Ты похищена пришельцем!

Глава 12 Тени прошлого

Рай оказался не безупречным. В его идеальной тишине иногда просыпались призраки. Они приходили не снаружи (корабль надежно скрывал их от всего мира), а изнутри, из глубин ее собственной памяти, из трещин в ее душе, которые даже волшебные прикосновения Арриона не могли залатать за один раз.

Это началось через несколько дней после того танца. Варя спала. Сон был глубоким, спокойным, пока вдруг не превратился в кошмар.

Она снова была в своей старой квартире. Но не так, как прежде. Все было преувеличенно угрожающим. Потолок давил, стены смыкались. На кухне, у раковины, с горой немытой посуды, стояла Галина Петровна. Но ее лицо было искажено до неузнаваемости, рот растянут в беззвучном крике, а пальцы, длинные и костлявые, сжимали поварешку, как оружие. Игорь сидел за столом, но не смотрел в телефон. Он смотрел прямо на нее, и его глаза были пустыми, черными, как угольки. Он повторял одно и то же, монотонно, как заевшая пластинка: «Ты никуда не годишься. Ты никуда не годишься».

А Саши не было. Варя металась по квартире, вскрывая двери, заглядывая под кровать, в шкаф. Он исчез. Они забрали его. Или она сама его потеряла. Паника, липкая и удушающая, сжимала горло. Она побежала в прихожую, к выходу, но дверь была завалена той самой горой немытой посуды, которая теперь казалась горой черепов. Она пыталась разгребать ее руками, но посуда билась, резала ладони, и Галина Петровна за ее спиной смеялась высоким, визгливым смехом.

Варя проснулась с тихим, захлебывающимся криком. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В комнате стоял мягкий, утренний свет (корабль имитировал цикл дня и ночи для ее комфорта). Рядом, на своем ложе, мирно посапывал Саша. Аррион спал на своем месте: на другом конце комнаты, на похожем ложе, всегда давая ей пространство.

Он проснулся мгновенно, как будто и не спал. Поднялся и был рядом с ней за два шага.

— Варя? — его голос был низким, спокойным, якорем в бушующем море ее страха.

Она не могла говорить. Только тряслась, обхватив себя руками. Слезы текли по щекам сами собой, горячие и горькие.

Он не стал спрашивать. Он сел рядом, обнял ее, прижал к себе. Он был твердым и теплым, как скала. Он молчал, просто держал ее, пока буря паники и ужаса не стала понемногу отступать, оставляя после себя дрожь и чувство опустошенной слабости.

— Мне приснилось, — наконец выдохнула она, уткнувшись лицом в его грудь. — Они забрали Сашу. Или я его потеряла.

— Он здесь, — тихо сказал Аррион, гладя ее по волосам. — Он в безопасности. Посмотри.

Она подняла голову, посмотрела на спящего сына. Его грудь ровно поднималась и опускалась. Реальность начала возвращаться, вытесняя кошмар. Но тень осталась.

— Иногда мне кажется, что я не заслужила всего этого, — прошептала она, глядя на золотистый свет, льющийся со «стены-окна». — Что я сбежала. Как трусиха. Бросила все.

— Ты не бросила. Ты спасла себя, чтобы спасти его. — Он кивнул в сторону Саши. — Ты выбрала жизнь. А не тюрьму.

— Но что, если я ошиблась? — голос ее дрогнул. Это был ее самый глубокий страх, вырвавшийся наружу. Страх, что вся эта сказка — лишь побег сумасшедшей, и однажды она очнется в палате психбольницы, а Саша будет в детском доме. — Что, если я сломалась, и все это галлюцинация?

Аррион отстранился, взял ее лицо в свои ладони, заставил посмотреть на себя. Его золотые глаза были серьезны.

— Я реальность, Варя. Это, — он обвел рукой комнату, — реальность. Его смех — реальность. Боль в твоей спине, которую я разминал вчера — реальность. Кошмары — это тень прошлого. Она сильна, потому что ты долго жила в ней. Но она не имеет власти над твоим настоящим. Не здесь.

Он говорил с такой непоколебимой уверенностью, что ее страхи немного отступили, устыдившись. Но они не исчезли. Они затаились.

Следующий приступ настиг ее днем. Саша, обычно спокойный, капризничал, отказывался от еды, плакал без видимой причины. Логика подсказывала: режутся зубки, или животик. Но паника, знакомая и цепкая, шептала: «Ты плохая мать. Даже здесь, в идеальных условиях, ты не можешь с ним справиться. Он чувствует твою неуверенность. Ты все портишь».

Она ходила с ним по комнате, качала, пела дрожащим голосом, чувствуя, как нарастает отчаяние. Аррион наблюдал с другого конца комнаты, не вмешиваясь. Он давал ей пространство, но его присутствие было ощутимым, как всегда.

И когда Варя уже была готова разрыдаться вместе с сыном, он мягко сказал:

— Дай его мне.

Она, заливаясь слезами, передала ему Сашу. Аррион взял ребенка, прижал к плечу, начал медленно раскачиваться. Он что-то напевал. Набор низких, вибрирующих звуков, похожих на мурлыканье большой кошки. Саша затих почти мгновенно, его глазки стали тяжелыми.

— Видишь? — тихо сказал Аррион, глядя на нее поверх головы ребенка. — Это не ты. Это его тело растет, меняется, и ему неприятно. И мои вибрации помогают ему синхронизироваться, успокоиться. Это не твой провал. Это просто жизнь.

Он подошел и снова передал ей уже засыпающего Сашу. — Ты — его мать. Твое сердцебиение, твой запах — для него лучший якорь. Но даже у якоря есть предел. Иногда нужна помощь. И это нормально.

Варя стояла, держа сына, и слушала. Его слова не были пустым утешением. Они были объяснением. Признанием ее усилий и одновременно снятием с нее непосильной ноши всемогущества. Она не обязана была всегда и все знать, всегда и все уметь. Она могла просить о помощи. И ее больше за это не засмеют, не унизят.

Постепенно, день за днем, тени прошлого стали бледнеть. Они не исчезли совсем — раны души заживали долго. Но они больше не правили ею. Каждый раз, когда накатывал страх, она смотрела на Арриона. На его спокойное лицо. На его руки, которые могли быть невероятно сильными и бесконечно нежными. Она слушала смех Саши, который здесь звучал чаще, чем плач. Она касалась стен Дома, чувствуя их живой, теплый пульс.

И однажды, когда они сидели в обсерватории, а Саша ползал у них под ногами, пытаясь поймать ползающие по полу световые зайчики (еще одна «игрушка» от корабля), Варя сделала глубокий вдох и сказала то, чего боялась больше всего:

— Я боюсь, что недостойна такой любви.

Аррион обернулся к ней. Его лицо выразило легкое удивление.

— Любви? — переспросил он.

— Да. Всего этого. Твоего внимания. Этого Дома. Того, что ты для меня делаешь.

Он помолчал, глядя на Сашу, который с торжеством поймал-таки световой шар и заливисто рассмеялся.

— Ты думаешь, любовь — это награда? — спросил он наконец. — Приз за безупречность?

Варя растерялась:

— Ну в какой-то мере, да. Ее нужно заслужить.

— Нет, — сказал он твердо. — Любовь — это не награда. Это столкновение двух сущностей, которые находят друг в друге отклик. Ты не должна быть совершенной. Я тоже не совершенен. Я могу быть чересчур терпеливым. Иногда я слишком погружен в созерцание вселенной и могу пропустить что-то важное здесь и сейчас. Видишь?

Он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли снисхождения. Было лишь принятие их общей, человеческой (и не совсем человеческой) неидеальности.

— Я не люблю тебя «за» что-то, Варя. Я люблю тебя «несмотря ни на что». Со всеми твоими страхами, шрамами, сомнениями. Потому что они — часть тебя. Часть той целой, живой, дышащей души, чей зов я услышал сквозь световые годы. И ради которой готов был ждать еще столько же. — Он взял ее руку, прижал к своей груди, где под комбинезоном билось его сердце. — Ты не должна ничего заслуживать. Ты уже есть. И для меня этого более чем достаточно.

Варя смотрела на него, и в этот момент все окончательно встало на свои места. Окончательно щелкнуло. Не в голове. В той самой душе, о которой он говорил.

Она не знала, достойна она или нет. Это было неважно. Он выбрал ее. А она выбрала его. И этот выбор, добровольный, осознанный, продиктованный зовом сердца, и был той самой основой, на которой все держалось.