Ты похищена пришельцем!

Глава 7 Соль на ране

Утро началось с чувства глубокой, почти физической нечистоты. Сон висел на Варе тяжелым, влажным покрывалом, смешиваясь с реальностью. Каждый взгляд на свои руки, на лицо в зеркале, казалось, должен был выдать ее тайну. Она видела себя в том сияющем платье, с гибким телом, с губами, опухшими от поцелуев под фиолетовым солнцем. А потом взгляд падал на пятно от детской каши на халате, на тени под глазами, на неуклюжее, все еще не пришедшее в себя тело. Контраст был таким резким, что вызывал тошноту.

Она избегала взгляда Игоря за завтраком. Казалось, он почувствует ее измену сквозь кожу. Хотя измена была лишь во сне. Хотя он сам отвернулся к стене и храпел, пока она тонула в своих запретных фантазиях. Но стыд был иррационален и всепоглощающ.

«Я должна все исправить, — лихорадочно думала она, суетясь на кухне. — Нормальный завтрак. Идеальный. Чтобы все увидели, что я в порядке. Что со мной все в порядке».

Она пыталась сосредоточиться. Яичница. Просто яичница. Но руки дрожали. Сон, его прикосновения, его голос — все это отвлекало, как навязчивая мелодия. Она видела не сковороду, а его лицо, склонившееся над ней. Чувствовала не запах масла, а запах озона и далеких цветов.

И тут из детской донесся плач. Сначала хныканье, потом настойчивый, требовательный крик. Саша.

— Варя! Ребенок! — донеслось из зала, где Галина Петровна уже устроилась с чаем перед телевизором. — Ты опять его до истерики довела?

«Он не истерит, он просто проснулся», — хотелось крикнуть Варе. Но она молча сбросила сковороду с огня (яичница уже начала зажариваться, пузырилась по краям) и побежала в комнату.

Саша был красным от крика, маленькие кулачки судорожно сжимались и разжимались. Она взяла его на руки, зашептала успокаивающие слова, но ее голос звучал чужим, натянутым. Она кормила его, глядя в стену, пытаясь заглушить в себе воспоминания о сне. Это было невозможно.

Когда Саша наконец успокоился и снова задремал, Варя вернулась на кухню. На плите ждала ее яичница. Она почернела по краям, свернулась в сухой, сморщенный блин. Масло на сковороде злобно шипело.

Паника сжала горло. «Нет, нет, нет». Она судорожно сгребла яичницу на тарелку, попыталась отскоблить самые черные куски. Вид был удручающим. Она посолила ее сверху, надеясь, что соль перебьет горечь. Поставила перед Игорем, который уже сидел за столом, листая новости на телефоне.

— Прости, Саша плакал… — начала она.

Он не глядя ткнул вилкой, отломил кусок, отправил в рот. И замер. Лицо его исказилось. Он резко, с отвращением выплюнул кусок обратно на тарелку.

— Ты что, отравить меня решила⁈ — Он отшвырнул тарелку, та звякнула, но не разбилась. Желтая масса расползлась по столу. — Это есть невозможно! Пересоленная до оскомины и горелая! Ты хоть раз можешь сделать что-то нормально⁈

Его крик был таким знакомым, таким предсказуемым, что у Вари даже не было сил испугаться. Была только ледяная, пронизывающая усталость. Она стояла, сжав кулаки под столом, и смотрела, как он встает, опрокидывая стул.

— Мама была права! У тебя вообще крыша поехала! До завтрака ребенка не могла успокоить, а тут это! — Он ткнул пальцем в сторону злополучной яичницы. — Я на работу! Голодный! Спасибо огромное!

Он натянул куртку и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте.

Варя не двигалась. Она смотрела на эту желто-черную массу на столе, на крошки хлеба, на пятно от пролитого чая. Слез не было. Внутри была пустота, больше похожая на онемение.

И тогда раздался тихий, ехидный смешок.

Галина Петровна стояла в дверях кухни, опершись о косяк. На лице ее играла довольная, почти блаженная улыбка.

— Ну что, Варенька? Не получилось стать идеальной женушкой? — Она покачала головой, делая вид, что сочувствует. — А я-то думала, ты после своего «приключения» исправишься. Ан нет. Руки-крюки, как были, так и остались. И голова, видимо, тоже.

Каждое слово падало, как капля кислоты, на открытую рану. Варя молчала. Что она могла сказать? Оправдываться? Рассказать про сон, который выбил ее из колеи? Это лишь дало бы свекрови новое оружие.

— И ребенка жалко, — продолжала Галина Петровна, наслаждаясь моментом. — С такой мамашей. То в обморок падает посреди двора, то отраву готовит. Не жизнь, а сущий ад.

Варя закрыла глаза. Ей хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила ее. Хотелось исчезнуть. Вернуться в тот сон. На планету с двумя солнцами. К нему.

Она медленно опустилась на стул, не в силах больше стоять. Уставилась на тарелку с испорченным блюдом. Это завтрак будто символ всей ее жизни. Обгоревшие края ее мечтаний. Пересоленная горечь разочарований. И беспорядок вокруг, который она была не в силах победить.

Она сидела так, не шевелясь, пока Галина Петровна, наконец, насладившись зрелищем, не удалилась в зал, громко включив сериал.

И в этой гнетущей тишине, среди запаха горелого масла и собственного поражения, Варя услышала новый звук.

Тихий, радостный, детский смешок. «Угу».

Она вздрогнула, подняла голову. Саша. Она же оставила его в комнате одного. Наверное, проснулся. И смеется?

Чувство вины, острое и жгучее, пронзило ее. Она так погрузилась в свой позор, что забыла о нем. О своем сыне. Который, наверное, плакал все это время один, чувствуя мамину боль, а она его не слышала.

В панике она подскочила с места, стукнувшись коленкой о стол, и бросилась в детскую.

Дверь была приоткрыта. И первое, что она увидела, подбежав к порогу, заставило ее кровь остановиться.

Над люлькой, склонившись, стояла высокая, знакомая фигура в инопланетном комбинезоне.