Ты похищена пришельцем!

Глава 11 Язык прикосновений

Доверие росло, как нежный росток, пробивающийся сквозь асфальт. Но между доверием и близостью лежала пропасть, вымощенная старыми страхами и новыми, странными барьерами. Варя все еще чувствовала себя гостьей в этом идеальном мире. Все еще ловила себя на мысли: «Сейчас проснусь». А еще ее тело (ее земное, уставшее, изменившееся после родов тело) было для нее источником тихого стыда.

Она видела, как смотрит на нее Аррион. Его взгляд был теплым, полным восхищения, но не плотского голода. Он, казалось, видел сквозь кожу, сквозь усталость, прямо в сердцевину ее существа. И это было одновременно пьяняще и пугающе. Как можно быть желанной, не чувствуя на себе оценивающего взгляда? Она привыкла, что Игорь смотрел на нее либо с претензией, либо с привычным безразличием.

Разрыв между ее внутренним состоянием и внешней реальностью проявлялся в физических зажимах. Спина, шея, плечи — все было скованно многомесячным напряжением от ношения ребенка, неудобной позы во время кормления, постоянной готовности к крику или упреку. Иногда, когда она брала Сашу на руки, по ее лицу прокатывалась гримаса боли.

Аррион заметил это. Он ничего не сказал, но однажды, когда они сидели в саду под куполом, а Саша спал в своей убаюкивающей нише, он мягко попросил:

— Позволь мне помочь.

— С чем? — насторожилась Варя.

— С тем, что болит.

Она хотела отказаться. Сказать, что все в порядке. Но честность, к которой он ее приучал с первого дня, взяла верх. Она кивнула, не глядя на него.

— Ляг здесь, — он указал на мягкий, теплый покров из мха.

Сердце заколотилось. Варя легла на живот, уткнувшись лицом в скрещенные руки. Она ждала неумелых похлопываний, грубого разминания. Так ее массировал Игорь, когда она жаловалась. Пару неловких движений, а потом: «Ну все, хватит ныть».

Прикосновения Арриона оказались иными.

Сначала его ладони легли ей на плечи. Теплые, тяжелые, уверенные. Он не давил. Он как будто слушал. Потом его пальцы начали двигаться. Медленно, по спирали, находя каждую зажатую мышцу, каждый узел напряжения. Каждое движение было точным, выверенным, будто он читал карту ее тела, нарисованную болью и усталостью.

Он не ограничился спиной. Его руки скользнули к основанию черепа, к вискам. Пальцы погрузились в волосы, осторожно разминая кожу головы. Варя застонала от наслаждения, которого не ожидала. Это был звук глубокого облегчения.

— Здесь ты держишь весь свой страх, — тихо проговорил он, работая с напряжением у нее на затылке. Его голос был таким же успокаивающим, как прикосновения.

Он велел ей перевернуться. Смущенная, она подчинилась, прикрыв глаза, не в силах выдержать его взгляд. Его пальцы нашли зажимы в ее челюсти, в плечах. Он работал с ее руками, разминая каждый палец, ладонь, запястье.

— Эти руки так много держали, — сказал он. — Так много отдавали. Пора им отдохнуть.

И тогда его прикосновения спустились ниже. К животу. Месту ее самых больших комплексов. Растянутая кожа, шрам от кесарева… Она замерла, ожидая отвращения и неловкости.

Но его пальцы легли на шрам с таким благоговением, будто это была не рана, а священный символ. Он нежно водил по нему, тепло от его ладоней проникало глубоко внутрь, растворяя не только физическое, но и душевное онемение в этой области. Это была не ласка, а исцеление. Признание. Благодарность.

Варя не заметила, как по ее щекам покатились слезы. Это были слезы освобождения. Кто-то видел ее боль. Кто-то касался ее не для того, чтобы взять, а чтобы отдать покой.

Он вытер ее слезы большими пальцами, не комментируя. Потом просто сидел рядом, положив руку ей на живот, дыша в унисон с ней.

С этого дня начался их новый язык. Язык прикосновений, не ведущих к страсти, а готовящих к ней почву. Аррион часто прикасался к ней. Проводил рукой по спине, когда она проходила мимо; касался ее локтя, передавая что-то; поправлял выбившуюся прядь волос. Каждое прикосновение было осознанным, несущим сообщение: «Я здесь. Ты не одна. Ты в безопасности».

А однажды, когда Саша спал, а они сидели в «гостиной», Аррион встал и протянул ей руку.

— Потанцуй со мной.

— Под что? — растерялась Варя. Музыки не было.

— Под музыку Дома.

И тогда воздух наполнился звуком. Это было сочетание вибраций: глубокий, успокаивающий гул, похожий на пение китов, переплетавшийся с легким, серебристым перезвоном, как ветер в хрустальных колокольчиках. Звук исходил отовсюду и ниоткуда, он проникал в кости, настраивая их на какую-то древнюю, космическую гармонию.

Аррион взял ее за руку, положил другую ей на талию. Его прикосновение было твердым, направляющим. Он начал двигаться. Медленно, следуя ритму, который, казалось, знал всем своим существом.

Варя сначала ступала неуверенно, боясь наступить ему на ноги. Но он вел ее так уверенно, так бережно, что скоро она расслабилась и позволила телу двигаться в такт. Они кружились в мерцающем свете северного сияния на стене. Ее халат (она до сих пор носила земную одежду, не решаясь попросить что-то иное) развевался. Его тело было твердым ориентиром в этом потоке звука и движения.

Он притянул ее ближе. Она почувствовала тепло всего его тела, его дыхание у своего виска. Ее руки сами обвили его шею. Они не говорили. Не было нужды в словах. В этом танце говорили их тела. Говорили о доверии, о синхронности, о том, как два сердца начинают биться в одном ритме.

Танец замедлился, пока они не замерли, просто обнимая друг друга, покачиваясь на месте под затихающие вибрации. Щека Вари лежала на его груди. Она слышала стук его сердца. Оно билось не чаще, чем обычно. Спокойно. Уверенно.

Он наклонил голову. Его лоб коснулся ее лба. Их дыхание смешалось. Варя закрыла глаза, погружаясь в это ощущение близости, в которое не вторгался ни страх, ни поспешность.

И тогда его губы коснулись ее губ.

Это не было похоже на их первый поцелуй в корабле. Тот был взрывным, ошеломляющим. Этот был медленным, вопрошающим. Не «ты моя», а «можно?». Поцелуй-просьба. Поцелуй-обещание.

Варя ответила тихим согласием. Ее губы разомкнулись под его ласковым натиском. В этом поцелуе не было огня желания, который сжигал ее во сне. Был покой. Было понимание. Было чувство, что она, наконец, прибыла туда, куда так долго шла.

Они разомкнули губы, но не отстранились. Лоб ко лбу.

— Я так долго шел к тебе, — прошептал он, и в его голосе слышалась вся бесконечность пройденного пути.

— А я так долго ждала, сама того не зная, — ответила она.

И в этот момент она поняла, что готова к тому, чтобы позволить этому чувству — этому огромному, тихому, вселенскому чувству — войти в нее и остаться. Навсегда.