Уральский следопыт, 1958-03

Одной ДОРОГОЙ

Кл. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Рис. В. Васильева

Продолжение. Начало см. в № 2.

Наутро отец разбудил Александра. – Восьмой час. Пора!

– Я не пойду.

– Это как так, «не пойду»? Ведь сам горный зовет.

– Нечего там делать. И тебе не советую.

Иван Андреевич отошел. Сын ответил таким тоном, что уговаривать было бесполезно.

– Ишь, какое дурацкое рассуждение: «Нечего там делать». Вот возьмут, да и прикроют завод, тогда завоешь с голоду.

– Да будет уж тебе, – остановила его Марфа Калинична. – И без него решится. Пусть парень поспит.

– Вот ты всегда мне наперекор идешь, – вспыхнул Иван Андреевич и, уходя, так хлопнул дверью, что задребезжали стекла.

Его не было часа три. Вернулся веселый, бодрый, будто спрыснутый живой водой.

– Завтра работать! – сообщил он, едва переступив порог.

– И много встало под белый флаг? – Александр искоса поглядел на отца.

– Все пошли… Две тысячи четыреста, говорят…

– Немного же этих всех-то. Две тысячи четыреста – четверть всего народа. Зря, отец, потянулся за ними.

– Тебя не спросил.

– Зря, зря, – повторил Александр с укором. – Отступать – так отступать со всем народом, организованно. А ты слабину выказал перед начальством: «Примите ради бога, хоть на что согласен». А еще ветеран войны, георгиевский кавалер.

Иван Андреевич против обыкновения не одернул сына, сказал только, сердито махнув рукой:

– Тебе хоть кол на голове теши, а ты все свое. При чем тут георгиевский крест?

Весь этот день у Жигулевых было тихо. Иван Андреевич, надев очки, долго перелистывал свою замусоленную расчетную книжку. Потом на видное место повесил рабочую одежду, подтянул кверху медные гирьки часов и лег спать.

Яша вернулся домой позже Александра. Живо раздевшись, юркнул под одеяло.

– Чем это от тебя несет? – спросил Александр.

– Ничем. С Петькой Ширинкиным пузырьки с лекарствами разбирали, может, от этого…

– Иди, помойся.

Яша покорно отправился к рукомойнику. Долго отмывал руки и все-таки, когда воротился, брат сказал:

– Открой дверь! Невозможно дышать. Как в больнице.

Яша распахнул сени и, отодвинувшись к дальней стенке, примолк.

Немного погодя Александр вышел на крыльцо курить. В ворота кто-то осторожно стукнул три раза. Это был условный стук. Борис Абросимов был в пальто, с узелком в руке.

– Ночевать пустишь? – Голос был необычно возбужден. В первую минуту Александр подумал, что Борис выпил.

– Я ушел из дому.

– Совсем?

– Полагаю, что совсем, – с расстановкой и будто с усилием проговорил Борис. – Яшка спит? Ну, вот я тут с краю примощусь. Подушки не надо. Ложись, ложись. Ты не спал еще?

– Не спится. Как подумаю, что завтра идти…

– Я тоже. Ту ночь совсем не спал. Твой отец вставал под белый флаг?

– Вставал. Он дня не может прожить без завода.

– А мой плясать готов. Из-за этого у нас сыр-бор разгорелся…

Случай, который вынудил Бориса Абросимова уйти из дома отчима, произошел после утреннего сборища около заводоуправления. Щукачев вернулся оттуда довольный. Вечером, усаживаясь за стол, сказал загадочно:

– Они думали, что по-ихнему выйдет. Нет, люди тоже при своем разуме.

– К чему клонишь? – спросил Борис. Он был взвинчен прошлой бессонной ночью, когда из-за ливня не удалось собрать сходку, и тем, что нехорошо кончилась забастовка и теперь отчиму есть основание для злорадства.

Старик вскинул лохматые брови, будто удивился, что заговорил вдруг пасынок, всегда молчавший при нем.

– Теперь попляшете. Одного разбойника упрятали за решетку, и всех туда же укатают, кто против бога и царя.

– Пусть попробуют.

Щукачев остановил на Борисе долгий сверлящий взгляд и отвернулся.

– Что глядишь? – насмешливо спросил Борис. – Испепелить хочешь? Руки коротки.

– Дерзишь? Смотри у меня…

– Что «смотри»? На плетку надеешься? Прошла та пора. Не выйдет.

– Я знаю, что делать с тобой.

– Да уж не грози, не грози, – поспешно сказала жена, видя, как побледнел сын.

Щукачев выскочил из-за стола и замахнулся на нее.

– Молчи, кикимора! И ты голову подняла?…

– Ты мать не обзывай, – с угрожающим хладнокровием проговорил Борис, подступая к отчим у.

Мать, перепугавшись, встала между ними.

– Молчи, сынок. Отойди от греха, отойди. – И сама повернулась к мужу. – Бей, бей! Мало меня тиранил, мало меня позорил, бессовестная ты рожа. И не стыдно ребят. Смотри, как душа у них трепещется.

В углу, сбившись в кучку, стояли два мальчика и девочка. Пугливо смотрели они за тем, как отец, потрясая кулаками, наступал на их брата. Пересилив себя, Щукачев сказал:

– Отныне чтобы духу твоего здесь не было. Убирайся к семи чертям.

Он вышел. Борис стал укладывать вещи. Мать заплакала.

– Не уходи, Боренька, скрепи сердце. Да хоть бы нам годок без него пожить! Да нет, не сбудется. Он еще конь конем, а зубы у него лошадиные. Видно, так и жить нам вечно под грозой… Не уходи, Боренька. Я упрошу, уж в ногах у него поваляюсь.

Борис молчал. Он понимал, что с его уходом еще безотраднее будет жизнь семьи. Старик при нем остерегался давать волю рукам. Но жить так больше он, Борис, не может. Еше немного, и он готов решиться на что угодно.

– Я ухожу, мама. Не упрашивай. До наступления полной темноты Борис просидел в огороде, а потом отправился ночевать к Жигулевым.

Но, когда Иван Андреевич поднялся с постели, его уже не было.

Часы показывали пять, и тишину нарушил знакомый, тысячу раз слышанный басовитый гудок. Иван Андреевич встрепенулся, вытянул шею и, не дыша, ловил, впивал голос завода. Потом, захлопнув окно, побежал в сени, к сыновьям.

– Свистит! Что вы дрыхнете?

Марфа Калинична проворно завязывала в большой красный платок завтрак мужу. В карман замасленного пиджака сунула бутылку с молоком. Иван Андреевич ушел. Она принялась поднимать сыновей:

– Вставайте, ребятки, вставайте! Яша долго мотал головой, отгоняя сон.

Одевшись, начал искать фуражку. На вешалке ее не оказалось. Он расшвырял всю обувь под ногами – не нашел. Присел на порог.

– Что сидишь, как сыч? Ищи! – накинулась на Яшу мать. – Ой, уж много времени! Зойка, беги-ко в амбар, там где-то Сашкина фуражка валяется. Пусть хоть ее надернет.

Зоя принесла смятую, засаленную, всю опутанную паутиной фуражку. Хмурясь, Яша осмотрел ее снизу и сверху. По виду она ничем не отличалась от его, прежней. Только подкладка была погрязнее, да козырек весь потрескался, но зато верх был в полной исправности. Старая Яшина не однажды побывала в руках Ипата Трушкова и потерпела некоторый урон. Как-то в ярости он нарочно прожег цигаркой дырку на самом видном месте.

– Иди ты, иди, – нетерпеливо сказала мать.

С улицы доносилось мычание и позвякиванне колокольчиков. После ночного дождя было прохладно, в колеях дороги поблескивали лужи.

Выпустив корову, Марфа Калинична постояла,у ворот, глядя, как Манюрка, шлепая по грязи босыми ногами, размахивала хворостиной среди разношерстного, медленно шагающего стада.

Неподалеку, стоя у ворот двухэтажного деревянного дома, также следила за своей коровой и соседка Марфы Калиничны – Степанида Ширинкииа.

– Слыхала, что вчера у мастера Крапивина стряслось? – начала она сразу. – Бутылку карболки в окно швырнули какие-то фулиганы. А он вчера именины праздновал. Гостей понаехало множество. Сам управитель был с женой. И на столе всего-всего было понаставлено. А как бутылку фуркнули, все разбежались. Душник! Карболка ведь, она шибко въедливая. Сам-то Крапивин рвет и мечет: «Не я, слышь, буду, если не разыщу разбойников».

Марфа Калинична всхлопала руками по бокам:

– Кто же осмелился на такого человека подняться? Все угощения перепортили. А теперь что? Кто это устроил, руки, ноги на месте не оставил?

– Оставили, девка-матушка, оставили. Слышь, у дороги возле дома фуражку чыо-то подобрали. Измазанная такая, с дырочкой наверху. По этой фуражке и будут доискиваться. Мои ребята хоть, слава богу, не в литейной робят, да и оба кепки носят. Зелен еше умок у ребят, ох, зелен…

У Марфы Калиничны мысль тотчас перекинулась на Яшу. Неужели это он вытворил? Не подавая вида, сказала на всякий случай:

– Вчера Яшка весь вечер просидел дома. Отец его в большой- угрозе держит.

Придя в избу, Марфа Калинична опять заставила Зою искать пропавшую фуражку.

– Ищи! Может, в сенях завалилась. Неужто он на такое дело решился?

– Мама, – зашептала Зоя, – это он, Яшка, ей-богу! Я прибирала постель в сенях, так от нее шибко пахло лекарством. Как в больнице. Вот нюхни, нюхни! – Зоя поднесла к матери Яш кину подушку.

Марфа Калинична в ужасе схватилась за голову.

Открыв дверь, Яша с отвращением ощу-тил застарелый запах перегорелой земли, и, чем ближе подходил к своему рабочему месту, тем удушливее и нестерпимее становился воздух. Вокруг все было как прежде. Словно люди эти и не оставляли цех на целую неделю, не кричали: «Бросай работу!», не шумели на площади перед конторой, властно кидая прямо в лицо горному: «Вот наши требования!»

– Ну, малость отдохнул? – спросил Окентич, подойдя к Яше. – Я на рыбалку все-таки два раза сбегал. Опять приходится робить. – Окентич вздохнул. – Нет, видно, кому суждено землю перегребать, тот до скончания века будет в ней пурхаться… Ждана жалко. Добрый мужик. Ты как ушел от нас, фараоны вскорости явились. Все перешвыряли, но ничего, слава богу, не нащупали…

В отдалении показалась сухопарая фигура в черных бурках. Окентич незаметно повел глазом в его сторону.

– Сегодня наш Горыныч весь налит злобой. Но молчит. Глазами только зыр-кает. Ищет виновника. А где его найдешь? Говорят, ребячья фуражка с дырочкой наверху. – Окентич скользнул глазом по голове Яши. – Будет на тебя напирать – ты не бойся. Раз не ты сделал…

Не договорив, он поспешил к своим опокам. Яша принялся подтаскивать к крану остывшие отливки.

Минут через десять его вызвали в конторку мастера.

В конторке на грубо сколоченном столе лежала его старая фуражка.

– Твоя? – отрывисто спросил Крапивин сразу же, как вошел Яша.

– С какой стати? Моя – на голове. Голос Яши звучал неестественно громко и вызывающе.

– А эта чья?

– Больно знаю. Что вы меня спрашиваете?

– Еще огрызаешься, щенок? Ну-ка! – мастер рывком сорвал фуражку с его головы и швырнул на стол. – Позови Трушкова, – приказал десятнику, сидевшему поодаль.

С замирающим сердцем ждал Яша, что будет дальше. Никого он так не страшился, как Трушкова. Тот знал его фуражку, как никто.

Трушков явился не сразу. Не глядя ни на кого, прошел к столу.

– Вот, И пат, какое дело. Видал, в какой фуражке бегал Жигулев? Знаешь?

– Как не знать: в.месте робили.

– Ну, вот скажи, которая?

Яша перестал дышать. Свет, падавшяй из окна, обнажал каждое пятнышко на фуражках. Дырка, прожженная цигаркой. Трушков а, зияла на самом видном месте. Ее нельзя было не заметить. Сейчас Трушков ткнет в нее пальцем и скажет: «Вот эта самая».

Странное колебание вдруг выразилось па сером помятом лице Трушкова. Подержав Александрову фуражку в руке, он сказал неуверенно:

– В этой он бегал, Евсей Мартыныч. Мастер удивленно вскинул на него глаза.

– Ты что, ослеп?

– Нет, Евсей Мартыныч, – уже более твердо сказал Трушков. – Мне ли не знать, в какой оп всегда бегает. Вы, видно, не так меня поняли давеча.

– Ступай, переверти а я сума, – сказал мастер и приказал десятнику вызывать по одному остальных формовщиков.

Иван Бровкин, явившись первым, неприметно подмигнул Яше и сразу ткнул в потрескавшийся козырек Александровой фуражки.

– В этой, видал я, он бегает.

И третий, и четвертый, и пятый – все формовщики в один голос утверждали од по и то же. Когда вызвали последним Окентича и он, как и все, выбрал ту же самую, мастер, потемнев от злости, спросил:

– А почему эта, а не та, черт побери?

– Видите ли, почему, Евсей Мартыныч, – с готовностью ответил Окентич, одергивая холщевый фартук, – мы на работе потеем. У нас, сами знаете, дым, копоть страшенная. А Яшка еще отливки таскает, на него жар пышет, пот льет в три ручья. И потому фуражка у него грязнее грязного, не сравнить, например, с вашей. Вот видите, у меня какая шапочка. Мурейку только в бане затыкать…

– Иди, – оборвал Крапивин и, сбросив со стола фуражку с потрескавшимся козырьком, рявкнул Яше:

– Убирайся к черту!

В обеденный перерыв Окентич, посмеиваясь, сказал Яше:

– Глупая голова судит, а умная рассудит. Обдурили Горыныча. Я Трушкову сказал: «Только посмей выдать парня!» Ну, меня и другие ребята поддержали. Я видел, как этот длинноносик дул мастеру в уши. И другие тоже сметали. А ты, чижик, все же неладно сделал. Хорошо, что так кончилось. А могло, знаешь, как обернуться? Он бы тебя в тюрьму упрятал.

– А вы, 'Василий Окентич, как догадались, что?… – спросил, повеселев, Яша.

Старик лукаво усмехнулся.

– А глаз а-то на что? Я сразу приметил, что у тебя на башке другая нашлепка. «Э, – думаю, – неспроста». И где ты только такую выкопал? А славно я ему напел насчет пота? Взъярить его захотелось. А за Трушковым приглядывать будем. Обломаем су ко вину деревенскую…

Яша шел домой, громко посвистывая Когда мать опять стала его допытывать, куда же все-таки девалась фуражка, он не выдержал, признался во всем.

Марфа Кал и ни ч на, всплеснув руками, повернулась к иконе.

Вечером, когда Яша и его приятель Петька Ширинкин, щупленький, вечно чумазый подросток, работавший подручным в кузнечном цехе, сидя за баней, оживленно, со смехом обговаривали случай с фуражкой, к ним неслышно приблизился Александр.

– Вот что, молодчики, вы эти штучки бросьте!

– Какие штучки? Ты чего? – Яша изо всех сил старался изобразить на лице полное непонимание.

– Где стащили карболку?

– Какую карболку?!

Бледное лицо Петьки пошло красными пятнами.

– Ты? – Александр в упор взглянул на парня.

– У мамы на полке стояла. Я даже и…

– Не говори ей, Саша…

– Так вот, чтоб этого больше не было. Поняли? Герои-мстители какие нашлись. И ржут еще – мастера выкурили из дому, ах, как весело! Бутылку в окно бросили – геройство… Ерунда, глупости, и вредные глупости… Не на это надо поднимать руку.

Александр подсел к ребятам. Еще недавно он сам был такой же слепыш, как они: нигде не бывал и ничего не читал. Но в их сознании, он знал, зрели те же мысли, которые вывели его на дорогу общего рабочего движения. И он говорил им то, что думал сейчас и что надо им знать…

– Вот за это надо бороться, против всего несправедливого строя выступать, – сказал он в заключение. – Драться надо и обязательно победить!

Лето несло свои радости Яше. Наскоро поев после работы, он выбегал на улицу к своим ровесникам, и там, в шумных затеях, ненадолго возвращалось к нему недоигранное детство.

Особую радость доставляли тайные поручения брата, вводившего его все больше и больше в свою скрытую до того жизнь и работу. «Слушай!» – говорил Александр с хмуроватой озабоченностью на лице, и Яша без сожаления оставлял свои занятия, чтобы унести литературу в условленное место или, засунув листовки за пазуху, разбросать их быстро и незаметно в самых людных местах.

По просьбе Александра часто заходил в местную библиотеку, где в тесной полутемной комнатушке работала Варя Морошкина, маленькая, проворная девушка с добродушным скуластеньким лицом. Если в библиотеке были люди, Морошкина, бросив на Яшу безразличный взгляд, откидывала со лба пушистые, коротко подрезанные волосы. Это был знак: «подожди, сядь в сторонку».

Яша был горд, видя, что брат, такой суровый и умный, доверяет ему, как товарищу. Он даже позволил Яше присутствовать на общих чтениях запрещенной литературы, которые бывали у них в огороде по воскресеньям и праздникам. Товарищи Александра, облюбовав дальнюю лужайку, растасовывали как попало колоду карт и начинали что-нибудь читать.

Читал чаще всего табельщик Владимир Ягушев, маленький, всегда щеголевато одетый юноша с нежным, почти девичьим лицом. Оп был грамотнее других. Его не затрудняли иностранные слова, он объяснял их, не прибегая к словарю. Яша любил слушать Ягушев а, его мягкий четкий голос и усаживался таким образом, чтобы все слышать и видеть.

Изредка на эти чтения заходил с небольшим футлярчиком в руке старший сын Ширинкиных – Иван, бойкий восемнадцатилетний паренек, работавший на заводе помощником машиниста. В перерывы между чтением и разговорами Иван бережно вынимал из ветхого футлярчика мандолину и, помахивая косточкой, наигрывал что-нибудь грустное, подпевая при этом приятным, чуть хриповатым тенорком. В вечернем полусвете сглаживались и почти совсем пропадали оспенные ямки, сплошь покрывавшие его овальное розовое лицо.

Для интереса, а больше для забавы Яша иногда предупреждал компанию о появлении постороннего на том тарабарском языке, который был в ходу у школьников.

– Тика шека! – быстро говорил он. Это значило: «Тише!»

Никто из присутствующих не умел так легко и свободно прикладывать к отдельным слогам разные частицы, как Яша, и никто не мог с первого раза схватить смысл сказанного.

Нередко во время чтения разгорался мало понятный для Яши спор между Борисом Абросимовым и Ягушевым. Когда Ягушев уходил, Борис с облегчением вздыхал:

– Наконец-то! Неужели, Сашка, ты не видишь, чем он дышит? И зачем его приглашаешь? Мы и одни разберемся. Возьмем словарь и…

– Я не зову, он сам приходит. А вообще, я ничего не имею против пего. И что ты к нему придираешься?

– Я придираюсь, ладно, – нахмуренно и очень многозначительно заявил ему как-то раз Борис, – но скажи, на какие деньги он франтит? Недавно штиблеты купил, пальто драповое справил за семнадцать с полтиной. А ведь он меньше нашего зарабатывает.

– У него богатая бабка, говорит, какая-то есть в городе. Она помогает.

– И ты веришь?

– Ты что? Думаешь…

– У меня нет никаких данных, – сказал Борис после недолгого молчания. – Но… Я на твоем месте не стал бы с ним откровенничать. Ты ему говорил, что мы сооружаем технику?

– Намеком дал понять…

– И что он?

– Обещал. Сегодня даже хотел достать типографский шрифт. Ты зря на него, Борис. Так, пожалуй, и мне скоро не будешь доверять…

Борис, прищурив голубые глаза, смотрел в одну точку, словно что-то проверял про себя.

– Может, и зря. Но эта улыбочка, этот голосок, а глаза, жесткие и увертливые. Все видят, все знают, все предусматривают. Нет, Сашка, хоть что со мной делай, не верю я ему, не верю…

Ягушев пришел к Александру поздно вечером. Шрифт он принес в холшевом мешочке, аккуратно завернутом в «сахарную» плотную бумагу.

– Вот здорово! Да тяжелый какой! – обрадован но говорил Александр, взвешивая в руке мешочек. – Я, признаться, не верил, что добудешь. Как тебе удалось?

Ягушев улыбнулся.

– Могу и больше достать. В типографии у меня такой дружок, что сколько хочешь вынесет. Не за один раз, конечно. По горсточке. Ну, я ему: «Давай, давай!»

– Потрухивал маленько?

– Малость было. Накроют, думаю, вот тебе и техника. О себе как-то не было мысли. Возьмут, так возьмут. Ну, посижу, не я один. Ты куда его думаешь упрятать? Еще не решил? Я› знаешь, где все такое нелегальное храню? В кухонном шкафу. Устроил там двойную заднюю стенку, и просто замечательно. Ни одна душа не догадывается.

– А у меня вот где, – сказал Александр, побежденный его откровенностью, и, подойдя к крайнему окну, около забора, где они были, отдернул одну доску обшивки над наличником. Ягушев засунул руку в углубление и, тронув лежавшие там брошюры, одобрительно проговорил:

– Замечательно! Мешочек туда вполне уйдет. Да, чуть не забыл. Перед тем, как к тебе идти, я к Абросимову забежал: книжка у него моя. Он пристал ко мне: что я несу? Я сказал. А теперь думаю, пожалуй, дурака свалял. Сболтнет где-нибудь. Выпивать-то Борис любит. За себя не беспокоюсь, а как бы тебе что…

Александр потемнел. Чепуха какая-то. Борис не доверяет Ягушеву, а этот – Борису. И каждый без всякого основания…

– Борису ты можешь все говорить, – сухо сказал Александр. – Он голову свою положит, но не выдаст.

Ягушев пробормотал что-то в ответ и заторопился домой. Беспокойная досада долго не оставляла Александра. К чему это он о Борисе? Если не доверяешь – не говори.

Александр походил по двору, размышляя, куда же лучше всего упрятать шрифт? Теперь уже казалось, что обшивка над окном – место не совсем надежное. Не лучше ли сунуть мешок в погребную яму? Снегу там почти нет, в одном углублении скопилась вода. Вот туда и бросить. За ночь шрифту ничего не сделается, а завтра, под вечер, он отнесет его к молотобойцу Кузьме Коломийцеву, у которого в каком-то потаенном местечке хранятся все детали печатного станка.

В погребе, осветив огарком свечки черную полу высохшую ямину, Александр, привстав на крайнюю половицу, медленно спустил шрифт в ледяную воду. Тихонько булькнуло, и мешочек скрылся.

Шел второй час ночи. Александр уже начал засыпать. Очнулся от стука. Кто-то барабанил в ворота. Бил яростно, требовательно, как власть имеющий. Иван Андреевич, схватив со стены сечку, первый выскочил во двор.

– Кто там?

– Это полиция, тятя. Не спеши открывать, – сказал Александр до странности ровным голосом, словно предчувствовал, что именно в эту ночь придут за ним.

Мать зажгла лампу.

Настежь распахнулась дверь, и один за другим в избу вступили, как хозяева, помощник пристава и трое полицейских с фонарями в руках. Позади, еле передвигая ноги, тащился Иван Андреевич.

Начался обыск. В течение десяти-пятнадцати минут весь домашний скарб был сдвинут с места.

Марфа Калинична прислонилась к стене: ноги не держали ее. До боли закусила губы, когда помощник пристава наставил дуло револьвера на сына, требуя от пего показать, куда спрятаны части типографского станка и шрифт. Сын стоял под дулом револьвера, а она, мать, не могла ни вступиться за него, ни оградить.

Александр вздрогнул, когда услышал, как заскрипела доска наличника на дальнем окне. «Сразу туда! Почему туда?» – подумал он с тревожным недоумением. В эту минуту мысль о литературе, хранящейся там, даже и не всплыла в его сознании. Огни во дворе удалились под навес сарая. «Ищите, ищите», – думал Александр. Волнение, охватившее его в перзый момент, вдруг улеглось. Теперь он уже твердо был уверен, что полиции не удастся обнаружить шрифт. Как хорошо, что он перенес его в погреб!

Обыск длился часа полтора. Ничего не обнаружив, кроме политических брошюр, помощник пристава сел за протокол.

Александр зпал, сейчас его уведут, отправят в тюрьму, и неизвестно, когда он вернется сюда. А как шрифт? Неужели он так и будет ржаветь в воде? Как подать весть товарищам? И кому?

Александр остановил продолжительный взгляд на Яше. Братишка с глазами, полными слез, стоял у дверей, босой, в одном белье. «Не бойся, Яшка! Слушай, что я тебе скажу! Слушай!» И Александр быстро, так быстро, что никто, кроме Яши, не мог уловить смысла, сказал, отпихивая пробегавшую у самых ног рыжую кошку: – Вямека пока гребака мека шокка борика сука.

– Замолчать! – загремел помощник пристава.

Александра увели. Иван Андреевич нашел в себе силы, чтобы закрыть ворота и по привычке всунуть в петли железный засов, по дойти до комнаты уже не смог – рухнул подле крыльца.

С той ночи, как взяли сына, Марфа Калинична не могла равнодушно видеть ни одного полицейского. Завидев издалека серую шинель помощника пристава, она поспешно сворачивала в проулок и шла, шепча про себя: «За что, за какую про в инку отняли у меня дитенка? Убил он кого или ограбил?»

Урвав свободную минуту, бегала к ворожейкам, гадающим на картах или горохе, и возвращалась от них то с затуманенным, то со счастливым лицом.

– Слышь, – делилась она с мужем своей призрачной короткой надеждой, – скоро его выпустят. Бумага должна придти из казенного дома. Карты хорошие падают, веселье какое-то Саше. А вот на Мишу ворожила, совсем другое выходит. Хворает, говорит, твой старший, лежит в постели. Раз пять раскладывала, и все одни и те же карты палятся – вини. Я уж все передумала дорогой. Заболел, может, воспалением легких. Там ведь на море шибко злые ветры. Стоял на корабле, его могло и прохватить. Домой на поправку, может, отпустят тогда. Как ты думаешь, отец?

Иван Андреевич молчал, не желая расстраивать жену. Он и сам в эти дни ни минуты не был в «спокое».

Думы Ивана Андреевича о домашних и заводских делах все время перебивались думами о войне: чем она кончится, что будет с Россией.

В тот день, когда до Пригорья докатилось известие, что в Цусимском проливе погибла вся русская Тихоокеанская эскадра и что взято в плен пятнадцать тысяч моряков, Иван Андреевич, сказавшись больным, не стал обедать и лег спать до темноты. Но среди ночи поднялся и до утра ходил по комнате, вздыхая и что-то бормоча про себя.

Вскоре после ареста сына Марфа Калинична сказала, что купцы начали припрятывать золото и серебро и все люди, у кого есть деньги, скупают товары.

– Кто говорит?

У Марфы Калиничны было два источника последних известии – ворожейка и Степанида Ширинкина.

– Мам бы, отец, пальто Яшке купить. Совсем не в чем бегать. Степанида говорит, что скоро ситец до рубля дойдет и того, слышь, не будет. За границу начали золото вывозить.

Иван Андреевич, задумавшись, сказал:

– Яшка и так пробегает. Не жених. Хлеба надо, мать, запасать. Сейчас к муке приступу нет, а потом и вовсе. Плохо у пас на фронте. Пропадает Россия…

В один из июньских дней пришло, наконец, письмо от Михаила. Мать так и схватилась за долгожданный синий конверт. Сын, по обыкновению, ничего определенного не сообщал о себе, а больше спрашивал о том, как живут его при горские товарищи и почему не пишет Александр. Но в конце листка была одна приписка, над которой Марфа Калинична наплакалась досыта: «Не знаю, скоро ли свидимся. Все думаю о вас: о тяте, о маме, о братьях – и кого-то будто жалею».

В поздний час, когда все улеглись спать, Марфа Калинична, надев очки, села за письмо. Ответы сыну она никому не доверяла, писала всегда сама и в тот же день, несмотря на «недосуг». И уж тут до дна изливала всю свою любовь и тоску. После обычного старинного зачина: «Шлем мы тебе, Михаил Иванозич, по низкому поклону…» – она сразу писала то, что подсказывало сердце:

«Не могу я тебя забыть, Мишенька, ни днем, пи ночью. Были бы у меня крылья, слетала бы я к тебе, мой дорогой, ненаглядный сыночек. К осени, даст бог, кончится твоя служба, отпустят домой…»

Марфа Калинична подумала, нужно ли сообщать ему о том, что случилось с Александром, и отодвинула ручку. Не надо! Не надо!

Яша не перечил отцу. Но не потому, что просила мать, а потому, что сразу после ареста брата нахлынули на него всякие дела, и он почти совсем оторвался от дома. Невольно, как-то само собой он оказался в гуще той скрытой жизни, которую вел Александр Давая последнее поручение, старший брат как будто шепнул ему на прощанье пароль для прохода в свой запретный мир. Яше была доверена большая тайна. Он, только он, и никто больше, зла л, куда упрятан мешок. На другой день после ареста брата Яша кинулся б погреб. Мешок был тут, в воде. Не развязывая, Яша ощупал его, сбросив раскисшую в воде бумагу. Какие-то маленькие железинки чуть слышно позвякивали, перекатывались в руке. Он не знал еще определенно, что там. но твердо знал, что об этом не надо никому говорить.

Й потому когда в цехе к нему подошел Ягушев и спросил, не видел ли он случайно, куда Александр спрятал вот такой мешочек с одной «штуковиной», то Яша, не моргнув, ответил: ничего не видал и ничего не слыхал.

– Странно. On хотел его под обшивку у дальнего окна сунуть. Видно, в другое место перепрятал. Ты поищи, Яша. Нам до зарезу нужна эта штуковина. Комитет просит.

Яша долго потом вспоминал взгляд Ягушева: въедливый, щупающий с непонятной тревожной настойчивостью.

Бесконечным был этот рабочий день. Никак не представлялось удобного момента пройти к Борису Абросимову. Только при выходе с завода столкнулись они и условились встретиться ночью в старом Ждановском флигельке, где теперь проживал Борис.

На Урале с конца мая наступают «белые» ночи. В начале июня они в полной силе. Не дождавшись, когда стемнеет, Яша уложил заветный мешочек в большой туес и направился к Борису самыми пустынными улицами. На перекрестках он; будто нечаянно, бросал взгляд назад. Никто не следит за ним – шагай вперед! Во двор Окентича Яша пробрался через огород. Даже со своим учителем и защитником он в эту минуту не хотел встречаться.

Крошечное окошко флигеля чуть светилось. Борис открыл дверь при первом же стуке. Обрадованно втолкнул Яшу в темные сенки, где когда-то был предбанник. Комнатка, в которой не было ничего, кроме стола, некрашеной лавки и закопченной плиты, поразила Яшу странной пустотой. Жестяная семилинейная лампа, подвешенная на крюк к бревенчатой стене, придавала комнатке жилой вид. Борис завесил окошко и с необыкновенной осторожностью высыпал содержимое мешочка на голый стол. Яша так и вцепился взглядом в металлические брусочки, на одном боку которых выступали маленькие, совсем крошечные буквочки. Борис помазал три из них чернилами, и на бумажке отпечаталось: «Яша». Кроме букв, были еше какие-то кубики и линейки с бортами. Борис сгребал их в одну гремящую поблескивающую кучу и с чисто детским удовольствием рассыпал вновь по столу.

– Друг ты мой, Яшка, понимаешь ли ты, что это значит? – повторял он возбужденно. – Ведь теперь мы всю губернию засыплем листовками, всю буквально. Ох, черт возьми! И как это Сашка догадался применить тарабарский язык? Ну-ка, Яша, изобрази еще разок, как он сказал?

Яша «изображал». Борис смеялся, не успевая схватывать смысл его быстрой замаскированной речи. А Яша, желая показать ему все свое искусство, начинал прикладывать уже другую частицу и, выпалив подряд самые немыслимые сочетания, весело хохотал. Он не преминул передать и свой разговор с Якушевым и был удивлен, заметив, что Борис сразу же насторожился.

– Как, как? Под обшивку у дальнего окна? Он так и сказал? Не ты ему сказал, а он сам? Интересно. Очень интересно. Значит, Сашка о тайнике своем ему все-таки проболтался. Так, так. Ио ты ничего ему не выболтал? Нет? Молодец! Ягушев может к тебе еще подход сделать, говори одно и то же: «Ничего не знаю». А в общем, держись от него подальше. Это не наш парень.

История со шрифтом приблизила Яшу к Борису Абросимову и его товарищам. Он заметил, что они не оберегаются его, доверяют ему, считают своим человеком.

Прощаясь, Борис сказал Яше:

– Когда с Сашей дадут свидание, скажи ему так: «Девочку вытащили из воды. Пусть не беспокоится. Скоро она забегает».

«Девочка? Почему девочка, а не мальчик?» Догадавшись, Яша довольно ухмыльнулся. А га! Слово «техника» – женского рода. Снова в руках он держал тайну. Она была подобна птице, рвущейся на волю. И он, Яша, сдерживал ее нетерпение. Погоди, погоди!

Свидание с Александром состоялось только через две недели. К тому времени Марфа Калшшчна разузнала все, что надо: когда принимают передачи, когда дают свидания. Тюрьма, желтое каменное здание, стояла на окраине города. Позади нее чернел глубокий овраг, впереди – липовый сад, аллеи которого веером сходились к широким тюремным воротам.

Комната, где проходило свидание, напоминала зверинец. Арестованные были отделены от посетителей двумя железными в мелкую решетку перегородками, между которыми взад-вперед ходил стражник. Разноголосый слитый гул наполнял помещение.

Яша в первую минуту растерялся, не зная, на что смотреть, кого слушать. Вдруг мать обрадованно рванулась влево, и Яша увидел брата, который, прижавшись к решетке, смотрел на них. Улыбнувшись конфузливой бледной улыбкой, которая так не вязалась с его крупным мужественным лицом, он крикнул:

– Как живете, мама?

Мать в ответ беззвучно шевелила губами, хотела вымолвить что-то, но слезы полились из глаз, и она, бессильная против их безостановочного потока, утирала и утирала лицо концом тонкого кашемирового полушалка.

Яша крикнул, напрягая голос:

– Девочку вытащили из воды!

И, увидев, что брат понял его и обрадовался, прибавил радостно:

– Борис говорит: «Не беспокойся! Девочка забегает скоро».

Марфа Калинична не успела сказать сыну и сотой доли того, что думала, как свидание кончилось.

– Ох ты, горе мое, – охала она дорогой. – Не спросила ведь я его – водят ли их в баню. Волосы будто у него грязные.

Спустя несколько дней Борис дал Яше небольшую пахнущую типографской краской листовку.

– Вот бы Сашке перекинуть! Как ты думаешь, Яша? Попробуем? Стена-то ведь там не так высока, ребятишки то и дело закидывают туда камешки. Я ходил вчера, примерялся.

– А как? – прошептал Яша.

– Как? Очень просто. Костяного голубя запустим.

У Бориса без шутки не обходился ни один разговор. Только шутки его были иногда очень заковыристые, и надо быть с ним настороже, чтобы не оказаться в дураках:

– Голубя? У вас есть ученый голубь?

– Есть. Купил на базаре. Выучил его. Он подлетит к Сашке и подаст ему прямо в руки вот такую же листовочку.

Яша не знал, верить Борису или нет? Уж очень вытаращил он свои голубые глаза. Борис, улыбаясь, вытащил из кармана пустотелую коровью кость. Листовка свободно входила в нее. Это и был костяной голубь. Теперь для них оставалась одна, самая большая трудность – перекинуть кость так умело, чтобы она попала прямо к Александру.

Борису, сидевшему хоть и недолго в тюрьме, хорошо были известны тюремные порядки: когда выходят политические на

Прогулку и где они гуляют. И он выбрал место, откуда удобнее пустить голубя.

В назначенный день они отправились в город. На повороте улицы, ведущей к тюрьме, Борис сказал, завидев издали стражника:

– Иди вперед, а я комедию сыграю, не удивляйся.

Взлохматив волосы и сдвинув кепку набекрень, он пошел, шатаясь. Яша спустился в сырую ложбину кривого проулка, огибавшего тюремную стену, и. не торопясь, поднялся на крутой взгорок, где возле огородного плетня возвышались две старые липы. Проулок был безлюдея. Шел, качаясь, один лишь Борис.

Забраться на вершину дерева для Яши не составляло большого труда. Вот маленький дворик, куда выводят арестованных на краткие четверть часа, крошечная площадка голой земли, стиснутая каменными стенами со всех сторон. На площадке появились люди. Идут гуськом, в небольшем отдалении друг от друга. Который из них Саша? Лиц не различишь. Вот двое впереди, не торопясь, делают первый оборот по площадке. Держа свистульку в руке, Яша впивается взглядом в ближнего. Как будто Саша. Его походка вразвалку, неторопливая, спокойная. Вот он распахивает пиджак, словно ему жарко. Он, он! Его жест, его наклон головы. Через секунду-другую Саша будет на самом коротком расстоянии от Бориса, стоящего в этот момент на взгорке у столбика в позе сильно пьяного человека. Голова его свесилась, правая рука безвольно болтается в воздухе. Но кисть крепко сжата: она задерживает засунутую в рукав кость с листовкой.

Яша свистит. Бросай! Борис взмахивает рукой. Кость, блеснув на солнце, перелетает через тюремную стену. Ура! Она падает прямо к ногам Саши. Но что это? Саша проходит мимо. Кость валяется на земле, никому не нужная. Следующий за ним человек небрежным пинком даже отшвырнул ее в сторону. Яша готов плакать. Глупые вы, глупые! Еще минуты две Яша задерживается на дереве. С бьющимся сердцем следит он, как Саша, завернув по кругу, идет обратно. Вот кость. Бери же! Бери! И, словно услышав его мольбу, Саша – это он, он! – наклоняется и моментально прячет кость за пазуху.

Бухнувшись на землю, Яша вприпрыжку мчится к Борису, который ждет в дальнем конце проулка.

Шел июль. Ровные жаркие дни освежались легкими, изредка перепадающими дождями.

Иван Андреевич вздыхал: с кем поднимать покос? Прошлым летом в четыре дня развязались с косьбой, греблей и возкой сена. Нынче так не выйдет- вся тяжесть сенокоса падала на его плечи. С Яшки не спросишь.

– Может, скоро Сашу отпустят – успокоительно говорила жена. – Ведь ничего, кроме листочков не нашли.

Иван Андреевич махал рукой. На скорое возвращение сына он не надеялся Политик, делегатом был выбран. Хоть не виноват, а скажут, что виноват.

Что-то светлое, однако, забрезжило впереди, когда узнал однажды, что на завод опять вернулся Андрей Ждан – в тюрьме посидел месяца полтора не больше, и опять приняли на работу. А ведь он главный политик и депутат. Может, и вправду скоро выпустят сына. Иван Андреевич не остановил жену, когда она отправилась к Ждану. Вернулась домой веселая: сказал Ждан, что Саша, с которым сидел он в тюрьме в одной камере, жив-здоров, ждет суда, надеется, что выпустят.

В эту ночь Иван Андреевич спал крепко, тревога за сына на время отлегла от сердца. Но настало утро, и надежда, вспыхнувшая на миг, погасла. По заводу разнеслась весть, что главный управитель без всякого повода уволил двух рабочих из механического цеха, а часа через два прокатилось новое, еще более потрясающее известие: арестовали Ждана. И взяли за то лишь, что он, как депутат, вступился за уволенных, прямо и твердо сказал управителю, что тот не имеет права единолично убирать кого-либо, без согласия цеховых представителей. «А, сморчок, ты мне еще будешь указывать!» – сказал управитель, и по его распоряжению в цех явились жандармы.

Иван Андреевич пришел с работы в сильном расстройстве. Быстрая короткая расправа с депутатом необычайно взбудоражила его Человек заступился за несправедливо уволенных товарищей, и его за это схватили. Не за политику, не за крамольные речи, а за правду! Где же все-таки справедливость? Выходит, захотят тебя выбросить с завода – и выбросят, не считаясь ни с чем. Что же это? Как жить?

Иван Андреевич был растеряй, ошеломлен и до глубины души возмущен произволом заводского начальства.

– Вот оно как с нашим братом. Для них мы скотина, – повторял он, покачивая головой.

Поздно вечером к Жигулевым зашел Иван Ширинкин.

Маленькие острые глаза его светились решимостью, и весь он был точно заражен молодой безоглядной удалью.

– Ну, что, Иван Андреевич, – сказал он после первых приветствий, – бастовать, значит, завтра будем?

– Как это? Кто сказал?

– Я говорю. Только что сходка состоялась. Порешили: бастовать! Народ невероятно взбаламучен. Вырвали у нас самый сильный корень. Сейчас, если не дать отпора, всех наших боевиков перехватают, а из остальных будут веревки вить. Согласны?

– Так оно, конечно, – неуверенно пробормотал Иван Андреевич, несколько ошарашенный неожиданным натиском. – Как народ… Я что… Куда все…

– Вот это правильно. Один за всех, и все за одного. Я почему забежал? Думаю, отец Александра Жигулева должон первый знать, что затевает рабочий народ. Александр бы одобрил. Он за товарищество готов голову положить.

– Что же это, Ваня, – удрученно сказала Марфа Калинична. – В мае бастовали, двух месяцев не прошло – опять… Жить-то чем?

– Перебьемся как-нибудь. Лето! Грибы во всех видах, ягоды. Скоро подрывать картошку можно.

– Эх, Ваня! Грибы, ягоды, разве это пища? Хлебушко – всему голова. От него крепость.

– Не возражаю. Мне самому ничего не надо, был бы хлеб. Но раз такие обстоятельства – подтянем брюхо. Но им душегубство это даром не пройдет. Думают нас в бараний рог скрутить, не выйдет, подавятся. Сегодня я сказал себе: довольно молчать! Точка! Жить, так уж жить с гордостью! Если голову придется сложить, так недаром. Верно, Яшка?

Наутро, ровно в семь часов, над При-горьем разнесся прерывистый тревожный гудок. Народ с пением «Марсельезы» опять вышел на площадь. Депутаты отправились к горному начальнику со списком старых невыполненных требований и новым, первоочередным требованием – освободить Андрея Ждана.

Вечером Пригорье взбудоражила новая весть: из города прискакали казаки. Около проходных были поставлены пикеты, и по улицам, как при осадном положении, разъезжали конные патрули.

Уже третьи сутки Иван Андреевич жил на покосе: подкашивал траву. Спал в наспех устроенном из ветвей шалаше вместе с Ширин кипыми. Покосы их были смежными.

– Ох, ребята, – говорила Марфа Калинична детям, после того как наведалась к мужу, – отец совсем извелся. Помахай-ка косой с утра до вечера. Уж очень ему бедно, что помощника нет. Комаров – туча! Всего искусали.

Через день, к вечеру, с покоса прибрел Иван Андреевич, грязный, измученный, но довольный. Как ни трудно было одному махать литовкой, траву, слава богу, подкосил всю, завтра можно сгребать сено с высоток. Захватив первый жар в бане и до изнеможения напарившись свежим березовым веником, Иван Андреевич завалился спать. Только заснул, пришел Борис Абросимов, давно не заглядывавший к Жигулевым. Скромно присев на стул у порога, он сказал Марфе Калиничне, что забастовочный комитет поручил ему известить Ивана Андреевича о том, что завтра, в воскресенье, на семь часов назначена на Крутояре сходка, будет решаться вопрос – когда кончать забастовку и на каких условиях. Если завтра Иван Андреевич пойдет на покос, то пусть постарается вернуться пораньше.

– И еще одно поручение, – несколько замявшись, продолжал Борис, – комитет предложил мне помочь вам в уборке сена. Завтра, если вы не возражаете, я тоже двинусь с вами.

– Да что вы, что вы? – всполошилась Марфа Калинична. – И не выдумывайте! Мы одни справимся.

– Не могу, Марфа Калинична, комитет поручил. Я буду ждать у полевой дороги, – заключил Борис и поспешно откланялся.

Утром, чем свет, Иван 'Андреевич под-пял всех на ноги. Перед отходом поели горохового киселя, «на верхосытку» выпили по стакану молока с малиной. Забрав грабли, вилы и веревку, отправились гуськом: отец впереди, за ним Яша, позади Зоя и мать.

У поворота на полевую дорогу их поджидал, покуривая у плетня, Борис Абросимов. Хотя никто из Жигулевых и не сомневался в том, что он подойдет к ним по пути, его появление вызвало некоторое замешательство. Неловкость рассеялась, когда Борис просто и как старый знакомый заговорил с Марфой Калиничной о погоде, затем, посмеявшись над своими «лапотонцами», перевел речь на Александра.

Покос был в тести верстах от завода, на берегу мелководной речушки Песчанки.

Неподалеку, около ближнего леска, работала семья Ширинкиных. Было видно, как Иван и Петька, оба в распущенных рубахах, проворно ворошили, а Сте-п анид а и старшая ее дочь Гутя сгребали сено. В отдалении, среди кустарника, помахивал литовкой сам хозяин – Егор Захарович, плечистый, с черной бородой мужчина.

Жигулевы пообедали поздно и наскоро. Яша хотел было запалить костер, чтобы сварить картошку, отец остановил:

– Некогда прохлаждаться. Подберем еще с той высотки, да и домой. Во сколь сходка-то?

Услышав, что в семь, Иван Андреевич заторопился еще более:

– Давайте, давайте, ребятки. Миром да собором заметем тот конец. Что, Борис, устал, поди, с непривычки?

– Это разве работа, Иван Андреевич! Удовольствие одно, – отозвался Борис, обрадованный тем, что Жигулев в первый раз назвал его по имени, в первый раз по-доброму взглянул на него.

Перед уходом Иван 'Андреевич сказал жене:

– Мы пойдем, а ты с Зойкой подбери на ложбинке, что просохло. Если порешат завтра на работу выходить, то как быть с сеном? Придется человека наймо-вать…

Марфа Калинична, видя, что муж опять стал «задумываться», сказала успокоительно:

– Что загадывать! Бог даст, как-нибудь поправимся. Вон сегодня какую гору сдвинули.

Вскоре мужики и ребята, весело переговариваясь, двинулись с покоса спорым мужицким шагом. Иван Андреевич шагал впереди всех.

Отдохнув, Марфа Калинична и Зоя принялись за греблю. Покончив с ложком и упрятав грабли и вилы под стог, направились домой, не дождавшись Степаниды и Гути.

Последнюю версту шагали хоть и через силу, но быстро. Марфа Калинична поторапливала дочь:

– Пойдем поскорее. Уж так что-то кипит у меня сердце. Все ли дома ладно? Манюрка-то, поди, заждалась. Не подоить ей корову-то.

Перед входом в улицу они перевязали платки на головах, смахнули пыль с растоптанных ботинок.

– Мама! – Зоя испуганно схватила мать за руку. – Гляди-ка что!

Марфа Калинична глянула на Крутояр и ахнула. На склоне горы и дальше на площадке, где возвышалась часовня и пожарная каланча, врассыпную бежал народ, кто куда, и между ними скакали казаки. Внезапно со стороны базарной площади гулко прокатился винтовочный выстрел и вслед за ним другой.

Марфа Калинична, с помертвевшим от волнения лицом, спотыкаясь, бежала за дочерью. Одна мысль была у нее в голове: «Где отец, где Яшка?» С усилием переводя дыхание, она бросала испуганные взгляды то на дальний обрывистый склон горы, по которому, беспорядочно мечась, скатывались толпы народа, то на взвоз, в поворотах которого, преследуя людей, мчались, размахивая нагайками, казаки.

С базарной площади, откуда доносились крики и отдельные винтовочные выстрелы, мчались во весь опор трое конных. Марфа Калинична, толкнув Зою вперед себя, застучала в чью-то калитку. Дверь распахнулась, и кто-то сильным рывком втащил обеих во двор.

– Пронесло! – облегченно проговорил согбенный старичок, с белыми точно приклеенными усами, после того как конные промчались мимо. – А меня пластну-ли здорово, рубаху, как ножом, прорезало, – прибавил он, щупая плечо, на котором сквозь влажную от пота сатиновую рубаху проступала алая узкая дорожка. – Слава богу, что жив остался. А старику одному, говорят, ссекли голову.

Марфа Калинична ахнула.

Хозяйка, поздоровавшись с Жигулевыми, засуетилась возле старика, чтобы потихоньку стянуть с него прилипшую к телу рубаху. Около толпилось несколько девочек. Марфа Калинична, прикрыв глаза, сидела на крыльце. Сердце колотилось гулко, неровно и, казалось, не вмещалось в груди. Немного отдышавшись, она поднялась с места.

– Пойдем, пойдем, Зоинька, поскорее. Уж как-нибудь проскользнем домой. Утихло будто.

С улицы уже не слышалось ни криков, ни выстрелов. Старик, выглянув за вирота, посоветовал все же повременить минутку-другую. Узнав, куда им надо добираться, сказал, всматриваясь в лицо Марфы Калиничны:

– Ровно я вас знаю. Яша и Александр не сынки ли ваши? Я Окентич буду. Может, слыхали от Яши? Вместе ведь с ним горе мычем.

Старики непритворно обрадовались друг другу. Вот как пришлось встретиться! Марфа Калинична вспомнила, что раз бывала она здесь, вон в том флигельке, где жил Андрей Ждан.

Жена Окентича пригласила пить чай, но Марфа Калинична отказалась.

Пугливо оглядываясь по сторонам. шли они вдоль Крутояра. Безмолвен и гол был его высокий глинистый склон, просеченный многочисленными дождевыми промоинами. Ни одной человеческой фигуры уже не виднелось на его поднятой к небу площадке, с высоты которой час назад была сброшена вниз тысячная толпа.

– Уж так кипит сердце, так кипит, – говорила, задыхаясь от ходьбы и волнения, Марфа Калинична. – Да неужто, Зойка, они в заваруху эту попали? Да хоть бы дойти поскорее! Бежим, бежим, и все конца нету…

Жигулевы свернули, наконец, в свою Потерянную улицу. У палисадника стояла Манюрка. Завидев мать и сестру, она с громким плачем стремительно рванулась навстречу:

– Мама, ой, мамонька! Тятю-то убили…

Степанида Ширинкина и дочь ее, оставшиеся на покосе после ухода Жигулевых, вернулись домой уже в сумерках. О том, что произошло на Крутояре, они услышали только на подходе к своей улице. Не зная в точности, кого убили, Степанида опрометью вбежала во двор и, распахнув дверь избы, остановилась в изумлении. На кровати лежал Борис Абросимов с забинтованной головой, а подле него на стуле сидел без рубахи ее сын. Глубокие кровавые рубцы багровели на его спине.

– Вы уж извините меня, Степанида Макаровна, – сказал Борис, приподнимаясь с места, – как барин, разлегся на вашей кровати. Это все Ваня. Я встану…

– Лежи! – властно приказал Иван…

– А отец где? – выдохнула, переводя дыхание, Степанида.

– Жив, жив. Во дворе где-то.

– Ой, слава богу, – обрадованно проговорила Степанида, опускаясь на стул. – А кого убили-то?

– Ивана Андреевича…

– Да ты что?

Убийство Ивана Андреевича совершилось на глазах Ширинкина и Абросимова. Когда началось смятение на Крутояре, они вместе с Жигулевым бежали по горному склону. Дело было так.

Сходка еще не кончилась, когда на Большой дороге показались казаки. Среди народа началось движение. Около решетки, с которой говорили ораторы, люди стояли плотной массой. Среди них были жены рабочих и дети.

– Товарищи, сгрудьтесь теснее, – прокричал кто-то, – не разбегайтесь!

Но народ невольно дрогнул, когда вблизи закачались лошадиные морды и среди напряженной тишины прозвучала резкая отрывистая команда: «Раз-з-зойдись!» Но даже в этот момент не побежал никто. Смятение началось лишь тогда, когда в третий раз раздалась та же команда и лошади, хрипя и вздыбясь, стали наступать на людей. Засвистели нагайки над головами, сверкнули обнаженные шашки, и народ побежал. Абросимов и Ширинкин Иван бежали к тракту. Не сразу заметили они старика Жигулева. Сперва услышали позади его крики. Он стоял, обернувшись к бесновавшимся казакам, и кричал:

– Опричники царские! Что вы делаете? За что бьете мирный народ?

Борис закричал ему:

– Беги! Что стоишь? Убьют!

Жигулев продолжал кричать. Убийство совершилось так молниеносно и так неожиданно, что никто не успел тронуться с места. С площадки сбежал рослый есаул с длинным горбатым носом и со всего разгона полоснул по голове Ивана Андреевича острой сверкающей шашкой. Одно мгновение старик еще стоял неподвижно на широко раздвинутых ногах, потом рухнул на землю.

Иван кончил рассказ. Хотел что-то еще прибавить, но задрожали губы. Борис, поднявшись на локте, заговорил зло, возбужденно:

– Такого дурака сваляли. Они палят, давят нас, а мы, как ягнята… Даже пистолетика дрянненького у меня не было. Нечем ответить. Даже палки не было… Но мы отомстим сполна. Не я буду. Иначе не стоило бы жить… Не для чего жить… – закончил он почти неслышно к закрыл глаза.

Все подавленно молчали. Степанида украдкой вытирала слезы. Она не могла еше освоиться с неожиданным известием. Умом понимала, что это так и есть, Иван Андреевич убит, а сердце отказывалось верить. Ведь только-только он метал сено, только-только разговаривал со всеми и домой пошел быстро, как молоденький, чуть не вприскочку.

…Борис Абросимов добрался до дому после полуночи. Хотел заснуть сразу и не мог. Навязчиво вставало перед глазами все одно и то же лицо: хищный с раздувшимися ноздрями горбатый нос, рот, ощерившийся в злобе, и шашка, на полный взмах занесенная над головой человека. С мучительной неумолчной повторяемостью пелись в голове одни и те же, неведомо откуда пришедшие слова:

А ружей у нас, братцы, нет под рукою,

Покончили бы с дикой ордою.

Слова выпевались на мотив похоронного марша, томя и раздражая сердце унылой, никому ненужной слабостью, от которой впору было умереть. Как-то само собой сложились новые, его самого удивившие складностью строки:

Близок наш час, за позор отомстим,

Оружье себе мы достанем,

Погибнет злодей, все опричники с ним,

Свободны, счастливы мы станем.

Отыскав в кармане карандаш и смятую бумажку, Борис присунулся к окошку, сквозь которое пробивался хмурый предутренний рассвет, и криво, как попало, набросал часть песни.

Заснул он с первыми петухами. Около полудня его разбудил Иван Ширинкин. Он успел сходить в город, отмахать туда и обратно шесть верст и узнать от верного человека, что комитет социал-демократической партии намерен организовать в час похорон Жигулева демонстрацию по городу, устроить митинг перед губернской тюрьмой, где сидел Александр, направить в Пригорье делегацию с венками и выступить с речами на могиле. Все расходы по устройству похорон комитет брал на себя.

– Сегодня в восемь часов массовка на Сухой Вогулке, – сказал Иван. – Мать к Жигулевым бегала, ее едва пропустили. У ворот поставлен патруль. Спрашивают каждого, кто такой, зачем? Мужиков совсем не пропускают. Да еще новость: Марфу Калиничну в управление вызвали…

– Это зачем?

– Черт их знает. Говорят, вице-губернатор сюда приехал и еще кто-то из высших жандармов. Ночью, говорят, прикатили.

Юноши задумались. Было ясно, начальство всполошилось и теперь всеми силами будет стараться притушить общественную огласку, замести следы преступления. Не с этой ли целью вице-губернатор и вызвал Марфу Калиничну?

В избу вошел Окентич. Насупив белые брови, осмотрел голову Бориса, потом спину Ивана.

– Кость не тронута, а рубец глубокий. Ничего, Борис, до свадьбы заживет. Меня разок тоже дернули. Зудит сейчас. А ты, Ваня, чисто зебра полосатая. Но Борису крепче досталось. Вот как мирная сходка обернулась. Как девятого января… А Иван уж не воскреснет. Погиб мужик… До вчерашнего дня я надеялся тихо, мирно кончить свой век. Семья одолела, куда уж мне? А теперь вижу, надо, ребята, что-то соображать про свою жизнь. Иначе в порошок изотрут, и детишки не увидят света.

– Что я тебе толковал? Руби столбы, заборы упадут сами, – заметил Борис. – На массовку пойдешь?

– А как же! Уж амуницию приготовил.

К вечеру Окентич снарядился на массовку. В лаптях, за плечами – котомка, в одной руке – лукошко, в другой – чайник. Он был похож на грибника, отправляющегося в лес с ночевой. Борис и Иван, переменив одежду, взяли с собой по топорику и узелку, из которых высовывались горлышки бутылок. Из ворот вышли вместе. Отойдя от пруда, разошлись в разные стороны.

Приближаясь к лесу, Окентич заметил Яшу Жигулева и подал ему предостерегающий знак: иди сам по себе. На развилке дорог среди кустарника сидел на пеньке человек с березовой веткой в руке.

– Как пройти к Горелому мосту? – спросил Окентич.

Человек веткой показал дорогу. Узкая тропинка все дальше и дальше уводила от проезжей дороги. Лес стал гуще и выше. Пахнуло прохладой. Тропка оборвалась у широкого лога, поросшего кустарником и высокой травой. Люди, вполголоса переговариваясь, усаживались, где придется, ставя подле себя то пустой котелок, то лукошко. Скоро оба склона ложбины заполнились народом.

Усмотрев у дальнего дерева маленькую, точно сжавшуюся в комок знакомую фигурку в фуражке, Окентич пробрался к Яше и, сев рядом, легонько притянул его к себе. Он не хотел его ни утешать, ни ободрять, а только дать понять: «Ты не один остался на свете, с тобой мы все». Яша на мгновение сжал плечи еще сильнее, будто что-то удерживая в себе.

Вдали, встав на поваленное дерево, уже кто-то начал говорить, но Яша не в силах был уловить смысл отдельных слов. Он только чувствовал, что человек этот, лица которого он почти не различал, потрясен случившимся, в голосе его – гнев, возмущение, скорбь.

– Безвременно пал от руки царских палачей наш добрый товарищ, мастер своего дела, лучший слесарь-лекальщик Иван Андреевич Жигулев. Прошу, товарищи, встать. Почтим его светлую память.

Тесной, сплошной стеной поднялись люди по обеим сторонам лога. И долго стояли, обнажив головы, в суровом, ее сосредоточенном безмолвии, как перед дорогой могилой.

На поваленное дерево встал Борис Абросимов. Первые слова он произнес волнуясь. Потом голос окреп, зазвенел. Борис читал свое стихотворение-песню:

Сошлись рассуждать мы о праве своем, Орда казаков налетела, Послышался залпа ружейного гром, И в воздухе плеть засвистела. Хунхузы царя не жалеют плетей… Нет вужей у нас под рукою, Избили нещадно нас, жен и детей, Кровь наша лилася рекою.

Коротки, энергичны были речи и других выступающих. Ни малейшего разноречия не было в их предложениях. Даже те из многосемейных, которые еще вчера утром готовы были, понуждаемые голодом, принять любые условия, даже и они без колебания подняли руки за продолжение забастовки.

Борис пришел к Жигулевым поздно ночью. Переметнувшись через огородный частокол, он неслышно скользнул к поленнице, настороженно вглядываясь в полутемный двор. Убедившись, что засады во дворе нет, он шагнул к окну. В тускло освещенной кухне сидела спиной к окну Зоя, перед ней – знакомая Борису библиотекарша Варя Мо-рошкина. В глубине угадывалась фигура Марфы Калиничны. Борис постоял в сенях, нащупывая скобку двери.

При его появлении все словно растерялись и даже как будто испугались в первое мгновение. Варя Морошки на сдернула со стола какие-то тряпки, Зоя, вся вспыхнув, прикрыла обеими руками черную свешивающуюся материю.

– Ой, как нас напугали! – прошептала Варя. – Как же вы попали? У ворот – часовые…

– Присаживайтесь, Борис, – просто, но как-то уж очень устало сказала Марфа Калинична, придвигая табуретку.

Борис взглянул на нее и невольно отвел взгляд в сторону. Как переменилась за одни лишь сутки! Потемнела, осунулась и, может быть, оттого казалась выше и строже. Горе ударило ее внезапно. Она не успела еще очнуться. Отчаяние, глубоко спрятанное отчаяние, билось, трепетало в темных воспаленных от бессонницы глазах.

Помолчав, Марфа Калинична сказала ровным, до странности бесцветным голосом:

– Сашу должны привезти. С отцом проститься. Ждем вот…

– Сашу? – удивленно и радостно воскликнул Борис. – Марфа Калинична, я останусь! Если спросят, скажите, племянник из города.

Марфа Калинична в нерешительности взглянула на девушек: что делать?

– Не выдумывайте, Борис. Как маленький рассуждаете, – проговорила библиотекарша низким добродушным голосом. – Я за себя и то боюсь: привяжутся. Марфа Калинична меня за дочь свою выдаст. Уходите, пока не схватили.

Борис помрачнел. Безрассудность своей просьбы была очевидна и ему, хотя в первую минуту он всерьез поверил в возможность свидания.

– Ну, я хоть немножечко посижу, – попросил он.

Марфа Калинична ушла в комнату, из которой сквозь спущенные парусиновые шторы пробивался тусклый, розовый свет. Оттуда, казалось, лилась та сковывающая, скорбная тишина. Ее Борис ощутил сразу же, как переступил порог.

Морошкина знаком подозвала его к столу.

– Надписи пришиваем, – прошептала она, раскинув перед ним широкую черную полосу материи с намалеванными на ней буквами: «Жертва царского произвола». Комитет заказал. К утру дошьем. И возложить на гроб мне поручили. Не знаю, что будет. Мужиков-то, наверно, не допустят до гроба…

Борис присел около Яши. Он не видел его со вчерашнего дня и внутренне подивился тому, как резко выступило в лице младшего Жигулева сходство с Александром, сходство, которого он раньше не примечал. Тот же открытый упорный лоб, те же серые серьезные большие глаза и тот же рот, твердый, не по-детски сжатый. Борис протянул ему руку, и Я га а, шевельнувшись, благодарно сжал ее шершавой ладонью, ладонью рабочего.

– Я схожу туда? – шепотом спросил Борис, кивнув в сторону комнаты.

Поднявшись, пошел, едва ступая на носки. В переднем углу мигала красная лампадка. Две восковые свечки, воткнутые перед изголовьем, бросали тусклые блики на георгиевский крест, приколотый к груди. Позади стола, вдоль тела, стояли сдвинутые в один ряд фикусы и другие комнатные цветы, образуя зеленый навес. Пахло хвоей, набросанной на полу. Борис постоял, глядя на лицо Ивана Андреевича, и отошел.

– Как спит, – прошептал он.

Губы Марфы Калиничны судорожно задрожали.

Борис бережно обхватил ее за плечи и повел в кухню.

– Потом поплачете, Марфа Кали-нична, сдержитесь как-нибудь…

– Все живы, одного подкосили, – чуть слышно промолвила она и опять горько, навзрыд заплакала.

– Не надо, мама…

Марфа Калинична порывисто притянула Зою к себе и, дрожа от невыплаканных слез-, затихла.

– Не хотели мне Ивана отдавать, – заговорила она, понурившись.- – Вчера побежала в анатомическую, говорят, будет освидетельствование. Сегодня едва выпросила. Мы, говорят, сами схороним… Ой, да что такое содеялось? На покосе он все нас поторапливал: «Скорее, скорее, кабы на сходку не опоздать». Чуял ли он, что навстречу смерти торопится? Белый свет последний часок видит? Может, смерть и пролетела бы мимо, коли бы он не кричал, не ругал злодеев проклятых?… Но, видно, столь горько было на душе, что не стерпел, выкрикнул, излил весь гнев свой праведный…

Борис неловко переминался на месте. Слезы навертывались на глаза. Откашлявшись, сказал, что комитет крепко готовится к среде: будет демонстрация в городе и митинг у могилы.

При этих словах Марфа Калинична еще ниже понурила голову. Сказ-ала с виноватым видом:

– Завтра будут похороны…

– Как завтра? – вскрикнул Борис, пораженный сообщением. – Заставили вас? Да?

Помолчав, не поднимая головы, Марфа Калинична стала рассказывать:

– Сегодня рассылка из завода был. Говорит: «Вас требуют в контору сейчас же». Я испугалась. Думаю, не случилось ли что с Сашей? Опять думаю: пет, вызвали бы тогда в полицию. Прихожу в управление. «Вдова Ивана Жигулева? Пожалуйста, пожалуйста». Да, говорю, вдова убитого казаками. Они немного смешались. Провели меня в какой-то кабинет. «Пожалуйста, проходите. С вами хочет побеседовать вице-губернатор». Думаю, неспроста. Что-то им от меня надо. А что – не могу догадаться.

– Это куда вас привели? К горному в кабинет, что ли?

– Не знаю, куда. Но горного там не было, я его в лицо знаю. А сидел этот вице-губернатор. Худощавый, быстрый такой, но уже в годах. «Садитесь», – показывает на кресло. Я села: Он вот так против меня, а я будто здесь. Сердце у меня заколотилось, ничего не могу сказать. Что я? Ни сесть, ни ступить не умею. Никогда с господами не разговаривала и в ряд даже не стояла. Трепещу. Он и говорит: «Очень сочувствую вашему горю, такой утрате. Всей душой мы, говорит, скорбим».

– Скорбит волк, что овечку зарезал, – мрачно заметил Борис.

– Спрашивает: «Когда думаете хоронить?» Послезавтра, в среду, говорю. «А почему так поздно?» А потому, гозо-рю, что так заведено: на третий день хоронить, не раньше. Нет, говорит, надо устроить похороны завтра утром. В чем будет задержка, мы вам поможем. Говорю: я уж сродственникам дала знать, что в среду. Да и ничего у меня не готово к эавтрему. Ведь только сегодня тело выдали! Выискиваю одну причину, другую, а он на все отвечает: «Мы вам поможем, можете не беспокоиться». Л у меня одно на уме: сорвутся проводы, если завтра, то никто не успеет ни подойти, ни подъехать. Он тогда и говорит: «Мне передали, что сын ваш в тюрьме сидит. Не желаете ли, чтобы он отдал отцу последний христианский долг – простился с ним?» Очень даже желаю, говорю, если будет на то ваша милость. И не сдержалась, заплакала. Он говорит: «Не плачьте. Это можно устроить. Все в нашей власти. Сына вашего отпустим сегодня же проститься, но при одном непременном условии: хоронить завтра, и не днем, а утром. А если из-за гроба задержка, доставим сегодня же, дайте только мерку».

Марфа Калинична прервала рассказ-. Опустив голову, теребила край старенькой темной кофты.

– И вы согласились? – упавшим голосом спросил Борис.

– Как он сказал это, думки разные у меня пошли. И справить-то похороны хочется как следует, и Сашу-то жалко. Ведь отца-то он уж никогда больше не увидит. Подумала, подумала и… Уж не осудите меня, Боренька, сердце матери перебороло.

– И что еще говорил вице-губернатор?

– Я встала, он проводил меня до дверей…

– До дверей даже? Вот как…

– До дверей. Тут и говорит: «Доктор осматривал тело вашего мужа. Вынес такое заключение: смерть последовала не от шашки или нагайки, а, скорее всего, от камня, брошенного с высоты. Кто-то из рабочих, видно, метил в казака, а попал в вашего мужа. Передавайте всем, чтобы не волновались и не злобились на казаков. Они непричастны к убийству». Как он это сказал, меня передернуло, страх перед ним куда-то ушел, грудь только почему-то сдавило. Говорю, народ знает, и видели люди, от чьей руки пал мой муж.

Борис слушал Марфу Калиничну, и самые противоречивые чувства теснились в груди. Осуждать мать не приходилось. Саша должен проститься с отцом. Но как все-таки с похоронами? Неужели тайно, без народа, как самоубийцу или преступника, похоронят Ивана Андреевича? И никто перед могилой его не укажет на убийц, никто не крикнет с гневом: «Долой проклятое самодержавие!»

– А если сделать так, – раздумчиво начал Борис, – согласие дали – пусть. Саша с отцом простится, и вы его повидаете. А хоронить будете, как назначено, – в среду!

– Думала, и Варя так же советует. Но ведь завтра утром они явятся, полиция, насильно могут утащить. Вы, скажут, обещали…

– Придут – уйдут. Гроба-то нет еще.

– Они хотели сами кого-то послать к гробовщику, чтобы поторопить.

– Это не страшно. Гробовщика мы на свою сторону перетянем. Не бойтесь их, Марфа Калинична.

– Я то же говорю, – сказала Варя Морошкина, – придут – вытолкайте вон, и дело с концом.

– Не знаю как. Ум за разум заходит.

– А ты, мама, не думай, – вскричал Яша. – Что они могут сделать? Мама, не хорони завтра. Пусть тятя побудет дома.

С улицы донесся лошадиный топот, простучали колеса. Борис выбежал из избы. Остальные вскочили с мест. Вошли два жандарма в длинных до пят шинелях, следом – Александр в сопровождении конвойных. Марфа Калинична протянула к нему руки, не смея приблизиться.

– Посторонние есть? – Жандарм острым взглядом окинул присутствующих.

– Это мои дочери, – поспешно сообщила Марфа Калинична, – а это младший сын.

– Отойдите в сторону! – приказал жандарм и бросил Александру: – Проходи!

Прощание с отцом было коротким и натянутым. Присутствие жандармов сковало всех. Александр постоял у тела, склонил голову.

– Эх, батя, – тихо проговорил он, – жить бы тебе да жить. Георгиевским крестом гордился. Кто тебя наградил, тот тебя и убил.

Александр приложился к руке отца и порывисто обнял мать, с приглушенным рыданием бросившуюся к нему на шею.

– Не доверяйтесь Ягушеву, – прошептал он, отрывая ее от себя.

Застучали опять винтовки в дверях, двор наполнился топотом, и глухая тюремная повозка тронулась с места.

В эту же ночь Борис отправился к гробовщику, жившему на подходе к лесу. Гробовщик, худой, хромоногий мужик, когда-то работавший в листопрокатном цехе и там изувечивший ногу, с полуслова понял, что от него требуется. Он раздумчиво проговорил:

– Трудно, мил друг, оттягивать до послезавтра, ох, трудно! Вчера два раза оттуда прибегали. «Готово?» Нет, говорю, не готово: приколачивать нечем, вот за гвоздями в город сбегаю. Немного погодя другой коршун налетел. Этот револьвером начал размахивать. Расходился, таку беду. «Если ты, сукин сын, к утру не изготовишь, я тебя в тюрьму упрячу!» Думаю: к чему это они меня торопят? Ну, теперь понятно: на хитрость идут. Ладно. Я удружу. Утречком угоню парня своего к тетке, он у меня на всяко дело мастер, а на себя хворь напущу: не могу, расслаб. Что с меня возьмешь? Сами, значит, ни за что, ни про что сгубили мужика, так еще и телу его, бездыханному, не дают покою.

Борис ушел, успокоенный. Варя Морошкина разбудила его на рассвете.

Ровно в шесть часов к Жигулевым, оказывается, явился квартальный надзиратель. Увидев с первого взгляда, что с похоронами ничего не готово, он закричал на Марфу Калиничну:

– Вице-губернатор сегодня приказал хоронить. А ты что? Со смутьянами заодно? Где гроб? Где, я спрашиваю, гроб? Марфа Калинична стояла, не шевелясь. Подождав, когда он стихнет, сказала:

– Вы в чужом доме не распоряжайтесь, господин квартальный, не кричите. Здесь нельзя кричать. Уходите отсюда или…

– Что «или»?

– Уходите или… или… – повторила она, вся побледнев, и, ухватившись за угол печи, стала медленно оседать вниз. Квартальный ушел.

– Что-то надо предпринимать, Борис, – сказала Варя, закончив невеселые известия. – Силой отберут тело, силой, ей-богу.

Опасения Морошкиной показались Борису основательными. Чтобы угодить вице-губернатору, полиция может решиться на любой шаг. Но днем они, пожалуй, не посмеют: народ зашумит. А вот ночью – вполне возможно…

Член губернского комитета, которого Борис спустя часа четыре разыскал в городе, сказал озабоченно:

– Да, тело могут выкрасть, бывали такие случаи. Они, очевидно, пронюхали о наших приготовлениях. Вчера пригнали еще роту солдат. А у тюрьмы такая охрана, что близко не подойди. Митинг едва ли удастся устроить. Может сорваться и демонстрация. Маленькая кучка на улице соберется – ее уже разгоняют. В общем, надо быть начеку. Засаду обязательно устройте. Оружие есть?

– Нам бы бомбочек пару, – сказал Борис.

Член комитета помолчал, что-то соображая.

– Хорошо. Только шпика за собой не приведите.

Дом, где помещалась подпольная химическая лаборатория, стоял в коротком безлюдном переулке, на самом берегу небольшой овражистой речки. Борис постучал в ворота. Со двора донесся негромкий женский голос:

– Кто там?

– Свой.

Это был пароль. Калитка приоткрылась. Молодая, лет тридцати пяти женщина прочла поданную Борисом записку и сказала:

– Идемте.

Она оставила его в кухне, где топилась русская печь, и прошла за перегородку. Оттуда послышался шепот, кто-то засветил лампу и стал медленной осторожной поступью спускаться вниз, очевидно, в подвал. Минут через пять женщина подала Борису две бомбы, похожие на жестяные коробки, и коротко объяснила их устройство и способы обращения.

– Можно.

Вечером, как только стемнело, Борис позвал Ивана Ширипкина. Они пробрались задами в огород к Жигулевым и залегли в траву подле частокола, откуда видны были крыльцо и дорожка, ведущая к сараю.

Бомбы – обыкновенные жестяные коробки, начиненные взрывчатым веществом, лежали у Бориса за пазухой. Он достал одну и протянул Ширинкину.

– Как бы ее, кикимору, не стряхнуть, – проворчал Иван, высвобождая из-под себя занемевшую руку. – Шутки-то с ней плохи.

Потянуло предрассветным холодком. На востоке начали прорезываться золотистые стрелки зари.

По улице вдруг застучали колеса и смолкли у ворот. Иван и Борис припали к траве. Кто-то черной тенью стремительно проскочил через двор. Немного погодя из раскрытого окна кухни донесся повелительный мужской голос, потом – женский, возмущенный, Марфы Калиничны.

Отчетливо долетел грубый требовательный окрик:

– В пять и ни минутой позже! А гроб – не ваша забота.

К воротам пронесся мундир с мотающейся на боку шашкой. Задребезжали колеса, зацокали копыта, и все смолкло.

Юноши переглянулись.

– Все сорвалось, – быстро зашептала подоспевшая Варя. Скуластое лицо ее дрожало от волнения. – Только что был уездный исправник, приказал через полчаса хоронить. Сам поехал за гробом. Предупредите, кого можно. И убегайте, убегайте поскорее. Весь дом оцеплен казаками.

Не заходя домой, Борис сунул бомбу в укромное место на чердаке, разбудил Окентича (его девчата могли оповестить всю улицу) и опять двинулся к Жигулевым. Но к избе уже нельзя было подойти: от ворот до самого конца Потерянной улицы и по всем прилегающим к ней переулкам скакали конные. Борис повернул к Большой дороге, по которой должна была проходить похоронная процессия. Оказалось, и на Большой дороге, на всем ее протяжении, были выставлены солдатские пикеты.

На углу Потерянной улицы началось движение. С щемящим сердцем следил Борис за мерным неторопливым ходом народа. Это было до жути странное шествие. Впереди, позади и с боков шагали полицейские и солдаты. И так их было много, что небольшая кучка женщин, детей и немногих мужчин, каким-то чудом проскочивших сквозь цепь, казалась идущей под конвоем.

Борис не отрывал глаз от гроба, силясь усмотреть на нем черную ленту. На белом покрывале пестрели одни цветы. Только цветы да венки. Ничего больше. «А ленту с надписью, значит, так и не удалось возложить».

Внезапно процессия остановилась, будто натолкнулась на непредвиденную преграду. Люди разом отпрянули в сторону, и тогда Борис, вздрогнув, отчетливо увидел раскинутую на гробу широкую черную ленту. Но это длилось одно лишь мгновение. В следующий миг чьи-то руки сдернули ее, в гущу надвинувшихся мундиров рванулась тонкая фигурка в белом шарфике и неистово стала бить по лицу одного из полицейских.

(Окончание следует.)

Николай МЕРЕЖНИКОВ

Романтика

Потонули в сумеречных тенях

Луговые дали за рекой.

Теплится упрямо в отдаленье

Белый ствол березки молодой.

Нет вокруг конца бескрайней шири!

Как хозяин, ты пойдешь по ней.

С каждым шагом

мир чудесный шире,

С каждым шагом

мускулы сильней.

И меня романтика исканий,

С компасом,

С тяжелым рюкзаком,

Заставляла вглядываться в камни,

Через чаши рваться напролом.

Через реки вброд переправляла,

Выносила на берег меня

И нередко ночью согревала

Возле догоравшего огня!

Сорок дней

Сорок дней пролетело,

Пролетело недаром.

Стало бронзовым тело

От степного загара.

Много сделано нами!

От горячей работы

Мы пропахли степями,

И ветрами, и потом.

Нас дождями мочило,

Нас валила усталость,

И по капле входила

К нам в сердца

возмужалость!

Юрии ТРИФОНОВ

Строители

Под косынки спрятав ленты,

Три девчонки из РУ

Тянут кладку поутру.

И встают,

как постаменты,

Трубы цеха на ветру.

А к полудню, в искрах газа,

В небе светло-голубом,

Обернутся верхолазы Черным

каслинским литьем.

Соколики

Казалось все довольно просто:

Лепные гряды облаков

Недосягаемого роста

Спустились где-то у логов.

И стоит лишь дойти до леса -

Моими станут в тот же миг.

Я в первый раз для интереса

Пошел за ними напрямик.

Но не успел достичь границы,

Войти в лесную темноту,

– Седые огненные птицы

Уже набрали высоту.

За гранью новою присели,

Опять маня издалека…

Так я иду от цели к цели,

И мне идти вперед,

пока

Неуловимы облака.