Ты похищена пришельцем!

Глава 9 Маска мужа и лицо незнакомца

Игорь замер, как бульдог, увидевший волка. Весь его гнев, подпитанный звонком матери и дикой ревностью, столкнулся с чем-то, чего он не мог понять. Перед ним стоял не просто любовник — любовника он представлял себе каким-то подкаблучником или хлюпиком. Этот мужчина был другим. Высоким, сложенным, с невозмутимым спокойствием во взгляде, которое было страшнее любой угрозы. Он стоял так естественно в их доме, будто всегда здесь жил.

— Кто ты? — прохрипел Игорь, с трудом выговаривая слова. Его кулаки так и не разжались, но он не делал шага вперед. — Что ты делаешь в моем доме?

Аррион не ответил сразу. Он медленно, почти небрежно, отвел взгляд от Игоря к Варе, которая прижимала к груди Сашу, будто ища в нем защиты. Потом снова посмотрел на мужа.

— Я пришел за тем, что мне принадлежит по праву зова, — сказал он. Голос был тихим, но обладал странной проникающей силой, заполняющей комнату.

— Что⁈ — Игорь фыркнул, но это был нервный, неуверенный звук. — Что за бред? Варя, что он несет? Ты с ним познакомилась в своей психушке, что ли?

— Он не оттуда, — тихо проговорила Варя, и ее голос прозвучал хрупко, как тонкий лед.

— А откуда⁈ — взревел Игорь, наконец сделав шаг вперед. Его храбрость, подпитанная присутствием матери и ощущением себя хозяином на своей территории, вернулась. — Из интернета? Из секты? Варя, ты совсем…

— Если она не уходит со мной, — перебил его Аррион, и в его тоне впервые прозвучала металлическая нотка, — то я хотя бы позабочусь о том, чтобы без меня ты вел себя как надо.

Слова были сказаны так просто, с такой уверенностью, что Игорь на секунду остолбенел. «Вел себя как надо». Как будто он был непослушным щенком.

— Как ты смеешь⁈ — заорал он, и в его крике была уже истерика. Он бросился вперед, забыв про осторожность, замахнулся.

Аррион даже не шелохнулся. Он ловко поймал его руку на лету, пальцы сомкнулись на запястье Игоря, как стальные тиски. Игорь вскрикнул от боли и удивления. Его лицо перекосилось. Он попытался вырваться, дернулся, все бесполезно.

— Отпусти! — взвыл он, и в его голосе уже не было гнева, только паника и боль.

Аррион смотрел на него золотыми, неумолимыми глазами. Потом его свободная рука двинулась, схватила Игоря за воротник рубашки. Легким, почти незаметным усилием — таким, каким взрослый человек поднимает ребенка, — он приподнял Игоря над полом.

Игорь забился, ноги судорожно задергались в воздухе, не находя опоры. Он издавал странные, хриплые звуки, полные унижения и ужаса. Его лицо побелело.

— Пусти! Пусти меня, ты… отпусти! — Он уже не требовал, а умолял, и в этой мольбе было столько жалкой, неприкрытой трусости, что Варя сжала Сашу еще крепче.

Она смотрела на своего мужа, болтающегося в воздухе, как марионетка, красного от стыда и страха. И в этот момент окончательно рухнул последний миф, последний оплот, за который она цеплялась. Он не был сильным. Не был защитником. Он был испуганным, злым мальчишкой, который прятался за мамину юбку и кричал на того, кто слабее. А когда столкнулся с реальной силой, скукожился и стал жалким.

«Таким он был всегда, — осенило ее. — Просто я не хотела видеть».

— Остановись, — тихо сказала Варя. Не потому что жалела Игоря. А потому что зрелище было унизительным для всех.

Аррион посмотрел на нее, потом на Игоря. Медленно, не спеша, он опустил его на пол, отпустил воротник. Игорь, пошатнувшись, отскочил к матери, которая стояла, прижав ладони к щекам, с глазами, полными ужаса. Он тяжело дышал, потирая запястье, на котором уже проступали красные полосы.

— Ты заплатишь за это! — выдохнул он, но это звучало уже как детское: «Я папе расскажу!». — Я полицию вызову! Тебя арестуют!

— Вызови, — спокойно сказал Аррион. — Объясни им, как незнакомец прошел через запертую дверь и попытался преподать тебе урок уважения к жене и матери твоего ребенка.

Игорь и Галина Петровна переглянулись. Беспомощность обожгла их, как раскаленное железо. Что они скажут? Что в доме материализовался инопланетянин? Их примут за сумасшедших. А если скажут «правду» про измену, то позор падет и на них. «Не смог удержать жену», «довел до того, что к любовникам кинулась», «она настолько меня не уважает, что привела любовника прямо в наш дом».

Варя видела эту борьбу на их лицах. Видела, как гнев сменяется растерянностью, а затем и страхом перед тем, как это выглядит со стороны. Их репутация. Их статус-кво.

И в этот момент Аррион отвернулся от них, словно они перестали существовать. Весь его фокус, все его внимание снова было на Варе.

Он подошел к ней. Шаг. Еще шаг. Она не отступала, лишь крепче прижимала к себе сына, который, удивительным образом, молча наблюдал за происходящим большими, серьезными глазами.

— Я не могу уйти, — прошептала она, глядя в его золотые глаза. Это была правда и неправда одновременно. Физически — могла. Душевно же она была прикована цепями, которые сама же и выковала: цепями долга, страха, стыда.

Аррион смотрел на нее, и в его взгляде не было разочарования. Было понимание. Глубокое, всепроникающее. Он видел эти цепи. Видел, как они впиваются в ее кожу.

— Тогда, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала нотка чего-то нового. Решимости. — Я тебя похищаю.

Он произнес это так просто, будто объявлял о прогулке в парк.

Варя замерла. Слова эхом отозвались в ее голове. «Похищаю».

И прежде чем она успела что-то сказать, возразить, испугаться, он наклонился. Его руки, те самые, что только что с такой легкостью подняли Игоря, обхватили ее с невероятной, бережной нежностью. Одна легла под ее колени, другая за спину. И он поднял ее. Ее и Сашу вместе с ней, ведь тот был у нее на руках.

Варя вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвила его шею свободной рукой, другой продолжая держать сына. Она оказалась прижатой к его груди. Теплой, твердой, надежной. Его запах окутал ее. Страх испарился, как капля воды на раскаленной плите. Осталось только головокружительное чувство полета и освобождения.

Он улыбнулся ей, глядя сверху вниз. И в его улыбке была чистая, детская радость.

— Ты похищена пришельцем! — объявил он счастливо, словно играл в игру.

И Варя не смогла сдержать улыбки. Широкая, настоящая, первая за долгие-долгие месяцы улыбка растянула ее губы. Она прижалась щекой к его груди, чувствуя биение его сердца — ровное, спокойное, мощное. В его глазах она видела звезды. И в этот момент ей было абсолютно все равно на мнение людей, которые столько времени унижали ее.

Игорь, наблюдавший за этой сценой, онемел. Его лицо побагровело, челюсти свело судорогой. Он видел, как его жена (его собственность!) улыбается в объятиях другого мужчины. Видел, как тает в этих объятиях, как доверчиво прижимается.

— Варя! — вырвалось у него, и это был уже не крик, а что-то вроде мольбы о пощаде. — Варя, не уходи! Прости! Я все исправлю! Мы все исправим! Не бросай нас!

Он умолял. Униженно, жалко, глядя на нее снизу вверх, потому что Аррион держал ее высоко, как трофей. Варя смотрела на своего мужа, на это знакомое лицо, искаженное паникой, и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни гнева. Только пустоту. Как будто смотрела на незнакомца, на актера, играющего неудачную роль.

Галина Петровна нашла в себе голос. Она вышла из ступора и завопила, тыча пальцем в их сторону:

— Падшая! Бесстыжая! Ребенка на чужого мужика променяла! Прокляну! Слышишь, прокляну! Вернешься, я тебя на порог не пущу! Ты еще приползешь обратно…

Ее крики были похожи на лай маленькой, злой собачки, которая уже не может укусить, но старается как можно громче лаять. Они долетали до Вари, но не проникали внутрь. Ее мир сузился до сильных рук, держащих ее, до теплой груди под щекой, до спокойного дыхания Саши между ними и до золотых глаз, смотрящих на нее с благоговеением.

Аррион не стал ничего отвечать. Он просто повернулся и понес ее, свою ношу (самую драгоценную ношу во всех мирах) к выходу из комнаты.

Они прошли мимо окаменевших Игоря и Галины Петровны, вышли в прихожую. Аррион не стал открывать дверь. Он направился к стене напротив. И стена расступилась. Мягко, беззвучно, образуя арку, за которой было знакомое сияние внутреннего пространства его корабля, на мгновение явившегося прямо в их квартире.

Последнее, что Варя увидела, обернувшись, — это два силуэта в дверном проеме детской: один — сжавшийся, разбитый, другой — вытянувшийся в струнку от негодования. Они кричали что-то, но звук уже не долетал. Он был отрезан барьером иных законов физики.

Затем арка сомкнулась, оставив за собой обычную стену прихожей с вешалкой для одежды. И мир с грязной посудой, упреками и слезами остался по ту сторону.

Они были на корабле. В полной, благословенной тишине.