ОДИССЕЯ ТРОИХ

В марте 1943 года партизанское соединение под командованием М. И. Наумова с боями пробивалось на север через Винничину. Хорошо вооруженные, имеющие надежную связь с Большой землей, наумовцы были грозной силой. Верхом на лошадях они делали за ночь значительные переходы, выбивали из сел и даже небольших городишек фашистские гарнизоны.

Но, странное дело, чем ближе к Виннице, тем ожесточенней сопротивление врага. Уже за партизанами неотступно следит авиация, по утрам самолеты забрасывают бомбами участки леса, где, по предположениям фашистов, должно укрываться соединение.

Еще в Головановских лесах немцам удалось сомкнуть мощное кольцо вокруг партизан. Несколько дней непрерывных боев… Ранило командира соединения. И тогда на прорыв была брошена группа опытных партизан во главе с Иваном Алферовым и политруком Иваном Цыбулевым. Эта группа мощным ударом прорвала наступающие цепи врага. Но успех не был развит. Фашисты подбросили в место прорыва свежие силы и прикрыли брешь. Прорвавшаяся группа оказалась отрезанной от своих.

Постепенно соединение небольшими группами вышло из окружения. Самостоятельно продолжала движение и группа Алферова — Цыбулева.

Потом в селе нашли проводника, который отвел их в Черепашинецкий лес. От проводника же узнали, что отсюда и до Черного леса, Калиновки, почти до самой Винницы очень много немецких гарнизонов, что стоят здесь отборные эсэсовские части.

— Не пойму, — говорил Алферов, — почему немцы за здешние леса, как черт за грешную душу, держатся? В каждом селе гарнизоны, как в большом городе!

Когда конники вошли в Черепашинецкий лес, об этом стало известно начальнику охраны «Вервольфа», а также и начальнику личной охраны Гитлера в Берлине Ратенхуберу. К утру лес окружили около двух тысяч солдат.

Бой был неравный. Лес стал адом. Грохотали разрывы гранат, трещали автоматы и пулеметы, сыпались сбитые сучья деревьев, метались по лесу обезумевшие кони. Наумовцы были хорошо вооружены, но, куда бы ни устремились они, всюду гитлеровцы наступали несколькими цепями.

Только после войны стало известно, что группа Алферова оказалась на территории ставки Геринга, в зоне ее охраны.

Ни один партизан не сдался. На следующий день гитлеровцы подбирали и вывозили своих убитых и раненых солдат и офицеров. А ночью местные жители похоронили двадцать четыре партизана. Среди них была и золотоволосая девушка.

…Игорю в одном селе рассказали, что видели человека в красноармейской шинели, с автоматом и солдатским котелком у пояса. В другой раз знакомый дядька сказал, что вчера приходил к нему мужчина лет сорока в русской шинели и попросил поесть.

— С автоматом?

— С автоматом.

— И алюминиевый котелок у пояса?

— Ага.

— Вы его накормили?

— Эгеж. Десятка два яиц дал.

Игорь в Пикове был своим человеком. Еще до войны он здесь работал в школе пионервожатым. В этот раз он по каким-то делам приходил сюда с Владиком Муржинским и Андреем Рыбаком.

На обратном пути в отряд, когда уже километра на полтора углубились в лес, Игорь остановился и потянул носом.

— Стойте, хлопцы. Неподалеку отсюда кто-то костер развел.

Андрей и Владик тоже стали принюхиваться. Не сговариваясь, сошли с тропинки и двинулись на запах. За два с половиной месяца жизни в лесу у них обострились и нюх, и слух, и зрение. Игорь, например, и ночью ходил по лесу бесшумно, не спотыкаясь, не цепляясь одеждой за сучья.

Прошли метров сто, запах дыма стал ощутимее. Пошли осторожней, один за другим метрах в пяти… Игорь увидал, как вдали метнулся человек и вот уже из-за дерева прямо в глаза ему уставилось дуло автомата.

— Стой, не стреляй, — крикнул Игорь, отступив за сосну.

— Иди сюда, — послышалось в ответ. — Только оставь оружие.

— Хорошо, — сказал Игорь, — и ты положи автомат.

Игорь отдал карабин Владику и пошел вперед. Незнакомец положил у ног автомат, но из-за дерева не выходил. Было видно только одно его плечо и половина лица. Подойдя ближе, Игорь увидел в сторонке небольшой костер, на нем крышка от котелка с яичницей. И уже в двух шагах от незнакомца протянул ему открытую ладонь.

— Игорь.

— Иван.

Крепко пожали друг другу руки и… оба не могли понять, почему так получилось — обнялись.

Сотни людей потом приходили в партизанский лагерь. Почти всех тщательнейшим образом проверяли. И никто другой с первого знакомства так не расположил к себе хлопцев, как Иван Касьянович Цыбулев. Может быть, сказалось и то, что Игорь уже, по меньшей мере, дней десять назад познакомился с ним заочно по рассказам людей.

Иван Касьянович до войны был колхозным бригадиром в Хинельском районе Сумской области. Был он человеком веселым, хорошо играл на гармошке. Но в отряд он пришел, еще не оправившись от ран. Единственный из двадцати пяти уцелевший после боя в Черепашинецком лесу, он очнулся ночью. Лежал в камышах на колхозном пруду с простреленной грудью. Добрые люди подобрали его и перепрятывали в селе Заливанщине, пока он не поправился.

Цыбулев рассказал о наумовском соединении, о тяжелых боях, рассказывал о трагедии, разыгравшейся в Черепашинецком лесу. Он не приукрашивал, не скрывал того, какие невзгоды переносили наумовцы. Но, несмотря на это, его рассказ воспринимался как красивая сказка. Еще бы! Иметь двустороннюю связь с Большой землей, выполнять задания фронта, получать советское оружие — что уж, если не это, называть счастьем?!

Цыбулевский автомат — наш, советский, с круглым диском — партизаны видели впервые. Он ходил из рук в руки. Иван Касьянович утверждал, что на севере Украины действуют несколько крупных партизанских соединений, которые имеют постоянную связь с штабами партизанского движения, принимают самолеты с Большой земли, получают оружие и боеприпасы. Он мимоходом назвал имя раненого товарища-партизана, которого самолетом отвезли в… Москву. Лечиться.

Конечно, из сообщений радио хлопцы знали, что есть уже среди партизан даже Герои Советского Союза, что партизанское движение приобрело огромный размах… Но они не предполагали, что есть Украинский штаб партизанского движения, что существует четкая организация связи, снабженческой службы…

А вскоре в отряде появились еще два наумовца, два Николая — Руденко и Спиридонов, которые тоже отбились от соединения, долго блукали, и в той же Заливанщине, в хате Беспалько (отца Толи Беспалько из «гнули») их приютили и помогли пробраться в партизанский отряд. Прибился в отряд и отставший от соединения С. А. Ковпака автоматчик Саша Шевченко.

И тоска, которую носили в себе бывшие подпольщики с первых дней войны, тоска, которая тлела все эти годы в сердцах, как тупая зубная боль, теперь взяла их за горло, вспыхнула с новой силой. Это была тоска по своим.

Посоветовавшись, стали собирать группу партизан, которая пошла бы на север искать связи с большим соединением. Конечно, лучшей кандидатуры на роль командира группы, чем Цыбулев, не было. Но Иван Касьянович просил повременить, пока у него заживут раны. Ждать уже никто не мог. От имени отряда написали письмо, поставили на нем свою партизанскую печать и зашили письмо в Игореву фуражку. Игорь шел командиром группы. Вместе с ним уходили Андрей Рыбак и Андрей Коцюбинский. Первый — потому что одно время служил в Полесье и знал тамошние места, второй — потому что очень просился.

Договорились, что в случае неудачи возвращаются в отряд, а если к тому времени отряд перейдет на другую базу, у трех берез будет закопана бутылка с запиской. Если кто-то из троих откопает бутылку, должен разбить ее.

Первые две ночи они шли без приключений. Впереди шагал Андрей Рыбак, одетый в немецкую форму. Высокого роста, с великолепной армейской выправкой, Андрей-Большой был лейтенантом Красной Армии, попал в плен, бежал, скрывался в Козинцах, где познакомился с Гришей. Когда Гриша с Довганем пришли в отряд, а Мессарош уходил в Козинцы, через него передали Рыбаку разрешение на выход в лес.

Андрей Коцюбинский — Малой — шел в гражданском костюме, а Игорь — в русской гимнастерке, русской шинели, в офицерской фуражке со звездочкой. Все трое специально оделись по-разному: мало ли какие обстоятельства могут встретиться в пути!

К исходу второй ночи подошли к селу Тараски Улановского района. Часов с трех ночи зарядил мелкий колючий дождик, одежда набухла. Чувствуя приближение рассвета, хлопцы решили зайти на дневку в село. Отодвинув кривобокую калиточку, подошли к одной из хат и постучались.

— Кто там?

— Свои, дядьку, откройте.

За дверью несколько секунд молчали, потом щелкнул засов, и на пороге появился хозяин.

— Заходите.

У печи стояла женщина в накинутом на плечи полушубке.

— Мы партизаны, дядько. Нас в селе никто не видел. Если разрешите, обсушимся у вас и пойдем дальше.

Хозяйка достала молока, краюшку черствого хлеба и несколько вареных картошек. Хлопцы поели и влезли на чердак. Зарылись в сено и тут же уснули как убитые.

Но недолго им довелось поспать. Хозяин разбудил Игоря.

— Что делать, хлопцы? Приходил сейчас староста, он видел вас ночью… Велел мне ехать в Уланов за немцами. Я отказался. Говорю — боюсь, мол. Он сам поедет. Ваше счастье, что у нас в селе нет телефона.

Хозяин еще что-то говорил. Но хлопцы кубарем скатились с чердака один за другим, сказали дядьке:

— Бывай… И за то спасибо.

И огородами вышли в поле.

Настало утро. Ярко светило майское солнце. Парила, подсыхая после ночного дождика, земля. Вокруг бескрайнее поле. Нигде ни деревца, ни кустика. Видно все как на ладони. Отдохнув немного, партизаны двинулись на север. Вскоре увидали длинную скирду прошлогодней соломы. Подошли. Там были люди. Прячась от ветра, на солнечной стороне под скирдой сидели три женщины, подросток и дед. Резали картошку для посадки.

Подошли ближе. Познакомились, поговорили… Крестьяне разложили небольшой костер. Бросили туда десяток картошек. Но испечь их не успели. Андрей первым увидел, как на полевой дороге остановилась машина и из нее стали выпрыгивать солдаты. По сырому полю машина не смогла бы идти. Развернувшись цепью, гитлеровцы двинулись к скирде.

Партизаны обогнули скирду и под ее прикрытием пошли прочь. Прямо по полю. Пошли быстро, след в след.

— Хоть бы ярок какой, — сказал Андрей Рыбак.

— Так они за нами будут идти, пока не выгонят или к селу, или к дороге. А там прижмут…

Хлопцы, не останавливаясь, искали удобную для боя позицию. Игорь увидал чуть в стороне какие-то кустики. Повернул туда. Там оказалось небольшое озерцо, вернее — лужа метров на шесть в поперечнике. Этот клочок земли с впадинкой не запахивали, сюда свозили бурьяны с поля, а кустики, на которые обратил внимание Игорь, оказались большими кучами пырея, вырванного при расчистке поля и свезенного сюда.

Солдаты уже миновали скирду и шли во весь рост. У партизан оставались минуты, чтобы приготовиться к бою.



Гитлеровцев было человек двадцать пять, скрытно подойти к партизанам они никак не могли, так что партизаны находились в выгодной позиции. Вооружены они были хорошо. У Игоря автомат, пистолет и две гранаты. У Андрея Рыбакова СВТ с подпиленным шепталом. Эта винтовка могла действовать как пулемет, выстреливая одной очередью все свои 10 патронов. У Андрея Коцюбинского был голландский карабин с разрывными пулями.

Когда фашисты приблизились метров на триста, Игорь сказал:

— Сербиянка (так иногда звали Андрея Коцюбинского за неунывающий характер), попробуй свой карабин. Только не спеши.

Андрей прицелился и выстрелил. Шагавший впереди дернулся плечом вперед и упал. Остальные сразу залегли. Партизаны знали, что голландская разрывная пуля, попав в цель, создаст необходимое впечатление, отрезвляюще подействует на других. Фашисты лежали с полчаса, очевидно, советовались.

— Приготовь сэвэтэ, — сказал Игорь Рыбаку. — Если они вздумают идти в атаку, не жди. Только поднимутся — давай всю обойму. Пусть думают, что у нас пулемет.

Один из гитлеровцев что-то закричал, поднялся во весь рост, за ним стали подниматься и остальные. Рыбак не стал ждать, пока они бросятся в атаку, и выпустил всю обойму, стараясь целиться именно в «инициаторов». Вся цепь снова залегла.

Лежали долго. Игорь сказал Рыбаку, чтобы тот отполз к противоположному краю выемки и посматривал там. Преследователи опять совещались, ползали на животах, но в атаку не поднимались. Солнце не грело больше, а только освещало поле. И тут Игорь заметил, что один из гитлеровцев поднялся далеко позади цепи и побежал к скирде.

— С донесением пошел, — определил Игорь. — Дай-ка, Сербиянка, твой карабин.

Игорь тщательно прицелился, выстрелил, и посыльный упал.

— Ожидают ночи, — сказал Игорь, — умирать никому не хочется. А мы тоже подождем. Пусть потом нас ищут.

Как только солнце зашло, партизаны, прикрывая друг друга, стали отползать от ямы. Потом встали и пошли, круто повернув в сторону.

В селе Рогинцы постучались в какую-то хату, выходившую торцовым окошком прямо на улицу. Хата новая. В сенях потолка еще нет. Видны чердак и крыша. Хозяйка дала им поесть, по лесенке взобрались на чердак. Хозяин втащил туда охапку соломы и бросил ее под самый край, к той стенке, что выходила на сельскую улицу. Хлопцы легли все впокат.

Утром их разбудили выстрелы. Под крышу пробивалась яркая полоска солнечного света, а в дымоход, высекая из него пыль и кусочки глины, впивались пули. Стоял треск, слышались голоса. Командуют по-немецки. Через секунду Андрей перекатился через Игоря, через Малого Андрея и шмыгнул за дымоход. Братья — за ним.

Рыбак сидел, прижимаясь спиной к дымоходу, и… снимал ботинок. Носок ботинка разворочен…

Бах! Бах! Летит глина. Стреляют по тому месту, где они лежали. С улицы стреляют…

— Что с тобой?

— В ногу ранили.

Андрей снял ботинок, стянул портянку — Игорю стало не по себе. Ступня Андрея вся в крови. Прямо портянкой он обтер ее и скривился. Второй, третий и четвертый пальцы перебиты, болтаются на коже. Андрей вынул перочинный нож, открыл его. Бах! Бах! Это уже вылез кто-то на крышу рядом стоящей хаты и бьет через соломенный скат. Андрей торопливо перочинным ножом отрезал себе один палец, второй, на третьем нож уперся в кость. Андрей закрыл глаза и рванул… Игорь раздавил в руках ампулу с йодом и вылил все на ногу другу.

Пока Андрей заматывал той же портянкой ногу, пока, кривясь, натягивал разбитый ботинок, братья подползли к лестнице.

Андрей Малой поставил сапог на лестницу, как будто намеревался слезть. Сразу же две пули одна за другой ударили рядом. Игорь пополз в дальний конец чердака, жестом позвав к себе товарищей. Андрей уже надел ботинок и тоже приполз. Оторвали доску обшивки. Внизу была узкая щель, из которой пахнуло запахом навоза.

Это был сарайчик, пристроенный к задней стене хаты со стороны огорода. Его покатая крыша без чердака поднималась чуть выше стены хаты. Хлопцы оторвали еще одну доску и через этот сарайчик стали выбираться.

Игорь вылез первым и залег под стеной с автоматом. Перед ним тянулась дорожка со двора на огород, но что делается во дворе, он не знал. Боялся выглядывать, чтобы не обнаруживать себя, пока не вылезут товарищи. Больше всего боялся, что гитлеровцы обойдут его с тыла.

— Бегите! — махнул он рукой хлопцам, когда они оказались рядом. Оба Андрея, пригнувшись, бросились по огороду к меже и дальше вдоль нее. Рыбак прихрамывал, но бежал быстро, от своего тезки не отставал.

И лишь когда они побежали, Игорь выглянул из-за угла сарайчика. На крыше соседней хаты сидели двое и палили по чердаку, который покинули партизаны. Со стороны улицы стояли несколько полицаев и десятка полтора гитлеровцев. Самые смелые из них вошли во двор меж двумя хатами. Они были рядом — в десяти шагах от Игоря.

И сразу выстрелы стихли, поднялся галдеж. Все закричали и стали показывать в сторону огорода. Стоявшие во дворе гитлеровцы повернулись и, не замечая Игоря, смотрели на огород. Очевидно, только теперь они заметили убегающих. Игорь сделал шаг вперед, чтобы удобнее стрелять, и почти в упор дал из автомата длинную очередь. Немцы попадали. Стоявших за забором на улице как ветром сдуло. Вскинул было винтовку один из сидящих на соседской крыше — Игорь опередил его короткой очередью. Тот с крыши упал, а второй успел перебраться через конек на ту сторону.

Только тут Игорь услыхал выстрел со стороны огорода. Значит, отбежав, хлопцы залегли и готовы прикрыть огнем его отступление. Не теряя ни мгновения, бросился к меже, пересек ее, сделал еще пять-шесть шагов и упал. Быстро вскочив, пробежал еще немного и снова упал. Ноги его не слушались.

Гитлеровцы поумнели. Шли за ним по одному, перебежками. Игорь приготовился и, только поднялась очередная фигура, дал короткую очередь. Услыхал крик. Поднялся — и бежать. Петлял, падал. Перепрыгнул канаву, обсаженную вербами.

Еще с огородов он заметил какие-то кустики и бросился туда. Когда наконец кусты надежно скрыли его, отполз метров десять в сторону, потом снова поменял направление и увидал, что кустики тут кончаются, а дальше идет вспаханное поле. Пополз в другую сторону — и все понял. Перед ним торчал угол разрушенной хаты, or него тянулись остатки фундамента. То, что он принял за рощицу, было всего-навсего старой усадьбой, одиноким хутором.

Игорь в два прыжка пересек дворик и упал. Он не ошибся. Вместо погреба осталось углубление, заполненное водой.

Но почему не стреляют? Его это тревожило. И тут почувствовал, что на него кто-то смотрит. Оглянулся — прямо над ним, прицелившись в него из винтовки, стоял молодой фашист, мальчишка лет восемнадцати.

У Игоря автомат был в левой. Он взял под себя правую руку, как будто собрался опереться на нее и встать, вытащил из-за пояса пистолет и через плечо, не глядя, выстрелил. Тут же раздался винтовочный выстрел, и Игоря что-то больно ударило по спине. Это на него упал гитлеровец. Игорь откатился в сторону и, стараясь не глядеть на убитого, осторожно сполз в яму погреба.

Воды было по пояс.

Игорь напряг слух. Он знал, что зеленый островок, в котором сидит, невелик. Пригнулся, чтобы его не заметили. Холодная вода поползла по груди к горлу. В кожаном патронташе на поясе у него про запас было насыпано десятка три патронов. Восемь патронов в обойме и девятый — в патроннике. Все вроде бы сделал. Холодно. Солнце высоко — еще до вечера далеко. А шинель осталась на чердаке.

Игорь утешал себя, а сам с тоской смотрел на солнце. Холод как ножом резал тело. Он переминался с ноги на ногу, грязь засасывала сапоги. Опирался локтями на сухой бережок, подгибал коленки и несколько секунд висел в воде. Холодно. «И фашисты почему-то молчат. Окружили — это наверняка, а вот в кусты идти боятся. Выжидают. Да, собственно, куда им, сволочам, спешить, — со злостью размышлял он, — по очереди, пока светло, сходят пообедают — пунктуальные. Потом… А что они будут делать потом?» Игорь задумался и решил, что немцы, очевидно, не знают, в каком примерно углу усадьбы он находится. «Ага, — подумал он, — черта с два я себя выдам». А было так холодно, что, кажется, сама мысль могла закоченеть. Сверху светило майское солнце.

И тут он услыхал подозрительный шелест. Осторожно выглянул. Пригибая головы и оглядываясь на все стороны, вдоль остатков фундамента крадучись шли двое. Игорь выстрелил в первого.

И зашумели, затрещали кусты. «Полицаев послали, — подумал он, — сами побоялись. А второй хорош. Надо было в него стрелять. Бросил своего. Убежал».

Через несколько минут раздался стон. Игорь выглянул. Подстреленный им полицай лежал на боку и хватал одной рукой ветви кустов. Потом повернулся вниз лицом и утих.

Чтобы стука его зубов не услыхали в засаде, Игорь сунул в рот пальцы. Зубы били по пальцам. Он чувствовал во рту соленый вкус крови из собственных пальцев. Лег на спину и стал двигать ногами, а холодная дрожь подбрасывала его, трясла.

И когда дрожь стала не столь жестокой, сунул за пояс пистолет, повесил на шею автомат и пополз, низко пригибая голову. Больно жалила лицо молодая крапива. Было такое ощущение, будто лицо в крови.

Когда дополз до конца усадьбы, показалось, что в канаве, через которую он прыгал, сидят двое. Один похож на Андрея Рыбака. Силуэт пилотки, большой нос…

— Андрей… — позвал негромко.

В ответ громыхнули несколько выстрелов. Игорь метнулся в кусты и снова ползком — в другую сторону. Забрался в самый угол усадьбы. На две стороны видать поле. Посидел немного. Надо уходить, но боязно покидать эти кустики, эту заросшую бурьяном мертвую усадьбу. А тут, как назло, взошла луна.

Игорь решил ползти прямо в сторону луны. Стоит ему удалиться отсюда метров на пятьдесят — и уже на прицел его не возьмешь. Луна будет засвечивать.

Распластавшись на земле, Игорь медленно полз. Он затаил дыхание, но не делал ни одного резкого движения, только сердце стучало сильно. Первые десять метров он полз минут пятнадцать. Может быть, через час он был метрах в пятидесяти, а потом быстрее, быстрее. Земля была не вспахана, колола руки стерня, а он все прибавлял скорости. Вот уже чувствует землю голыми коленями — брюки протерлись, вот уже и локти горят…

Он полз долго. Уже с него градом катился пот. Вот и дорога из Острожка на Рогинцы. Ее пересекает дорога на Антонополь. Игорь узнал это место по могильным крестам. В этом месте, упираясь в перекресток, находилось кладбище. Огромное дерево вознеслось над чьей-то могилой. Игорь отполз в его тень, тогда лишь поднялся, перешел дорогу и тяжело уселся на надгробную плиту.

Можно было перевести дух.

Пришлось сделать большой крюк и переходить речку вброд — по грудь в воде. Вот и Пиковская дача. Небольшой лесок. Но оставаться в нем нельзя. Надо идти и идти, как можно дальше от Рогинец, от кладбища, от Пиковской плотины, где он оставил следы.

Село Жигаловка. Небольшое, затерянное в степи. Игорь чувствует, что дальше идти нет сил, что скоро рассвет и он не сможет укрыться на день в Янове. А до Янова всего несколько километров, там добрый десяток хат — свои.

Отчаявшись, свернул в Жигаловку и зашагал прямо по дороге, по единственной улице меж рядами хат. Держался ближе к плетням. Предрассветный туман липнул к телу, не давал подсохнуть мокрой одежде. А той одежды осталось всего дырявая гимнастерка и штаны с окнами от сапог до карманов. Из дыр торчали голые, изодранные в кровь колени.

На постой проситься он уже ни к кому не хотел. Да и как прийти к людям в таком виде? Хотел найти какой-либо сарайчик с сеном, заброшенную хату с чердаком, чтобы потихоньку забраться самому и пересидеть день. Лишь на самой окраине он увидал сарай с чердаком, стоявший поодаль от хаты. Но не успел приблизиться, как выскочила собака и подняла лай. Пришлось выйти из села.

А небо уже серое. Уже нет ни одной звезды, и луна, как не успевший раствориться кусочек сахара, еще белеет, но уже не светит. Из редеющего тумана показалось чучело, стоявшие посреди огорода. Игорь, не раздумывая, подошел к чучелу. Сбросил горшок, который изображал голову, потом снял с крестовины одежду. Это были остатки фуфайки без рукавов и с одной полой. Но была спина, была одна пола.

Раздев чучело, пошел в сторону Пикова. Через четверть часа было уже светло. Увидев большую скирду, подошел к ней, забрался наверх, сделал в соломе углубление и завалился в него как мертвый, двумя руками прижимая к груди автомат.

На следующую ночь он был уже в родном Черном лесу. Но чем ближе подходил к условленному месту, где должна быть оставлена бутылка с запиской, тем больше волновался. Что он скажет партизанам? Где, в каком состоянии бросил он друзей? Андрей Рыбак раненный… «Кто мне поверит, что так все получилось?» — думает Игорь. И ему самому все случившееся кажется невероятным. Бросил товарищей, прибежал в отряд живой-здоровый, хоть бы раненным был…

Ему очень хотелось, чтобы бутылка оказалась разбитой. Это означало бы, что брат или Андрей Рыбак уже воспользовались ею… Дрожащими руками раскапывал он землю в условленном месте. Даже палкой не воспользовался: «Порежу руку — только обрадуюсь». Но руку он не поранил. Бутылка была цела. Значит, его товарищей здесь еще не было. Игорь разбил бутылку и прочитал записку: «Два километра северо-восточнее старого лагеря».

Собрал стекляшки, побросал их в яму, меж двумя стекляшками оставил записку и присыпал все это землей.

В отряде его не узнали. Он был похож на выходца с того света. Такая разительная перемена за столь короткий срок подействовала на друзей сильнее всяких рассказов.

Уже на третий день все с надеждой подходили к каждому, возвращавшемуся в лагерь, расспрашивали, не видал ли он Андреев — Рыбака и Коцюбинского? Игорь переживал. Каждый такой вопросительный взгляд он воспринимал как укор в свой адрес.

Пришли они лишь на пятый день. Вернее, Андрей Коцюбинский притащил Рыбака. Их возвращение было сопряжено с не меньшими опасностями, чем возвращение Игоря. Все рассказанное ими до бегства из хаты в Рогинцах слово в слово совпадало с рассказом Игоря. А дальше случилось вот что.

После того как хлопцы залегли и прикрывали убегающего Игоря, он упал, оба подхватились и отбежали еще немного. А когда второй раз хотели прикрыть Коцюбинского огнем, он пробежал пять шагов и упал. Поднялся и снова упал. Они решили, что Игорь убит.

Потом добрые люди несколько дней перепрятывали их. Андрей Коцюбинский двое суток стерег друга, когда тот лежал в копне, доставал ему поесть и даже раздобыл где-то все необходимое для перевязки.

Загрузка...