Ты похищена пришельцем!

Глава 1 День сурка из слез

Плач начался ровно в два ночи. Пронзительный, требовательный, будто кто-то вкручивал отвертку прямо в висок. Варя даже не открывала глаз. Рука, жившая отдельной жизнью, уже тянулась к люльке. Другая рука нащупывала пустышку на тумбочке. Она промахнулась, смахнула на пол книгу по грудному вскармливанию, нашла наконец холодный силикон.

— Тихо, тихо, солнышко, — прошептала она хриплым голосом, втыкая пустышку в рот Сашеньки. Плач сменился чавканьем, потом хлюпающим всхлипом.

Варя приподнялась на локте. В щель между шторами пробивался тусклый свет уличного фонаря. Он выхватывал из темноты контур комода, гору сложенного, но не убранного детского белья, и ее собственное отражение в зеркале шкафа: бледное, с запавшими глазами и птичьим гнездом волос на голове. Два месяца. Всего два месяца. А ощущение, будто эта ночь длится вечность, и конца ей не будет.

Она встала, взяла сына на руки. Он был теплым, живым комочком, пахнущим молоком и детским кремом. Его крошечные пальцы вцепились в халат.

— Мама здесь, — сказала Варя, качая его. — Мама здесь.

Фраза звучала как заклинание. И как обман. Потому что «здесь» — это не место, где она хотела быть.

Но она, как и все прошлые дни, дожила до утра. А там и следующее утро скоро.

На кухне пахло вчерашней жареной картошкой и чем-то прокисшим. Варя одной рукой держала Сашу, другой пыталась включить чайник, не уронив пачку чая. Со стола на нее смотрели три немытые тарелки, чашка с коричневым ободком и кастрюля с пригоревшим молочным супом. Галина Петровна говорила: «Помою завтра утром, не лезь, ты и так замученная». Но «завтра утром» превращалось в «после обеда», а потом звучало: «Ой, Варенька, ты бы хоть посуду помыла, пока я с внучком гуляю. У меня спина болит».

Саша заворочался. Варя прижала его к плечу, начала ходить по узкой кухне туда-обратно. Шаг. Разворот. Шаг. Разворот. Спина ныла знакомой, въевшейся в кости усталостью.

— Ну что ты, а? — шептала она, и в ее голосе прорвалась слезливая мольба. — Ну что ты от меня хочешь? Я все уже отдала. Все.

Дверь на кухню скрипнула. Варя вздрогнула, инстинктивно выпрямилась.

— Опять не ворчит? — Галина Петровна стояла в дверях, закутанная в клетчатый халат. Ее волосы, уложенные на ночь в бигуди, с утра торчали гроздьями. — Ты его, наверное, опять перекормила. Или животик болит. Я же говорила, укропную водичку давать.

— Давала, — тихо сказала Варя, продолжая качать сына.

— Значит, мало. Или неправильно. Давай-ка его сюда.

Галина Петровна протянула руки. Варя на миг замерла, инстинктивно прижала Сашу к себе. Отдать — означало признать, что она не справляется. Не отдать — вызвать новую волну комментариев.

— Я бы сама…

— Отдай, отдай, не упрямься. Я ж помочь хочу!

Ребенка забрали из ее рук. Варя почувствовала внезапную, физическую пустоту. Руки сами потянулись вперед.

— Видишь, как у меня сразу затихает? — торжествующе произнесла Галина Петровна, укладывая Сашу на свое плечо. — У него просто мама нервная. Он все чувствует.

Удар был точным и привычным. Варя отвернулась, взялась за чайник. Руки дрожали.

— Игорю-то хоть бы завтрак приготовила нормальный, а не как вчера яичницу до углей спалила. Мужчине силы нужны, он один семью кормит, — голос свекрови лился, как густой, удушливый сироп.

— Я приготовлю, — выдавила Варя.

— То-то же. И посуду, кстати, помой. А то запах стоит. В доме младенец, а у тебя антисанитария.

Галина Петровна удалилась в гостиную, качая на руках ребенка, который уже затих. Варя осталась одна среди грязной посуды и своего поражения.

Утро прошло. А затем в суете и день.

Игорь пришел с работы в семь. Лицо у него было серое, усталое. Он бросил портфель на стул в прихожей, прошел на кухню, не глядя на Вари, которая пыталась снять с него куртку.

— Есть что?

— Щи и котлеты. Сейчас подогрею.

Он кивком, уткнулся в телефон. Варя суетилась у плиты. Саша наконец спал в своей комнате, и эта тишина была хрупкой, ненадежной, как тонкий лед.

— Как день? — спросила она, ставя перед ним тарелку.

— Нормально. — Он ел быстро, жадно, не поднимая глаз от экрана. — Тут счет пришел за коммуналку. За отопление дикие цифры. Ты окна не забывай закрывать, тепло на улицу выпускаем.

— Я закрываю.

— А то. Мама говорит, ты сегодня опять весь день в халате проходила. Можно же и приодеться. Ходишь как чучело.

Варя посмотрела на свой поношенный, в пятнах от детской еды, халат. Прикусила губу.

— С Сашей некогда…

— Всегда некогда. Все кому-то должны, все кому-то что-то обязаны, — пробурчал он, доедая котлету. Встал, отнес тарелку к раковине и поставил ее сверху на ту самую гору немытой посуды. — Мама говорила, ты опять весь день проныла. Ребенка заставляешь нервничать. У меня на работе своих проблем хватает, прихожу домой, а тут сопли.

— Я не ныла, — тихо, но четко сказала Варя. — Ребенок плакал. У него, может, животик.

— У всех детей животик. Не надо из него инвалида делать. И приберись тут. Как в свинарнике.

Он развернулся, чтобы уйти. И тут Варя увидела это. На чистом, только что протертом ею полу, возле стола — четкие, мокрые следы от чайной кружки. Рядом крошки. Знакомая, аккуратная картина. Галина Петровна. Она делала это нарочно. Она всегда делала это нарочно.

— Игорь, — голос Вари задрожал. — Посмотри на пол.

Он обернулся, нахмурился.

— Что?

— Это не я. Это твоя мама. Она опять специально навела беспорядок, чтобы ты подумал…

— Варя, хватит! — Он резко повысил голос. — Хватит уже на маму взваливать! Она тут из кожи вон лезет, тебе помогает, а ты только и умеешь, что ныть да жаловаться! Может, хватит? Может, ты уже возьмешь себя в руки? Мать ты, в конце концов, или нет⁈

Каждое слово било точно в цель, в самое незащищенное место. Варя отшатнулась, словно от удара.

— Я стараюсь… — из ее горла вырвался сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рыданием.

— Стараешься? — Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что у Вари потемнело в глазах. — Да видно твои старания. Ничего не можешь нормально. Ни ребенка успокоить, ни мужа накормить, ни в доме порядок навести. Не знаю, о чем я думал, когда предлагал тебе стать моей женой.

Он вышел, хлопнув дверью. Варя осталась стоять посреди кухни, в кольце грязной посуды и чужой ненависти. Слезы текли по ее лицу горячими, солеными ручьями, но она даже не пыталась их смахнуть. Что толку?

Она услышала тихий смешок из гостиной. Галина Петровна. Она все слышала.

Варя выбежала из кухни, ворвалась в детскую, где в синеватом свете ночника спал Саша. Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Тихие рыдания превратились в судорожные всхлипы. Она зарылась лицом в колени, пытаясь заглушить звук, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не увидел, как она разваливается.

«Помогите, — шептали ее губы в скомканную ткань халата. — Кто-нибудь, помогите. Я не могу. Я больше не могу».

Она плакала о несбывшихся мечтах. О золотых горах, которые Игорь когда-то обещал (в итоге они жили с его мамой), о семейном счастье, которое оказалось игрой в одни ворота. О себе, которую она потеряла где-то между сменой подгузников и выслушиванием претензий.

Она плакала до тех пор, пока не почувствовала, что внутри все опустело. Осталась только скорлупа, тонкая и хрупкая. И тишина. Глубокая, звенящая тишина.

И тогда ее разорвал оглушительный, вселенский «БАХ».

Дом содрогнулся. Задребезжали стекла в окнах. Со стены в прихожей с грохотом упала картина. И на секунду, короткую, бесконечную секунду, воцарилась абсолютная тишина.

А потом началось.