Упс, малыш для босса мафии

Эпилог

Эмили

Пять лет спустя

— А теперь мы пьем чай, — раздается слегка нетерпеливый голос нашей пятилетней дочери из приоткрытой двери ее комнаты. Ее день рождения был всего пару недель назад, и этот чайный набор с тех пор стал ее главной одержимостью.

Поглаживая живот, я замираю в коридоре нашего дома по дороге из ванной — беременность требует частых визитов в туалет и жду ответа, но в ответ слышу только мягкий шорох ткани.

Неудивительно: наши трехлетние близнецы сейчас внизу с нашей потрясающей няней. Джойс — настоящая находка, она любит наших детей так же сильно, как своих внуков. Так что остается лишь один вариант, с кем Наташа может сейчас играть. С отцом.

Я заглядываю в комнату и вижу спину своего мужа, его плечи кажутся невероятно широкими. Он сидит на крошечном стульчике за детским столиком — очевидно, на чаепитии с нашей старшей дочерью. Наташа сидит напротив, склонив голову, полностью сосредоточившись на своей задаче.

Марков все еще не слишком разговорчив. Думаю, он таким и останется. Зато он прекрасный слушатель. И с удовольствием часами слушает, как наши дети несут абсолютную чушь — куда дольше, чем выдерживаю я.

Перед Наташей сидит кукла, а два других маленьких стульчика занимают мягкая собачка и плюшевый мишка. Я не вижу, кого изображает Марков — его широкая спина заслоняет весь обзор.

Пока Наташа болтает, угощая всех участников чая, я позволяю себе насладиться видом мужа. На нем темные брюки, идеально сидящие на его мускулистой попе, которая едва умещается на детском стуле. Талия все еще узкая, а тонкий черный кожаный ремень так и манит мои пальцы расстегнуть его. Даже после многих лет брака я не могу устоять перед ним.

Белая рубашка сшита по его фигуре, и когда он подносит пластиковую чашку к губам, открываются его закатанные рукава и сильные руки. Я бы не смогла выбрать, какая часть его тела нравится мне больше всего, но его предплечья — боже! — мускулистые, покрытые темными волосками, сквозь которые проглядывают татуировки, словно волны на берегу — просто мечта.

У нас с ним есть парные татуировки на руках — луна, отражающаяся в темной воде. Отсылка к фамилии Луначарский, что значит «чаша, полная лунного света». У меня она обратная — темная луна над светлой водой. Марков называет их нашими «метками пары».

Со временем он добавил к татуировке имена наших детей — изящной вязью, вплетенной в контуры костей, что тянутся по его рукам и кистям. Часть его самого.

Он никогда ничего не говорил о новых татуировках — просто однажды возвращался домой с ними, после рождения каждого малыша. Я обожаю это в нем. Я никогда не сомневаюсь в его преданности мне и нашей семье. Он любит нас. Он любит нас безусловно, мы — его жизнь. Вот почему он сейчас пьет «чай» с Наташей.

— Мамочка!

Попалась.

Наташа подпрыгивает на стуле, а Марков медленно поворачивается, глядя на меня через плечо. И усмехается, увидев меня. Я не знаю, связано ли это с тем, что я подглядываю за ним, как он когда-то впервые увидел меня, или с моим животом. Тем самым, который он мне подарил.

Я инстинктивно кладу руку на свой пятимесячный живот. Его взгляд следует за движением, а потом опускается ниже — на мои голые ноги и ступни, выглядывающие из-под платья для беременных.

И в этом он тоже оказался прав. Моя одежда для беременных из того самого первого шопинга была использована по максимуму — как и новые вещи, которые он заставлял меня покупать, вручая мне черную матовую кредитку и сверля меня своим выразительным взглядом, пока я не делала, как он хочет. И не зарабатывала его улыбку.

Марков любит видеть, как я наслаждаюсь вещами, купленными им. Любит смотреть, как я кончаю. Любит наблюдать за выражением моего лица, когда я принимаю его член всеми возможными способами и некоторыми весьма смущающими своей креативностью.

И именно так у нас появились трое детей и целая гора одежды для беременных. Однажды он сказал, что чуть больше впечатлен тем, как я наладила систему обработки и хранения данных в Мортлейке, чем чудом того, что я подарила ему детей. Классический Марков — приравнять эти два события.

— Ты поиграешь с нами? — умоляюще спрашивает Наташа.

— Одну чашечку, — соглашаюсь я и вхожу в комнату.

Они оба улыбаются — широко, искренне, своими одинаковыми серыми глазами. У Наташи мои кудрявые волосы, но во всем остальном она — папина копия.

— Я буду мишкой... — я обрываю себя, заметив игрушку перед Марковым.

— Ты можешь быть мишкой. Папа — гриб, и поэтому он не может говорить, — радостно объясняет Наташа.

Я тоже не могу вымолвить ни слова, опускаясь на крошечный стул, держась за живот.

— Гриб, — повторяю я едва слышно.

Марков смотрит на меня с самым что ни на есть озорным выражением. Потому что перед ним стоит маленький, радужный, переливающийся… член.

С нарисованной улыбкой. И в шляпке-презервативе.

В последний раз я видела эту «игрушку» в своем домашнем офисе, куда детям обычно нельзя, слишком велик риск наткнуться на что-то «взрослое». Или мафиозное.

— Наташа, где ты взяла игрушку, с которой играет папа? — последние слова я почти давлю в себе, потому что Марков поднимает бровь, как бы говоря: «Это не я люблю играть со своим членом».

— Эээ… — Наташа выглядит виноватой. — Я нашла ее.

Пластиковый член насмешливо улыбается мне.

— Дело в том, что моя подруга Лина подарила мне это, — я стараюсь говорить спокойно.

Лина раздавала их на вечере «острых романов и острой еды» в своем книжном магазине.

— А зачем она тебе игрушку подарила? — невинно спрашивает Наташа.

Марков фыркает, превращая смех в кашель. Я сверкаю на него глазами. Он молчит, но медленно закатывает рукава, скрывая татуировки. Я чуть не протестую — этот вид был единственным, что удерживало меня от истерики.

— Ты же взрослая, тебе игрушки не нужны… — начинает дочка.

Марков тихо, низко смеется.

— Всем нужны игрушки, — отвечаю я как можно спокойнее.

Но Наташа сердито хмурится.

— Это моя игрушка теперь. Я хотела взять ее в школу.

О нет. Нет-нет-нет!

Я бросаю панический взгляд на Маркова, кладу руку на живот и молюсь, чтобы следующий ребенок оказался мальчиком и не был так одержим... ну, этим.

Марков смотрит на меня невинно, почти безразлично, а потом поворачивается к дочери, которая уже на грани слез.

— Наташа, — произносит он ее имя хриплым голосом, давно не использовав его, но четко и властно.

Ее голова вскидывается.

Он берет злополучный «гриб», или что это такое, и легко покачивает его из стороны в сторону.

Наташа наблюдает хмуро.

Я даже не понимаю, как он это сделал. В одно мгновение игрушка в его пальцах, а в следующее — исчезает. Марков разворачивает ладони, показывая, что они пусты.

— Что стало с грибом?! — ахает Наташа.

Марков пожимает плечами и демонстративно оглядывается по сторонам, как будто ищет пропажу.

— Это был волшебный гриб, — говорю я, с трудом сдерживая смех.

— Но кем ты будешь на чаепитии теперь? — возмущается Наташа, тоже заглядывая под стол вместе с папой.

Как он умудрился так ловко выйти из ситуации, не вызвав слез, я не понимаю.

Вместо ответа Марков вытягивает руку, подозрительно полную у запястья, в кучу игрушек и вытаскивает оттуда плюшевого кролика.

О нет.

— Кролик! — в восторге восклицает Наташа, забирая мягкую игрушку у папы. Это была самая желанная игрушка пару месяцев назад, и, конечно, Марков купил ее для дочери — в комплекте с аксессуарами на липучках.

В данном случае — с фруктами. Так невинно. Если бы не две сливы и банан, которые крепятся... ну, прямо туда, куда не надо.

Наташа с важным видом усаживает кролика перед Марковым, а мой озорной муж в этот момент тянется ко мне, захватывает мой подбородок и целует меня коротко, но властно. Без языка, без долгих покусываний, но тепло вспыхивает во мне мгновенно.

Его другая рука нежно скользит по моему животу, когда он отстраняется, — безмолвное обещание. Он заботится обо мне во всех смыслах.

Затем он выпрямляется и серьезно смотрит на Наташу. Постукивая длинным указательным пальцем по крошечной чашке, он требовательно произносит:

— Чай.