Джой Филдинг Убийственная красавица

Шэннону Миколу,

чья музыка так меня вдохновляет.

1 Дневник убийцы

Ну вот просыпается наконец.

Пошевелилась, соблазнительно затрепетав накрашенными ресницами, открыла большие голубые глаза, потом закрыла, снова открыла, на этот раз рассеянно всматриваясь в незнакомую обстановку. Пройдет еще несколько секунд, прежде чем она поймет, что находится в совершенно незнакомом месте и что не помнит, как здесь очутилась. Осознание того, что ее жизни угрожает опасность, нахлынет на нее разом, подобно мощной гигантской волне, и даже если она предпримет попытку подняться, это отшвырнет ее обратно на предусмотрительно поставленную маленькую койку.

Это самый сладостный момент. Даже лучше того, что последует дальше.

Кровь и кишки никогда меня не заводили. И никогда не привлекали все эти современные популярные телепрограммы, которые ведут судмедэксперты в облегающих брючках и бюстгальтерах с чашечками, сильно приподнимающими грудь. Все эти трупы несчастных жертв, отправленных на тот свет самыми леденящими душу способами, которые лежат на столах в ультрасовременных моргах, дожидаясь, когда в них начнут копаться чьи-то бездушные обтянутые перчатками руки мне малоинтересны. Но даже если бы эти манекены выглядели понатуральнее — хотя, надо признать, самые грубо сделанные резиновые туловища кажутся более настоящими, чем неизменные имплантанты в этих героических бюстгальтерах, — меня это не впечатляет. Насилие ради насилия — это не мое. Подготовка к убийству всегда доставляла мне гораздо большее удовольствие, чем само убийство.

Так же как небезупречные естественные очертания настоящей груди всегда гораздо привлекательнее, чем это совершенно круглое и совершенно ужасное безобразие, которое пользуется сегодня такой популярностью. И не только у телеведущих. Его можно встретить повсюду. Даже здесь, посреди Долины аллигаторов, в самом сердце южно-центральной Флориды.

В глуши.

Альфред Хичкок, кажется, первым провел окончательную черту между шоком и саспенсом. Шок, как он сказал, — кратковременное состояние, это встряска всех чувств, которая длится не более секунды. А вот саспенс — уже более длительная пытка. Мне бы еще хотелось добавить, что они отличаются друг от друга так же, как затянутая прелюдия от преждевременной эякуляции (с удовольствием вижу, как одобрительно хрюкает в ответ старина Альфред). Он всегда предпочитал саспенс шоку, благодаря чему финал у него получался гораздо более мощным и полным. В этом мы с ним схожи, хотя я, в отличие от старика Хича, иногда и не против шока. Так интереснее.

И девушка скоро это поймет.

Вот она садится на постель, взволнованно сжимая кулаки, затем осматривает тускло освещенную комнату. По недоуменному выражению на ее хорошеньком личике — а она настоящая «сердцеедка», как говаривал мой дедушка — видно, что она пытается успокоиться, соображает, упрямо надеясь, что это все-таки сон. В конце концов это же просто невозможно! Не может она сидеть на краешке узкой койки в комнате, напоминающей подвал. Тем более что во Флориде в большинстве домов подвалов нет, потому что почти вся Флорида стоит на болотах.

Скоро она запаникует. Когда убедится, что это не сон, что это правда, причем правда кошмарная, потому что она заперта в комнате, освещенной одной-единственной лампой, специально оставленной на высоком уступе, до которого она не дотянется, даже если умудрится каким-то образом подставить койку и взобраться на нее. Та, другая девушка попыталась это сделать, и с криком рухнула на грязный пол, вцепившись в сломанное запястье. Тогда-то она впервые и зарыдала.

Это было довольно забавно.

Вот она увидела дверь, но, в отличие от той, предыдущей девушки, не кидается к ней. Вместо этого она продолжает сидеть, кусая нижнюю губу и испуганно озираясь. Она громко и тяжело дышит. Кажется, сердце вот-вот выскочит из ее большой и, к ее чести сказать, натуральной груди, как у запыхавшегося участника The Price is Right.[1] Какую дверь выбрать — первую, вторую или третью? Но здесь дверь только одна. Открыть или не открыть? И кто там окажется — девушка или тигр?[2] Свобода или смерть? Я чувствую, как мои губы кривятся в усмешке. Потому что ничего она там не найдет. Во всяком случае, пока. Мне еще нужно подготовиться.

Любопытство в конце концов сталкивает ее с койки, и она подбирается к двери, осторожно ступая сначала одной ногой, потом другой, хотя в ушах у нее звучит назойливый голос, повторяющий, что любопытство сгубило кошку. Интересно, а она верит в эту старую байку о том, что у кошки девять жизней? И неужели она думает, что эта байка ее спасет?

Дрожащая рука протягивается к дверной ручке.

— Эй! — зовет она, сперва тихо. Ее голос дрожит так же, как дрожат ее пальцы. Потом громче. — Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Мне ужасно хочется ей ответить, но это не самая лучшая идея. Во-первых, она догадается, что за ней наблюдают. Пока еще эта мысль не пришла ей в голову, но когда через минуту-другую она об этом подумает, то начнет лихорадочно обшаривать глазами стены в бесплодных поисках видеокамеры. Не страшно. Меня она все равно не увидит.

Вырезанное в стене отверстие, через которое я наблюдаю, очень маленькое и расположено слишком высоко, чтобы она могла его заметить, тем более при таком тусклом освещении. И потом, если она услышит мой голос, то не только догадается, где я приблизительно нахожусь, но и определит, кто я, и тогда у нее появится неприятное преимущество в предстоящей нам битве умов. Нет, я появлюсь, когда будет нужно. Забегать вперед не имеет смысла. Игра только началась, нужно выдержать время. Выдержка, как говорят, решает все.

— Эй! Кто-нибудь!

В ее голосе уже слышится нетерпение, он теряет свой девичий тембр, становится визгливым и звучит почти угрожающе. Одна из любопытных особенностей женского голоса — этот мгновенный переход от нежности к грубости, от мягкости к раздражительности, то, с каким бесстыдством он готов разоблачить все свои секреты, с какой смелостью выплескивает собственную беззащитность в ничего не подозревающий воздух. Нежнейшую флейту заглушает сиплая волынка, камерную музыку — военный марш.

— Эй! — Девушка хватается за ручку двери и тянет ее на себя. Дверь даже не дрогнула. Ее движения быстро сменяет серия неуклюжих действий, бессмысленных и лихорадочных. Она дергает дверь на себя, толкает ее, пытается вышибить плечом, и так несколько раз подряд, пока, наконец, доведенная до отчаяния, она не разражается слезами. Кстати, еще одна известная мне женская особенность — женщины вечно плачут. Уж насчет этого на них можно положиться — никогда не подведут.

— Где я? Что здесь происходит? — Девушка начинает колотить в дверь кулаками по мере того, как ее отчаяние возрастает. Теперь она не только напугана, но и озлоблена. Она, конечно, не представляет, где находится, но точно знает, что попала сюда не по собственному желанию. И сейчас перед ее глазами стремительно пролетают все более ужасающие видения — недавние сообщения в газетах о пропавших девушках; телерепортаж о трупах, найденных в наскоро вырытых могилах; ножи и прочие орудия пыток; клипы, в которых насилуют и душат беспомощных женщин, прежде чем бросить их в затянутое тиной болото.

— Помогите! — кричит она. — Кто-нибудь, помогите мне! — Спертый воздух подвала наполняется жалобными криками, но она, как я подозреваю, догадывается, что все бесполезно и никто ее не услышит.

Никто, кроме меня.

Она резко вскидывает голову и, как прожектором, наводит взгляд прямо на меня, и я невольно отскакиваю от стены и пячусь, едва не оступившись. Когда дыхание у меня восстанавливается, я прихожу в себя и обретаю прежнее равновесие, а она уже кружит по тесному пространству, с безумным взглядом осматриваясь по сторонам и простукивая голые бетонные стены на предмет наличия в них пустот.

— Где я? Есть здесь кто-нибудь? Зачем вы привели меня сюда? — кричит она, как будто на корректно сформулированный вопрос немедленно последует утешительный ответ. Наконец она сдается, падает на койку и снова разражается слезами. Когда она снова вскидывает голову и во второй раз смотрит прямо на меня, ее большие голубые глаза наполнены слезами, а веки покраснели и опухли. Хотя, возможно, это всего лишь мне кажется. Просто я хочу принять желаемое за действительное.

Она рывком садится и делает несколько глубоких вдохов. Очевидно, пытается успокоиться и одновременно взвесить ситуацию. Бросает взгляд на свою одежду — на бледно-желтую футболку с ядовито-зеленой яркой надписью «Шевелись, сука!» и джинсы с заниженной талией, туго обтягивающие ее стройные бедра. То же самое, во что она была одета… Когда? Вчера? Вчера вечером? Или сегодня утром?

Сколько она здесь уже пробыла?

Девушка запускает пятерню в свои густые рыжие волосы, чешет лодыжку и снова прижимается спиной к стене. Теперь она думает о том, что ее похитил и держит в заложницах какой-то псих, и, возможно, уже воображает, как будет рассказывать об этом во всех драматических подробностях после того, как сбежит. Может, ей даже позвонят из журнала «Пипл». А может, и из Голливуда. Интересно, кто будет ее играть? Девушка из «Спайдермена» или эта, о которой пишут сегодня все газеты? Линдсей Лохан. Так, кажется, ее зовут? Или Тара Рейд? Кэмерон Диас тоже смотрелась бы неплохо в этой роли, хотя Кэмерон лет на десять с лишним старше. Да какая разница? Все они более или менее похожи. Все сердцеедки! Так же как и я. Я, правда, сердцеед совсем иного рода…

Помрачнела. Потому что реальность снова напомнила о себе. Что я здесь делаю? — думает она. Как попала сюда? Почему не могу этого вспомнить?

Что она наверняка помнит, так это школу, хотя сомневаюсь, что она вспомнит хоть что-нибудь из того, чему ее там учили. Потому что слишком усердно пялилась на уроках в окно. Слишком усердно флиртовала с прыщавыми молокососами с заднего ряда. Слишком усердно пила кровь из учителей. Слишком рьяно вылезала с каким-нибудь метким замечанием, саркастической остро́той или непрошеным мнением. Но вот прозвеневший под конец дня звонок, освободивший ее из заключения в школьной тюрьме, она помнит наверняка. Помнит она и то, как бросилась во двор, стрельнув сигарету у первого попавшегося ей на глаза. Возможно, помнит также, как выдернула у кого-то из рук банку кока-колы, даже не сказав спасибо и не извинившись, и тут же стала заливать ее себе в глотку. Может, она даже помнит, как пошла домой, после того как выкурила несколько сигарет и отвесила пару едких острот в адрес своих дружков. Я представляю, как она сворачивает за угол и выходит на тихую улочку, вижу, как склоняет голову, когда ветерок прошелестел ее имя.

Кто-то ее зовет.

Она начинает ерзать на своей кушетке, раскрыв рот. Надо только чуть-чуть поднапрячься — и она все вспомнит. Память играет на ее чувствах, дразнит, как нижняя строчка на оптометрической таблице — вот же они, буквы, прямо перед глазами, но, как бы она ни всматривалась, строка размыта, и она ничего не может разобрать. Она ощущает ее вкус, будто вкус некой экзотической пряности, название которой никак не приходит на ум, не вспоминается. Она улавливает ее запах — еле ощутимый мучительный аромат. И смакует во рту, как глоток дорогого красного вина. Если бы только могла вспомнить название. Если бы только она могла вспомнить…

Она помнит, как остановилась и огляделась, снова прислушавшись к звуку собственного имени, который донес до нее теплый ветерок, и медленно подошла к разросшимся кустам, окаймлявшим неухоженный соседский газон. Кусты приветственно манят ее, шелестя листвой.

И потом — ничего.

Плечи обреченно поникли. Она не помнит, что случилось потом. Эти кусты преградили вид и не дают ей войти. Наверное, тогда она и потеряла сознание. Может, ее одурманили наркотиками, а может быть, просто стукнули по голове. Какое это имеет значение? — угадываю я ее мысли. Значение имеет не то, что случилось тогда, а что случилось потом. И не важно, как она здесь оказалась. Важно лишь то, как ей теперь отсюда выбраться.

Я с трудом сдерживаю смех. Пусть себе тешится надеждой на спасение, какой бы хрупкой и несбыточной она ни была. Пусть себе обдумывает, планирует, выстраивает стратегию и принимает решение. В конце концов это тоже довольно уморительно.

Я чувствую, что проголодался. И она, наверное, тоже, хотя сейчас она еще пребывает в шоке, а потому не понимает этого. Но через час-два она почувствует сильный голод. Удивительная вещь человеческий аппетит. Всегда напомнит о себе, при любых обстоятельствах. Помню, как умер мой дядя Эл. Это было давно, воспоминания уже затуманились, как у этой девицы. Сказать по правде, я даже не знаю точно, отчего он умер. То ли от рака, то ли от сердечного приступа. В общем, смерть самая заурядная. Мы никогда особенно не были с ним близки, так что не могу сказать, что его смерть так уж меня расстроила. Зато я прекрасно помню, как плакала моя тетушка и как ее друзья выражали ей свои соболезнования. Говорили они и то, какой прекрасный человек был мой дядюшка, и как они все о нем скорбят, и тут же, даже не переводя дыхания, хвалили испеченные ею дивные пирожки и спрашивали рецепт, потом требовали, чтобы она что-нибудь сама съела, потому что ей необходимо поддерживать силы и потому что Эл был бы только за. И она ела эти пирожки и смеялась сквозь слезы. Вот какой силой могут обладать самые обыкновенные пирожки!..

Пирожков для нее не припасено, но через пару часов я, может быть, принесу ей сэндвич, после того, как перекушу чем-нибудь сам. Пока еще не знаю чем. Хороший хозяин должен угощать гостей. Хотя я и не претендую на такую роль. Здесь ей не пятизвездный отель!

Хотя на удобства грех жаловаться, учитывая обстоятельства. Ее ведь не похоронили заживо в гробу и не бросили в яму, кишащую крысами и змеями. Не заперли в душный чулан и не приковали к столбу над муравьиной кучей. Не связали руки за спиной, не заткнули рот кляпом, и она может спокойно передвигаться по подвалу. И даже если здесь немного душновато, то пусть утешается тем, что сейчас апрель, а не июль, который к тому же выдался на удивление прохладным, и что сейчас не полдень, а вечер. Мне бы, честно говоря, тоже хотелось бы оказаться поближе к кондиционеру, но приходится довольствоваться тем, что имеется, а в наличии имеется старый полуразрушенный дом на окраине заброшенного поля посреди Долины аллигаторов, в самом сердце центральной Флориды. Впрочем, не совсем центральной, а ближе к ее южной части. В глуши.

Нет худа без добра, иногда и пребывание в глуши приносит спасение, хотя мне знакомы как минимум две девицы, которые бы со мной не согласились.

Этот дом был случайно обнаружен мною пять лет назад. Люди, построившие его, давно его забросили, и он перешел во владение термитов, плесени и сухой гнили. И, насколько мне известно, никто не предъявил права на землю и не удосужился снести эту халупу. На снос денег порой уходит больше, чем на строительство, к тому же я подозреваю, что трава и кустарник растут здесь с такой скоростью, что скоро от дома и участка и совсем ничего не останется, поэтому какой смысл? Тем не менее этот заброшенный домишко попался мне на глаза однажды утром во время прогулки, предпринятой с целью собраться с мыслями. У меня были неприятности, все навалилось как-то разом, поэтому лучше всего было на время устраниться. Одиночество всегда являлось моим неизменным спутником. Не люблю конфликты. Не люблю делиться ни с кем своими мыслями. Хотя, если честно, никто и никогда ими и не интересовался.

Много воды утекло с тех пор. Какой смысл тяготиться этим теперь и жить прошлым? Живи сегодняшним днем — вот мой девиз. Или умри за него. Такую концовку я тоже не исключаю.

Умереть за сегодняшний день. Красиво звучит…

Итак, дело происходило пять лет назад. Я прогуливался. Жара. Лето, кажется, было необыкновенно влажным. В ушах вдруг раздалось назойливое жужжание москитов, которые уже начинали действовать мне на нервы, когда я шел через это старое угрюмое поле. Правильнее было бы назвать его болотом. Наверняка в этой высокой траве притаилась не одна змея и не один аллигатор, но рептилий я никогда не боялся. Более того, я считаю их благородными животными и знаю, что если им не мешать, то и они тебе не помешают. Но пробирался я все равно с большой осторожностью. У меня здесь есть проторенная дорожка, по ней я и стараюсь ходить, особенно по ночам. Пистолет у меня, естественно, всегда с собой, а заодно и пара остро наточенных ножей — на всякий случай.

На всякий случай надо всегда быть готовым ко всему.

Жаль, что никто не сказал об этом той девушке.

В доме всего-то две небольших комнаты, разумеется, пустых. Койку пришлось раздобыть, что было не так-то и просто. Сейчас я не хочу вдаваться в эти подробности. Скажу лишь, что мне удалось притащить ее сюда без посторонней помощи. Здесь есть и крошечная кухонька, тоже совершенно пустая. Вода из кранов не течет. В ванной и в грязном туалете тоже все более или менее. Правда, посередине некогда белого унитаза пролегла трещина. Вряд ли кому захочется на него сесть.

У меня хватило ума заранее поставить для нее пластиковое ведерко, если ей захочется облегчиться. Я поставил его в углу, слева от двери. Но она пнула его ногой, пока металась по комнате, поэтому сейчас оно валяется у противоположной стены. Может, она пока еще не догадалась о его предназначении?..

Та, первая девушка так и не удосужилась им воспользоваться. Она просто задрала юбку и присела прямо на пол. Хотя ее и задирать-то было не нужно. Юбка была смехотворно короткой и скорее сошла бы за широкий ремень — впрочем, именно такого эффекта она и добивалась. Трусов на ней, разумеется, не оказалось, и это было омерзительно. Может, кто-нибудь и скажет, что она ничем не лучше животного, но только не я. Ни в коем случае. Почему? Да потому, что говорить так — значит оскорблять животных. Назвать ее свиньей было бы неуважением к свинье. Именно поэтому-то мой выбор и остановился на ней. Мне ведь сразу стало ясно, что о ней никто поди и не вспомнит и никто не станет разыскивать и тем более скорбеть.

Ей было всего восемнадцать, но взгляд уже был опытным, благодаря чему она казалась старше своего возраста. На губах играла циничная улыбочка, скорее даже усмешка, а вены на костлявых руках были сплошь в кровоподтеках от застарелых «дорожек». Ее прическа представляла собой нерасчесанные платиновые кудряшки с черными, непрокрашенными корнями, а стоило ей разинуть рот, как вас буквально сшибало от запаха застарелого табачного дыма.

Ее звали Кэнди[3] — она даже носила на руке браслет с конфетками, — и она стала моим первым пробным делом. Я не из тех людей, которые делают что-то наполовину — все должно быть безупречно, поэтому план мой был тщательно продуман. У меня, в отличие от всяких книжных маньяков, нет ни малейшего желания угодить в руки правосудия. Как только я завершу свой проект, то отойду и от дел и заживу пусть не совсем счастливой, но зато мирной жизнью. Поэтому все нужно было выполнить как следует.

Итак, ее звали Кэнди.

С ней мы познакомились в «Бургер Кинг».[4] Она слонялась у входа и с готовностью приняла мое предложение угостить ее бургером. Мы разговорились, но, как только коснулись личного, она немедленно заткнулась. Все правильно. Я тоже не люблю, когда мне задают вопросы личного характера.

Однако главное разузнать мне удалось: в четырнадцать лет она сбежала из дома и с тех пор жила на улицах. Познакомилась с одним парнем, который посадил ее на иглу, потом она уже сама стала подсаживать на нее других. Дружок ее в итоге сделал от нее ноги, и она осталась одна. Весь последний год она переезжала с места на место, время от времени просыпаясь в незнакомой больничной палате или в тюремной камере. «Все места похожи друг на друга, — сказала она. — Никакой разницы».

Интересно, а что она подумала, очнувшись здесь, в подвале старого заброшенного дома?

Как, разве вы еще не уяснили себе, что это подвал? Пардон, мое упущение. В этом-то и есть основная фишка или pièce de résistance,[5] как говорят французы.

Впрочем, вы уже знаете, что большинство домов во Флориде не имеют подвалов. Они же ведь строятся на болотах, а потому однажды утром можно запросто проснуться по уши в мерзкой жиже. Так здесь ушли в трясину целые поселки, и речь не только о старых непрочных сооружениях.

Совсем недавно один из новеньких, с иголочки домиков попросту испарился. Строителям, разумеется, не пришлось его долго искать — они ведь стояли на его крыше. Так им и надо! Вызов стихии к добру не приводит.

Если б мне пришло в голову построить дом, я понял бы архитектора, соорудившего этот. Он, конечно, видал и лучшие времена, но тот, кто его сконструировал, разбирался в своем деле как следует. Мало того, он соорудил под полом целый лабиринт комнатушек, видимо, предназначавшихся под кладовые.

Я их пущу на другое…

Когда Кэнди поняла, что это не похоже на привычную тюремную камеру, ей это не понравилось. А при моем появлении до нее даже дошло, что дело будет куда как серьезнее. Она пустила в ход весь свой арсенал: сказала, что если мне нужен секс, то она не станет им со мной заниматься на этой грязной старой койке. Она согласна на любые извращения, какие я только пожелаю, но только не здесь. Мысль о том, чтобы заняться сексом с этим существом, была настолько мне отвратительна, что я чуть не поддался соблазну немедленно ее пристрелить, но игра находилась в самом разгаре. У меня было припасено для нее еще несколько сюрпризов.

Потом она получила пулю в башку и была брошена в болото за несколько миль отсюда. Если ее труп когда-нибудь и найдут — в чем я сильно сомневаюсь, все-таки четыре месяца прошло, — то вряд ли кто-нибудь выйдет на меня, потому что они никогда не узнают, в какой именно момент перестало биться ее сердце.

Впрочем, у Кэнди явно не осталось ни одного человека, который стал бы ее искать и тем более оплакивать.

Но эта девушка, эта сердцеедка, с большими голубыми глазами и большой натуральной грудью — совсем другое дело.

И дело не только в том, что на ее поиски немедленно бросится куча народу — возможно, ее уже разыскивают, — но в том, что это гораздо более опасное предприятие. Кэнди была слишком недалекой, чтобы, играя с ней, можно было получить какое-то удовольствие. А у этой девицы и сил больше, и психика у нее прочнее, так что придется, как говорится, усложнить правила игры, а именно шевелиться быстрее, соображать быстрее и бить сильнее.

Снова она смотрит так, будто догадывается, что я здесь, будто слышит, как скрипит ручка по бумаге. Так что я пока брошу это занятие и пойду что-нибудь перекушу. А потом вернусь и перейду ко второй части своего плана.

Может, я убью ее утром. Может, не стану ждать. Никогда не следует забывать о риске. Излишняя самонадеянность к добру не приводит.

Как говорится, оставайтесь с нами. Я скоро вернусь.

Загрузка...