начисления процентов. Срок платежа обусловливался окончанием войны и возвращением пленных на родину. Часть выплат могла быть произведена досрочно. К примеру, тот же Яхья-паша сумел вернуть российской казне 2000 руб. еще до своей репатриации. Фактов отказа османов от выплаты долга, равно как и его несвоевременного возврата, нами не установлено[128].

2. Второй этап охватывал периоды русско-турецких войн 1768–1774 гг., 1787–1791 гг., 1806–1812 гг. и 1828–1829 гг. Как можно понять из данных Таблицы 11, от предыдущего он отличался тем, что:

— Петербург начал регулярно выплачивать жалование паше (а равно лицам из состава его свиты, гарема и прислуги);

— размер названного жалования постепенно возрастал и к концу первой трети XIX столетия практически сравнялся с окладом российского генерала (который, к слову, оставался неизменным с 1720 г. по 1838 г.).

Кроме перечисленного, считаем нужным обратить внимание и на некоторые иные особенности рассматриваемого этапа, а именно:

2.1. Во второй половине XVIII в. оклад в размере 60 руб. в месяц или 2 руб. в сутки (Разделы I и II Таблицы 11) полагался трехбунчужному паше в ранге сераскира. Жалование прочих трехбунчужных пашей составляло 30 руб. в месяц (1 руб. в сутки).

Таблица 11

Оклады жалования российских и пленных турецких генералов во второй половине XVIII — первой половине XIX вв. (в пересчете на месяц)[129]

2.2. Несмотря на то, что в 1768–1774 гг. и 1787–1791 гг. объемы финансирования османского и российского генералитета существенно различались, и далеко не в пользу первого, по нашим оценкам размер жалования паши обеспечивал ему относительно высокий уровень жизни, что прямо или косвенно подтверждается следующим:

— как видно из данных Таблицы 12, командир русского пехотного полка, дислоцированного в Петербурге, получал оклад вдвое меньший, нежели пленный сераскир, и практически такой же, как и остальные паши (хотя степень напряженности труда названных лиц была, конечно же, совершенно несопоставима);

— если при паше находился гарем, то «доход» его многократно возрастал, поскольку женам и детям генерала назначался тот же оклад, что и ему самому (в силу действия общего правила: «Жене платить как мужу, а ребенку, как отцу»[130]);

— применительно ко второй половине XVIII столетия нам неизвестно ни одного факта, когда пленный военачальник искал бы возможность получить заем либо направлял российским властям прошение об увеличении ему денежного довольствия (хотя в иное время такие прошения от них эпизодически поступали).

Таблица 12

Оклад жалования российского офицера, проходящего службу в пехотном полку Санкт-Петербургского гарнизона во второй половине XVIII столетия[131]

2.3. В период Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. (Раздел III Таблицы 11) минимальные месячные оклады жалования османских генералов выросли в 2 — 4 раза и достигли 120 руб. у трехбунчужного и 60 руб. у двухбунчужного пашей[132].

3. Кроме того, отдельным военачальникам русские впервые стали назначать повышенное денежное содержание (см. Таблицу 13 и Примечания к ней). Поскольку последний факт заслуживает особого внимания, отметим следующее:

1) В 1806–1812 гг. повышенный оклад получал каждый третий пленный генерал, или 6 чел. из 18 чел. (без учета умершего от ран Махмуд-паши [33]).

2) Размер денежного довольствия некоторых пленников достигал 1000 руб. в месяц, т. е. чуть ли не вдвое превосходил оклад российского фельдмаршала!

3) Удивительно, но дифференцированный подход к денежному содержанию пленных генералов одобрялся значительной частью российской военно-политической элиты. Это видно, например, из переписки по поводу назначения жалования пашам: Гассану [25] и Таиру [26]. Так, по мнению Новороссийского генерал-губернатора Э. О. Ришелье: «справедливость требует, дабы люди сии (Гассан-паша и Таир-паша — В.П.), как добровольно нам отдавшиеся, призрены были от правительства сколько можно лучше». Данную мысль так или иначе поддержали и Военный министр, и Министр внутренних дел, и Военный губернатор Севастополя и Николаева, и ряд иных высокопоставленных лиц. Александр I, со своей стороны, считал, что обоим пашам должно быть определено «достаточное содержание в сравнении того, что прежде получали они в своих местах». (Небезынтересно отметить, что в ходе обсуждения данного вопроса русские даже пытались выяснить у Гассан-паши… какой оклад он сам бы хотел себе назначить! Однако, то ли деньги уже не особенно занимали мысли престарелого сераскира, то ли по какой-то иной причине, но ответил он с истинно солдатской скромностью: «доволен буду тем, что государь пожалует»)[133].

4) Анализ данных Таблицы 13 и, в первую очередь, ее гр. 4 и Примечаний к ней, приводит нас к выводу, что повышенный оклад жалования турецких генералов выполнял статусную функцию, а его назначение, при всем внешнем разнообразии мотивов, детерминировалось двумя главными причинами:

— желанием Петербурга оказать позитивное воздействие на общественное мнение в Турции и, тем самым, создать условия для ускорения начала мирных переговоров и успешного развития после военных двухсторонних отношений;

— очевидным стремлением российского военно-политического руководства к дифференциации окладов пленников на основе принципов гуманизма и справедливости.

Таблица 13

Пленные военачальники, получавшие повышенные оклады жалования в период Русско-турецкой войны 1806–1812 гг.[134]

Примечания: 1. Одновременно с сераскиром Гассан-пашой [25], оклад в сумме 1 000 руб. в месяц получала некая «вдова трехбунчужного паши», — предположительно, супруга коменданта Бендер, умершего еще до занятия русскими крепости.

2. С марта по декабрь 1809 г. жалование Рамиз-паши [28] составляло 270 руб. в мес.; с января 1810 г. до убытия из России паша получал 1000 руб. в мес.

2.4. Период Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. (Раздел IV Таблицы 11) во многом примечателен тем, что размеры денежного довольствия пленным генералам Николай I часто устанавливал лично. И хотя соображения, которыми он при этом руководствовался, остаются не до конца ясны, объективным итогом деятельности государя стал более чем четырехкратный рост (!) минимального размера жалования пашей, при заметном ограничении его верхних пределов. Впрочем, несмотря на все ограничения, оклады пленников оказались сопоставимы с окладами высших представителей российского генералитета — фельдмаршала и генерала от инфантерии (в среднем, денежное довольствие трехбунчужного паши составило 535 руб., а двухбунчужного — 315 руб. в месяц).

Продолжая политику своего предшественника, Николай I сохранил и повышенный оклад жалования. Правда, применил он его лишь единожды, в октябре 1828 г., повелев, «во всемилостивейшем внимании к услугам, оказанным Юсуф-пашой при сдаче крепости Варны, на содержание его со свитою <…>, отпускать из Государственного казначейства в распоряжение Министерства иностранных дел по 5 тысяч рублей каждомесячно, начав с 1 числа ноября сего года [1828 г. — В.П.]»[135].

В свете изложенного откровенно парадоксальным выглядит то, что по смыслу § 44 «Положения о пленных» 1829 г., утвержденного тем же Николаем I, месячный оклад двухбунчужного паши составлял… 30 руб. (или 1 руб. в сутки), т. е. оказался вдвое ниже, чем даже в 1806–1812 гг. (?!) Впрочем, это не единственная странность названного закона, который, как принято в таких случаях говорить, «еще ждет своего исследователя». Мы же ограничимся лишь констатацией того факта, что приведенная норма не имела ничего общего с действительностью. Да и не могла иметь, поскольку само Положение было утверждено императором 9 июля 1829 г., разослано по назначению 29 июля, а к исполнителям поступило явно накануне заключения мирного договора с Турцией (2 сентября). Более того, очень похоже, что Николай I утвердил «Положение», не слишком-то вникая в его содержание, поскольку уже 3 августа 1829 г. он установил двухбунчужному Бендерли Халил-паше [51] жалование в размере 300 руб. в месяц, а 10 сентября предписал главе военного ведомства впредь платить двухбунчужным пашам ежемесячно по 1000 пиастров (т. е. по 380 руб, — В.П.), а трехбунчужным — по 1500 пиастров (т. е., по 570 руб. — В.П.), «если не будет сделано от Главнокомандующего армией по особо уважительным причинам представления о производстве кому-либо из взятых в плен пашей другого высшего оклада»[136].

III. К третьему этапу мы относим периоды Крымской войны 1853–1856 гг., Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и Первой мировой войны 1914–1918 гг. Главнейшая его особенность состояла в том, что в отношении всех видов обеспечения, включая финансовое, османский генералитет формально приравнивался к российскому, причем на уровне базового закона («Положения») о военнопленных.

Если говорить детальнее, то, как это видно из данных Таблицы 14, на рассматриваемом этапе османские генералы, как и российские, получали не только «оклады жалования», но и «квартирные оклады», из которых производились одинаковые предусмотренные законом вычеты. (Хотя обоснованность вычета из жалования турок 6 % в эмеритальную кассу, т. е. на… свое будущее пенсионное обеспечение, не может не вызывать определенных сомнений).

Вместе с тем, легко заметить, что абсолютное равенство окладов генералитета обеих сторон имело место лишь в годы Крымской войны!!! Мы особо подчеркиваем данный факт, расценивая его не только как закономерное продолжение той политики в отношении военнопленных, которую Николай I начал проводить еще в 1828–1829 гг., но и как наглядное проявление лучших личностных качеств названного императора.

Что же касается периодов вооруженных конфликтов 1877–1878 гг. и 1914–1918 гг., то здесь о равенстве можно говорить лишь с некоторой натяжкой, поскольку, сводя расходы казны к минимуму, Петербург установил для всех генералов противника единый размер жалования и «квартирных», соответствующий жалованию и ½ квартирного оклада русского генерал-майора (стр. 1, 3–4, 7–8 и 11–12 Таблицы 14).

В то же время было бы несправедливым не отдать должное и Александру II, который, руководствуясь требованиями § 54 «Положения о военнопленных» 1877 г., вполне мог приравнять денежное довольствие маршала Осман-паши [90] к довольствию генерал-майора. Тем не менее император назначил «плевненскому льву» персональный оклад жалования в размере 2000 руб. в год и «квартирные» в сумме 200 руб. в месяц, чем фактически поставил его в один ряд с российским «генерал-фельдмаршалом». (Судя по тому, что решение это было принято только через четыре недели после взятия Плевны, государю оно далось нелегко, поскольку, с одной стороны, в кампанию 1877 г. Осман-паша фактически поломал всю стратегию русской армии на Балканах, а с другой на тот момент в России не было ни одного «собственного» генерал-фельдмаршала, если, конечно, не считать кн. А. И. Барятинского, который давно уже находился не у дел и жил преимущественно за границей).

Впрочем, особых практических последствий решение Александра II не имело, ибо Осман-паша [90]… отказался получать дарованный государем оклад и жил в плену лишь на те деньги, которые прислал ему султан. (Случай, вероятно, единственный в своем роде)[137].

Таблица 14.

Месячные оклады жалования и квартирные оклады российских и пленных турецких генералов во второй половине XIX — начале XX вв.[138]

Примечания: 1. Оклады жалования приведены «в пересчете на серебро» (результат денежной реформы 1839–1843 гг.) и за установленными вычетами, распространявшимися и на военнопленных: 2,5 % на госпиталь и медикаменты и 6 % в эмеритальную кассу.

2. Фраза «Не определен» означает, что каждому отдельном лицу оклад назначался персонально, «по особому высочайшему повелению».

Завершая краткий обзор вопросов финансового обеспечения пленных генералов, считаем необходимым отметить, что жалование они обычно получали понедельно (иногда раз в 10 дней или помесячно). Деньги мог выдавать городничий, полицмейстер, уездный воинский начальник либо иное уполномоченное лицо. Фактов несвоевременной, а тем более — неполной выдачи денежного довольствия — нами не установлено. В качестве единственного известного нам исключения из этого правила можно назвать разве что вице-адмирала Осман-пашу [61], который, будучи доставленным в Севастополь 20 ноября 1853 г., свое первое жалование получил лишь в феврале 1854 г.

Связано это было с тем, что адмирал оказался в плену в самом начале войны, когда нормативные правовые акты, регламентирующие содержание военнопленных, еще находились на стадиях выработки и согласования. Как следствие, Военное и Морское министерства не сразу смогли разобраться, кто из них и в каком порядке должен выдавать паше деньги, а сам турецкий флотоводец какое-то время вынужден был чуть ли не прятаться от портного, поскольку, «надеясь на высочайше дарованное ему жалование сшил себе в долг платье», т. к. прежнее «пришло во время боя в негодность».

Впрочем, неудобство это с лихвой компенсировали русские моряки-черноморцы, которые окружили своего самого знаменитого синопского пленника таким вниманием и заботой, что в течение нескольких недель издержали на него свыше 680 казенных рублей (т. е. оклад вице-адмирала за 7 месяцев!). Обосновывалось это тем, что «в настоящее время в Севастополе все чрезвычайно вздорожало», тогда как «паша, при его болезненном от раны состоянии, требует особого ухода, приличного званию его». Однако командование флотом пришло к выводу, что «такой огромной цены, никакое правительство не назначает для подобных предметов», и адмирала перевели в условия более скромного содержания. Тем не менее Осман-паша, кажется, не остался в претензии, и даже много месяцев спустя, уже находясь в Москве, неизменно передавал приветы своим многочисленным севастопольским «приятелям и друзьям», начиная с адмирала В. А. Корнилова и заканчивая мичманом В. И. Бутаковым (см. Приложения 5 и 6)[139].

Рассказ о финансовом обеспечении генералов был бы не полон без учета и тех источников «дохода», которые отдельные пленники (правда, очень немногие) имели помимо жалования, а именно:

Отношение Министра внутренних дел Калужскому губернатору от 18 февраля 1856 г. с указанием размера денежного довольствия, установленного бригадному генералу Рахман-паше (ГАКалугО. Ф. 32. Оп. 1. Д. 32. Л. 292.)

1. Регулярные дополнительные выплаты в виде прибавки к окладу. Чаще всего такие выплаты назначались в связи с изменением состава семьи. Так, 1 июня 1810 г. при взятии русскими Разграда в плену оказалась жена двухбунчужного Али-паши [29], который уже год как находился в России. По просьбе последнего, Александр I распорядился отправить женщину в Николаев для совместного проживания с мужем и установил Али-паше ежемесячную надбавку «на семейство» в сумме 60 руб. Еще одним примером может служить случай с сыном двухбунчужного Чатыр-паши [45] — Элим-беем, который в январе 1829 г. пожаловался Новороссийскому и Бессарабскому генерал-губернатору гр. М. С. Воронцову на то, что «производимого ему от казны содержания по 1 руб. медью в сутки недостаточно». Николай I на эту жалобу отреагировал в манере, вполне ему свойственной: «содержание (Элим-бею — В.П.) удвоить, и даже увеличить сие последнее, если по усмотрению генерал-адъютанта гр. Воронцова окажется оное недостаточным»[140].

2. Регулярные дополнительные выплаты в натуральной форме. Выражались они, в основном, в предоставлении генералу бесплатного фуража для его лошадей, что требовало, в общем-то, не таких уж и малых затрат. К примеру, четырем лошадям Пегливан-паши [31] от казны ежемесячно отпускались овес и сено на сумму 150 руб. (при повышенном окладе жалования паши 240 руб. в месяц)[141].

3. Единовременные дополнительные выплаты, в числе которых необходимо, в первую очередь, назвать:

а) Уже упоминаемые «подъемные» пособия. Составляли они, обычно, от 20–30 руб. до 100–300 руб. Однако встречались и более значительные платежи. Например, в апреле 1807 г. по прибытию Бендерского сераскира Гассан-паши [25] в Николаев, ему было выдано 2 000 руб.

б) Выплаты целевого назначения на приобретение разного рода товаров и услуг. Так, в октябре 1811 г. Александр I пожаловал трехбунчужному Пегливан-паше [31] «особую сумму на экипаж» (Забегая вперед, сразу скажем, что паша купил себе на эти деньги карету английского производства[142]).

в) Командировочные для лиц, направляемых пашой с различными поручениями за пределы России. К примеру, в 1738 г. Яхья-паша [1], как минимум, дважды отправлял своих людей с письмами в Стамбул, дабы инициировать начало мирных переговоров, на что российская казна выделила в общей сложности 850 руб. В свою очередь, Юсуф-паше [49] в октябре 1828 г. было выдано около 1800 руб. для откомандирования двух его офицеров «по делам за границу»[143].

4. Эпизодические денежные пособия с родины. Средства эти обычно поступали пленникам от родственников и сослуживцев. Но некоторым, наиболее выдающимся личностям, деньги присылал сам султан. В числе последних можно упомянуть:

— трехбунчужного Ибрагим-пашу [8]: «15 мешков денег» или 4350 руб. серебром в 1771 г.;

— трехбунчужного Гуссейн-пашу [11]: 25 тыс. левков или 14500 руб. серебром в 1790 г.;

— трехбунчужного Пегливан-пашу [31] (размер пособия не установлен) в 1811 г.;

— маршала Осман-пашу [90]: 1000 фунтов стерлингов или 2500 руб. (по другим данным — 1000 турецких лир или 5600 руб.) в 1877 г. и др.

Деньги эти передавались иногда с парламентерами, непосредственно через фронт, иногда — через дипломатов какой-либо нейтральной державы, обычно — Франции. Получателю они вручались под роспись и, как правило, уже в российской валюте[144]. В этой связи небезынтересным выглядит письмо Екатерины Великой князю Г. А. Потемкину от 5 августа 1790 г.: «Пришли, Христа ради, скорее расписку очаковского паши (имеется в виду Гуссейн-паша [11] — В.П.) о получении денег, от турок пересланных к нему, чтоб французы перестали мучить Вице-канцлера о получении им тех денег. Они вздумали, что у нас деньги подобные крадут и удерживают, как у них»[145].

Переходя к вопросам квартирного обеспечения генералов, считаем необходимым сформулировать три предварительных замечания:

1. Данная разновидность обеспечения подразумевала предоставление пашам и лицам, их сопровождающим, помещений, пригодных для постоянного проживания, а также дров, свечей, кухонных, квартирных и постельных принадлежностей (посуда, мебель, емкости для воды, лохани для стирки белья, матрацы и пр.). Сюда же относилось и регулярное обслуживание занимаемых пленниками зданий, как-то: очистка колодцев, дымовых труб, уборных и помойных ям; содержание в чистоте и исправности дворов, прилегающих улиц и тротуаров; сброс снега с крыш и т. п.

2. В исследуемых хронологических рамках все расходы на перечисленные предметы и услуги принимала на себя российская казна.

3. Начиная с середины XIX в., турецким военачальникам давалась возможность нанимать в пунктах интернирования жилье по собственному выбору и оплачивать его из сумм причитающихся им квартирных денег. Однако, если паша не мог или не желал самостоятельно обеспечивать себя жилым помещением, таковое предоставлялось ему на общих условиях, т. е. на условиях, названных выше. Само собой разумеется, что в последнем случае пленник лишался права на получение квартирного оклада.

Подобно финансовому, процесс квартирного обеспечения турок может быть условно дифференцирован на три основных этапа:

I. Первый включает в себя периоды Русско-турецких войн 1735–1739 гг. и 1768–1774 гг., когда османским военачальникам предоставлялись отдельные жилые дома (как правило, с прилегающими к ним флигелями), специально арендованные для этой цели государством у частных лиц.

II. Ко второму этапу мы относим войны России с Турцией конца XVIII — начала XIX вв. (1787–1791 гг., 1806–1812 гг. и 1828–1829 гг.), для которого был наиболее характерен отвод пашам «пристойных и удобных квартир» в казенных зданиях, в т. ч. и казарменного типа.

III. Заключительный этап охватывает периоды Крымской войны 1853–1856 гг., Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и Первой мировой войны 1914–1918 гг., когда генералы проживали, преимущественно, в гостиницах и частных домах на основании договоров найма.

Рассматривая перечисленное подробнее, отметим следующее:

I. Важнейшей особенностью первого этапа мы считаем то, что в процессы обследования, ремонта и меблировки зданий, предназначенных для османских военачальников, оказывались в той или иной степени вовлечены такие органы власти и управления, как Правительствующий Сенат, Кабинет Министров, Коллегия иностранных дел, Главная полицмейстерская канцелярия, аппарат Петербургского обер-коменданта, а также ряд иных учреждений и лиц, включая одного из самых известных российских архитекторов того времени — Джузеппе Трезини (последний руководил… ремонтом печей).

Если говорить детальнее, то о серьезности подхода того же Кабинета Министров к вопросам расквартирования турок красноречиво говорит ряд указов, принятых этим органом в 1737 г. и 1739 г., а точнее — накануне прибытия в столицу Яхья-паши [1] и Колчак-паши [4]. Не прибегая к пространному цитированию названных документов, ограничимся лишь отдельными, наиболее характерными выдержками из них, а именно: «покои осмотреть и определенных для починки имеющихся в том доме ветхостей <…> мастеровых людей побуждать, чтоб те починки в самом скором времени исправлены быть могли»; «все обветшалое починить и переправить и, чего нужного недостает, вновь сделать»; «столы или стулья или ино что по их турецкому обычаю приготовить»; «построить на турецкий манер полки и лавки и обить какими сукнами»; «приготовить дров и прочего, что для той квартиры и особливо в нынешнее зимнее время потребно»; «Обер-коменданту <…> над всеми на том дворе починками и работами прилежное смотрение и старание иметь, чтоб оный всеми починами и убранием <…> в неделю в готовности был, понеже сераскир уже Москву проехал и вскоре сюда ожидается»; «в Правительствующий Сенат определение учинить, чтоб на всякие к тому потребности, по представлениям и требованиям его (Обер-коменданта — В.П.) деньги от Штатс-Конторы немедленно выдаваны были, дабы за тем в починке и приготовлении той квартиры ни малой остановки приключиться не могло» и т. п.[146]

Приведенные выше требования, в целом, характерны практически для всего XVIII в. С той лишь разницей, что со временем русские стали уделять больше внимание не «починкам ветхостей», а сохранению в зданиях тепла, для чего в первоочередном порядке перекладывали печи, ремонтировали окна, обивали полы войлоком и завешивали стены коврами. При этом средств на аренду зданий, их ремонт и меблировку Петербург, похоже, совсем не жалел. «Если нужно домы нанять (для пленных турок — В.П.), то нанимайте, колико нужно, — писала Екатерина Великая Президенту КИД графу Н. И. Панину в сентябре 1771 г. — Сказывают, что и сераскир (Эммин-паша [5] — В.П.) тесно живет. И так прикажите смотреть, чтоб болен от того бы не был».

Не жалели власти денег и на топливо, хотя его расход в занятых османами домах всегда оставался, мягко говоря, значительным, что хорошо видно из данных Таблицы 15. (Возможную версию о масштабных хищениях русскими дров, предназначенных для турок, мы не разделяем. Хотя бы уже потому, что в разное время и в разных городах отмечен приблизительно одинаковый расход топлива. К примеру, в Харькове двухбунчужный паша Скарлат Каллимаки и 20 сопровождающих его лиц «сожгли» в декабре 1811 г. 26 сажень дров (41,6 м³), что вполне сопоставимо с расходом на Бендерского сераскира, при котором состояло до 70 чел. и занимали они, соответственно, помещения примерно втрое или вчетверо большей площади)[147].

Таблица 15

Расход дров на приготовление пищи и отопление помещений, занятых трехбунчужным Эммин-пашой [5] и сопровождающими его лицами (70 чел.) в Санкт-Петербурге в период с 01.09.1773 г. по 31.03.1774 г.[148]

Примечание: Одна дровяная сажень принята за 1,6 м³ сплошной древесины.

В заключение отметим, что в Петербурге для турок обычно арендовались каменные здания, с числом комнат не менее восьми-девяти (не считая помещений в пристройках и флигелях) и преимущественно почему-то на Васильевском острове. Так, Мехмет Эммин-паша [5] жил на его 1-й линии, вблизи современной Университетской набережной. Ранее Яхья-паша [1] и Колчак-паша [4] занимали два дома, находившихся на том месте, где ныне располагается Российская академия художеств[149].

II. Второй этап не выглядит особенно примечательным. Как уже отчасти говорилось выше, османских генералов размещали в казенных зданиях, предпочтительно, «в отдельно построенных», а при отсутствии таковых — в квартирах «по отводу от населения». Например, Гуссейн-паша [11] жил в Харькове во флигеле губернаторского дома; Гассан-паша [25] в Николаеве «в приличном казенном Адмиралтейском доме»; интернированного в Орел Измаил-пашу [32] поселили «со всею удобностью в состоящем при здешних полковых казармах офицерском каменном корпусе»; Рамиз-паша [28] в период его пребывания в столице занимал квартиру в одном из каменных зданий близ Синего моста и т. д.[150]

III. На третьем этапе небольшие частные дома арендовали: бригадный генерал Рахман-паша [66] (г. Калуга), дивизионный генерал Хывзы-паша [83] (г. Новгород), бригадный генерал Али Гасан-паша [73] (г. Орел) и др.

Адиль-паша [91] и Атыф-паша [96] снимали на тогдашней окраине Курска маленький домик с двумя жилыми комнатами. «Внутреннюю обстановку трудно было бы назвать изящной, — отметил корреспондент газеты «Голос», навестивший их в январе 1878 г., — стол, стул, кровать, вот и вся обстановка первой комнаты; на кровати великолепная тигровая шкура; в изголовьях две мутаки (подушки турецкого изделия)».

Приблизительно в таких же условиях в Чите в 1915 г. проживал Ихсан-паша [104] и три сопровождавших его в плену турецких офицера: «Наша новая обитель находилась на улице Хабаровской и, по-видимому, принадлежала какой-то небогатой русской семье, — вспоминал позднее генерал. — Это был очень простой одноэтажный дом с четырьмя комнатами и кухней. Окна двух комнат выходили на улицу, а двух других — во внутренний двор. Из мебели у нас был только один стол и четыре стула. <…>. Нам дали тарелки, вилки, ложки и простые железные кровати, купленные русскими за наш счет. Матрасы на кроватях были набиты соломой»[151].

Однако многие высокопоставленные пленники, напротив, предпочитали жить месяцами в гостиницах и оставались в них даже тогда, когда городские власти предлагали им переселиться в «роскошную квартиру» какого-нибудь доходного дома. Так, в годы Крымской войны в «Гостинице Шевалдышева», считавшейся одной из лучших в Москве, проживали вице-адмирал Осман-паша [61], дивизионный генерал Керим-паша [65] и бригадный генерал Хафиз-паша [70]. В период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. эта практика расширилась, и в числе постояльцев гостиниц можно назвать маршала Осман-пашу [90] (занимал 4 комнаты в гостинице «Бель-Вю» в Харькове), дивизионного генерала Гасан-пашу [74] (гостиница «Петербургская» в Орле), бригадного генерала Тевфик-пашу [92] (гостиница «Англия» в Харькове), бригадных генералов Фаик-пашу [75] и Хайри-пашу [85] (занимали 3 комнаты в «Гостинице Толстопятова» в Орле) и целый ряд других[152].

Завершая краткий обзор данного аспекта исследуемой проблемы, считаем необходимым еще раз подчеркнуть, что приведенная выше периодизация весьма условна, ибо в каждом конкретном случае обстоятельства могли складываться по разному. К примеру, в 1856 г. в Новгороде бригадному генералу Ахмету Тевфик-паше [67] не удалось снять «вольную квартиру», и он жил в здании Штаба гренадерского корпуса. В свою очередь, в Одессе в 1828–1829 гг. Юсуф-паша [49] вместе с гаремом, свитой и прислугой (всего около 100 чел.) размещался не в казенном, а в частном доме, арендованном для него государством за 800 руб. в месяц.

К слову, Юсуф-паша [49] оказался единственным турецким генералом, к которому у домовладельца возникли серьезные претензии, ибо после отъезда турок специально созданная комиссия насчитала на 5645 руб. убытков в виде многочисленных повреждений самого здания, а также поломанной и неизвестно куда исчезнувшей мебели. (Поскольку Юсуф-паша и его люди покинули Россию и без того нажив здесь долгов на 60 тыс. рублей, власти сочли за лучшее возместить причиненный арендодателю ущерб из средств городского бюджета)[153].

Как уже говорилось ранее, продовольственное и вещевое обеспечение пашей в местах интернирования отечественным законодательством фактически не предусматривалось. Однако при очевидном отсутствии у пленников добротной зимней одежды российские власти, конечно же, не оставались равнодушными к этому факту и брали на себя срочное обновление их гардероба. К примеру, в 1789 г. Очаковскому сераскиру Гуссейн-паше [11], «по изустному повелению» Екатерины Великой пошили шубу, а два года спустя для покупки товаров «на одеяние» Батал-паши [19], Мегмет-паши [21] и офицеров, состоящих в их свитах, а также «шитье для них шуб, платьев, челмов и шапок» было потрачено в общей сложности свыше 5 тыс. рублей[154].

Небезынтересным нам видится и то, что с пошивом мундиров «на турецкий манер» российские мастера справлялись, в целом, довольно успешно, а невозможность отыскать отдельные элементы фурнитуры нередко восполняли оригинальными дизайнерскими решениями. Так, в январе 1878 г. в Курске, демонстрируя корреспонденту газеты «Голос» свое только что полученное от портного обмундирование, Адиль-паша [91] и Атыф-паша [96] откровенно «любовались золотым шитьем, сделанным какой-то еврейкой, хвалились добротностью сукна и дешевизной его. Пуговицы на мундирах были с турецким гербом, — заметил корреспондент, — но ряд маленьких пуговок, вдоль рукавов, около девяти на каждом, были с двуглавым орлом!» К последнему факту турки отнеслись с юмором: «Это нам на память, в знак отличия за почетный плен в России!»[155].

К сказанному остается добавить лишь то, что некоторые пленники обзаводились в России не только униформой, но и гражданским платьем, причем, в первоочередном порядке. Например, именно так поступил дивизионный генерал Омер-паша [76], сразу же заявивший, что не намерен ходить в плену одетым по форме, дабы не «представлять из себя нечто вроде обезьяны в клетке, показываемой любопытным ротозеям»[156].

Наконец, что касается медицинского обеспечения пашей, то здесь можно с полной уверенностью утверждать, что османским генералам медики уделяли ничуть не меньше внимания, чем российским. К примеру, раненый маршал Осман-паша [90] вскоре после пленения был осмотрен известным хирургом Н. Н. Пироговым, а раненый вице-адмирал Осман-паша [61] даже после своего выздоровления, в период жизни в Москве (1854–1855 гг.), продолжал находиться под наблюдением другого, не менее известного русского врача — профессора хирургии Московского университета Ф. И. Иноземцева.

Завершая изложение вопросов, связанных с обеспечением турецких военачальников различными видами довольствия, считаем нелишним заметить, что в XVIII столетии суммарный расход на содержание высокопоставленного пленника в российской столице мог составить около 15 тыс. руб. в год[157], из которых примерно % приходилось на жалование как самому паше, так и сопровождающим его лицам (см. Таблицы 16 и 17).

Что касается общих условий пребывания пашей в местах интернирования, то здесь представляется целесообразным выделить следующее:

• По прибытию генерала в Петербург ему обычно назначался новый пристав из числа чиновников МИД, владеющих турецким языком. В иных населенных пунктах эти функции возлагались на городничего, полицмейстера или кого-либо из офицеров местного гарнизона. Кроме того, к паше мог прикомандировываться переводчик, а при необходимости — фельдшер и русский солдат-писарь.

Таблица 16

Совокупные затраты на содержание в Петербурге в течение года трехбунчужного паши со свитой, гаремом и прислугой (вторая половина ХѴШ в.)[158]

Примечание: В гр. 3 указано то число сопровождающих, которое паше было позволено сохранить при себе в Петербурге.

Однако были случаи, когда с высокопоставленным пленником оставались те же самые лица, которые сопровождали его в ходе эвакуации. Чаще всего это происходило, конечно же, по ходатайству самого паши. В итоге некоторые россияне «служили» при пленном генерале годами и, благодаря снисходительному отношению к себе последнего неплохо росли в воинских званиях. Например, сержанты Захар Ростеванов и Федор Кривоносов, прикрепленные к Батал-паше [19] в качестве переводчиков в 1790 г., спустя шесть лет были уже подпоручиками, но, видимо, не считали это пределом и регулярно намекали паше на то, что они «обойдены чином»[159].

• Охрана занятых османами помещений возлагалась на военнослужащих губернской штатной роты или полицию. Нижних чинов для этой цели предписывалось отбирать из числа людей «исправных, надежных и трезвых (Здесь в значении «трезвомыслящих» — В.П.)». Особо подчеркиваем, что вплоть до конца XIX в. охрана никогда не препятствовала паше и сопровождающим его лицам:

— покидать отведенное им жилище и свободно перемещаться в границах города;

— вступать в контакты с любым россиянином и иностранцем (включая дипломатов нейтральных держав) и поддерживать с ним сколь угодно длительные отношения;

— посещать зарубежные дипломатические представительства и т. п.

Впрочем, такими же правами обладали все пленные турки, а не только генералы, что, к слову, несколько озадачивало посещавших Петербург иностранцев[160].

Однако в годы Первой мировой войны режим содержания генералов заметно ужесточился. Как вспоминал Ихсан-паша [104], в домике, в котором он жил, одну комнату постоянно занимала охрана, любые несанкционированные контакты с внешним миром запрещались, а прогулки по городу были возможны лишь дважды в неделю, в течение нескольких часов и только в сопровождении конвоя[161].

• Непосредственный контроль за условиями содержания пашей осуществляли генерал-губернаторы, губернаторы, губернские воинские начальники, а также чиновники, командируемые в регионы Министерством иностранных дел, военным ведомством или МВД «для удостоверения как содержатся пленные турки и не чинится ли им каких-либо притеснений»[162].

• Находясь в местах интернирования, паши вели переписку с корреспондентами на родине, соотечественниками из числа военнопленных, а также с главами российских органов отраслевого управления и Главнокомандующими русскими армиями. Из Турции пленникам, помимо писем и денег, пересылали продукты питания (главным образом — пшеничные сухари), предметы одежды, обувь, головные уборы, книги, молитвенные ковры, табак, курительные принадлежности и т. п. Кроме того, от подчиненных, расквартированных в иных регионах России, военачальники эпизодически получали подарки, как-то: кафтаны, тюрбаны, чалмы, полотенца, платки, шали и пр.

Таблица 17

Структура расходов на содержание Бендерского сераскира Эммин-паши [5] и сопровождающих его лиц (70 чел.) в Санкт-Петербурге в период с 1 по 30 сентября 1773 г.[163]

Ответственность за соблюдение правил переписки в большинстве случаев возлагалась на губернаторов. Причем, к письмам пашей последние относились настолько трепетно, что прилагали немалые усилия к тому, чтобы адресаты не только получили их, но и как можно быстрее… дали на них ответ! (Ярким подтверждением тому может служить письмо Курского вице-губернатора Слободско-Украинскому губернатору от 13 сентября 1812 г., приведенное в Приложении 7). Однако в любом случае письма передавались приставу и проходили цензурирование на общих основаниях. Международная корреспонденция направлялась через почтовые учреждения третьих стран, иногда на судах нейтральных держав, следующих из России в порты Османской империи, а порой и с нарочными непосредственно через фронт.

Первая страница письма капитана 2 ранга Бутакова вице-адмиралу Осман-паше от 20 июня 1854 г.

Письмо написано кириллицей на турецком языке.

(РГА ВМФ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 18. Л. 34.)

Большая часть писем носило семейно-бытовой характер. Например, раненый вице-адмирал Осман-паша [61] вскоре после пленения сообщал сыну, что находится в Севастополе, «немного не здоров», но доктора за ним имеют хороший присмотр. В этом же письме адмирал просил выслать ему, по возможности, две фески, а на случай своей смерти назначал сына «полным хозяином, но с обязанностью иметь присмотр за матерью»[164].

• Находясь в пунктах интернирования, генералы нередко сталкивались с проблемой языкового барьера, решение которой Петербург в XIX в. фактически полностью переложил на губернаторов. Впрочем, последним, как правило, удавалось (пусть даже и не сразу) находить переводчиков среди работающих во вверенном им регионе османских предпринимателей, представителей российского исламского духовенства или русских военнослужащих из числа татар, проходящих службу в гарнизонных частях[165].

• Еще одной проблемой для высокопоставленного пленника могла стать ограниченность его вербальных контактов с соотечественниками. Это особенно актуализировалось в тех случаях, когда русские руководствовались упомянутым выше принципом: «один город — один паша» и тем самым фактически обрекали генерала на общение лишь с его собственным солдатом-денщиком. А поскольку каждодневные диалоги с последним удовлетворяли, конечно же, далеко не всех, многие паши стремились обзавестись компаньонами, близкими им по статусу. Российские власти этому, как правило, не препятствовали. Так, в Новгороде Хывзы-паша [83] проживал в одном домике со своим начальником штаба полковником Изет-беем; интернированному в Калугу Рахман-паше [66] было позволено взять к себе одного из старших офицеров, плененных вместе с ним в Карсе, а при вице-адмирале Осман-паше [61] всегда находились два командира кораблей из состава его уничтоженной в Синопе эскадры: капитан 2 ранга Али Тахир-бей (фрегат «Фазли-Аллах») и капитан-лейтенант Гасан-бей (корвет «Неджми-Фешан»).

Несколько иначе поступил бригадный генерал Мустафа-паша [68]. Когда ему наскучила одинокая жизнь в Твери, он обратился к Александру II и получил высочайшее разрешение выехать в Москву «для свидания» с Керим-пашой [65] и остаться в этом городе до момента своей репатриации[166].

• В заключение не можем не обратить внимания на то, что российские власти старались без особой необходимости «не вмешиваться» в дела пашей или, по крайней мере, минимизировать свое вмешательство. Например, в начале 1812 г. вдова чиновника из свиты Серур Мегмет-паши [35] подала Калужскому губернатору жалобу, в которой обвинила пашу в присвоении ее имущества и принуждению к сожительству с неким Мегмедом Уршидом, который «обходится с ней столь тирански, что неоднократно подвергал жизнь ее опасности». Женщина просила разрешения вернуться на родину «с поданием помощи в проезде, поелику все оставшееся после мужа имение находится у паши Серур Мегмета». Последний, в свою очередь, все отрицал, настаивая на том, что вдова «с помянутым Уршидом по согласию ее венчана <…>, и что он, паша, никакого имения к себе не брал».

Характерно, что ни Калужский губернатор, ни даже Министр полиции решения по жалобе принять не отважились и переслали ее «на благорассмотрение» Комитета Министров. Однако высший правительственный орган Российской империи тоже не стал утруждать себя ни разбирательством, ни «поданием помощи в проезде», а лишь ограничился постановлением о том, что заявительница может «возвратиться в отечество свое, когда она к отправлению своему случай и способы найдет»[167].