Ты похищена пришельцем!

Глава 6 Сон, пахнущий звездами

Давление не ослабевало. Оно кристаллизовалось, превратившись в плотную, невидимую скорлупу вокруг Вари. Игорь и Галина Петровна больше не кричали. Они разговаривали «о ней», но не «с ней». Их диалоги были похожи на сводки с фронта, который она сама и представляла.

«Она сегодня опять тарелку разбила. Руки дрожат, наверное».

«Сашке, кажется, животик. Она опять что-то не то съела, наверное, через молоко передалось».

«К неврологу записалась на послезавтра. Ты сходи с ней, а то она одна никуда».

Варя научилась не отвечать. Она превратилась в молчаливый механизм: подъем, пеленки, еда, уборка (теперь Галина Петровна следила за каждой пылинкой, чтобы было к чему придраться), снова пеленки, ужин Игорю, который он ел, уткнувшись в телефон, не поднимая глаз. Она стала призраком в собственном доме. Ее физическое присутствие терпели, потому что кто-то должен был делать эту работу. Ее внутренний мир со всеми вопросами, страхами и той одной ослепительной тайной был объявлен зоной, не подлежащей обсуждению. «Нервы». Диагноз был поставлен, ярлык приклеен. Теперь с нее было спросу как с больной.

И от этого одиночество было еще глубже. Ее гложила не только тоска по тому, что, возможно, было галлюцинацией, но и ясное, холодное понимание: в мире, который она считала своим, ей не верили. Ее опыт не имел цены. Ее слова — веса.

К вечеру второго дня она валилась с ног. Усталость была костной, пронизывающей каждый мускул. Саша, казалось, чувствовал ее состояние и капризничал больше обычного, отказываясь от груди, заходясь в крике, который звенел в висках, как сигнал тревоги. Галина Петровна смотрела на это с немым укором: «Вот до чего себя довела».

Когда Игорь, хмурый после рабочего дня, удалился в зал смотреть телевизор, а свекровь ушла «прилечь» (оставив на столе недоеденную тарелку с печеньем и крошки), Варя укачала Сашу. Его тяжелые, влажные ресницы наконец сомкнулись. Она положила его в люльку, долго стояла над ним, глядя, как поднимается и опускается его крошечная грудь. Любовь и отчаяние боролись в ней, создавая невыносимую тяжесть в груди.

Она доплелась до своей кровати и рухнула на нее, не снимая запачканного халата. Сознание начало уплывать сразу, как будто мозг, не выдержав больше реальности, отчаянно тянулся к любому виду отдыха, даже к сновидениям.

И сны пришли. Они сложились в картину. Ясную, яркую, чувственную.

Она была на планете. Той самой, с водопадом, что Аррион показывал.

Воздух густой, сладкий, напоенный запахом незнакомых цветов и влажного мха. Под ногами мягкая, упругая трава, отливающая перламутром. Неподалеку, из-за скалы, покрытой фиолетовым лишайником, в озеро низвергался поток хрустальной воды. Звук был мелодичный мелодичный, низкий гул, наполняющий пространство.

Она стояла босиком, и трава щекотала ей ступни. Она была в чем-то легком, струящемся, цвета лунного света. Ткань ласкала кожу, и Варя с удивлением осознала, что ее тело под тканью другое. Не обвисшее после родов, не ноющее от усталости. Оно сильное, гибкое, цветущее.

И здесь был Аррион.

Аррион вышел из-за скалы, и его не нужно звать. Он просто есть, как часть этого пейзажа. На нем простые штаны из темной ткани, торс обнажен. Свет двух солнц — одного золотого, другого сиреневого — играл на рельефе его мышц, на гладкой коже.

Он не говорил. Он смотрел. И в его взгляде было обещание.

Варя сделала шаг навстречу. И еще один. Страха нет. Есть только ожидание, жаркое и сладкое, разливающееся по жилам.

Он встретил ее у кромки воды. Его руки опустились на ее плечи, заскользили вниз, по рукам. Прикосновения легкие, исследующие. Большие, теплые ладони остановились на ее талии, пальцы вдавливались в ткань, ощущая форму под ней. Она вздохнула и запрокинула голову, и ее шея оказалась открытой для его губ.

Он поцеловал ее там, где пульсирует жилка. Нежно. Потом ниже, у ключицы. Каждый поцелуй — благоговейное изучение. Его губы двигались медленно, будто читая по ее коже историю всей ее боли, всего ее одиночества, и стирая ее.

Он опустился на колени перед ней. Его руки обняли ее бедра, лицо прижалось к ее животу, сквозь тонкую ткань. Дыхание горячее, влажное. Варя вскрикнула от неожиданности и наслаждения, ее пальцы впились в его густые, мягкие волосы.

— Я слышал, как ты звала, — сказал он, и его голос звучал прямо у ее кожи, заставляя ее содрогнуться. — Даже сквозь сон.

Потом он поднялся, и его губы снова нашли ее губы. Этот поцелуй уже не нежный. Он глубокий, властный, требующий. В нем вся та тоска, что копилась в ней месяцами. Она ответила ему с такой же яростью, вцепившись в его плечи, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его возбуждение отвечает на ее готовность.

Он аккуратно снял с нее платье. Оно упало на перламутровую траву беззвучно. Холодный воздух касался ее кожи, но Аррион повел ее к самой кромке воды, где пар от водопада создавал теплую, влажную завесу.

Он уложил ее на мягкий, теплый камень, покрытый мхом. Его тело накрыло ее. Оно было тяжелым, желанным. Его руки, его губы, его язык — все двигалось с единственной целью: дать ей наслаждение. Он находил каждую напряженную точку, каждый зажим — в плечах, в пояснице, в бедрах — и растворял их теплом своих прикосновений. Он не торопился. Он знал, что время здесь принадлежало им.

И когда она уже была готова, вся дрожа от нетерпения, когда ее тело кричало о потребности быть заполненным, он вошел в нее. Медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, к новому ощущению полноты, которое не имело ничего общего с ее прошлым опытом.

Каждое движение — это слово на забытом языке тела. Каждый вздох, словно обещание чего-то большего. Он смотрел ей в глаза, и в его золотых глубинах она видел отражение не себя-измученной, а себя-сияющей, себя-желанной, себя-настоящей.

Волны наслаждения накатывали постепенно, поднимаясь из самой глубины, разливаясь теплом по всему телу, смывая последние остатки страха и стыда. Она закричала, но крик утониул в грохоте водопада. Вслед за ней его тело напряглось в последнем, мощном толчке, его имя сровалось с ее губ.

Варя проснулась от собственного тихого стона. Сердце бешено колотилось, кожа горела, между ног пульсировало эхо наслаждения. В комнате было темно. Рядом храпел Игорь, отвернувшись к стене.

Она лежала неподвижно, пытаясь вдохнуть воздух реального мира, который казался плоским, безвкусным после того густого, сладкого воздуха сна. Стыд накатил сразу, горячий и липкий. Она, жена и мать, только что пережила во сне страстную близость с… с пришельцем. С вымышленным персонажем. С галлюцинацией.

Но тело ее не слушало голоса стыда. Оно все еще помнило каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Оно тосковало по этому ощущению. По той легкости, силе, жизни, которую она в том сне ощущала.

Она осторожно прикоснулась пальцами к своим губам. Они казались обожженными. «Даже сквозь сон», — вспомнила она его слова из сновидения. Было ли это просто игрой подсознания? Или…?

Из детской донесся кряхтящий звук: Саша начинал ворочаться. Реальность, грубая и требовательная, звала ее обратно. Сон таял, как роса на солнце, оставляя после себя неясное, болезненное воспоминание и странную, щемящую пустоту в груди.

Варя встала, поправила халат и пошла к сыну. Ее ноги были ватными, в голове гудело. Она взяла его на руки, прижала к груди, и знакомый запах детской головки немного успокоил бурю внутри.

Но что-то изменилось. Граница между сном и явью, между вымыслом и реальностью, стала зыбкой. И в этой зыбкости теплилась опасная, запретная надежда.

А на кухне, на полу, возле мусорного ведра, лежал один-единственный, странный предмет, который никто не заметил: крошечный, высохший лепесток неземного синего цветка, свернувшийся в трубочку. Его принес на подошве ее резиновый тапочек, который она так и не нашла. И который теперь лежал в углу прихожей, забытый всеми.