ВѢЧНЫЙ ГОРОДЪ

VIII Коренные римляне

Титулъ „Romano di Roma“. — Кого считать коренными римлянами? — Историческія справки. — Римскій типъ и его разновидности. — Родовое дворянство. — Самые древніе дома. — Князья папскаго происхожденія. — Сословный духъ нобилей. — Ихъ теперешній складъ жизни. — Духовные. — Прелаты. — Либеральныя профессіи. — Классъ „mercanti di campagna“. — Челядь. — Плебсъ Затиберья. — „Romanesco“ и что обнимаетъ собою это слово. — Творчество, юморъ и діалектика трастеверинца. — Что дѣлало папство для своего плебса? — Нравы теперешнихъ обитателей Трастевере.—Поэтъ-сатирикъ Белли и его сонеты. — Поговорки и прибаутки римскаго народа. — Какъ онъ коротаетъ круглый годъ по своему календарю? — Мои личныя впечатлѣнія среди римскаго простонародья.

Извѣстно, что уроженецъ Рима, кто бы онъ ни былъ — князь или простой факкино — всего болѣе гордится тѣмъ, что онъ «romano di Roma» [76]. Этой фразой Золя освѣтилъ одну изъ лучшихъ сценъ своей книги, хотя и ошибся той мѣстностью, куда слѣдовало ему помѣстить семью бѣдняковъ.

«Іо sono romano di Roma!» [77] Вторая половина этого горделиваго возгласа кажется совершенно лишней. Ужъ если римлянинъ, то, конечно, изъ Рима. Но такъ кажется издали, а не здѣсь, не въ стѣнахъ Рима. Фраза значитъ: «я родомъ не изъ римской провинціи, или бывшей папской области, или изъ ближайшихъ окрестностей: изъ Альбано, Марино, Фраскати, Неми или Кастель-Гандольфо; а я изъ самаго Рима».

До сихъ поръ это чувство своей особности необычайно живуче въ римскомъ простонародьѣ. И всякій иностранецъ усвоиваетъ этотъ взглядъ, если осядется въ Римѣ и женится. Старый французъ-привратникъ на Villa Medici, разсказывая мнѣ свое житье-бытье въ Римѣ, гдѣ онъ уже болѣе тридцати лѣтъ, дошелъ и до того, какъ онъ обзавелся семьей.

— Ваша жена итальянка? — спросилъ я его.

— Une romaine, — отвѣтилъ онъ съ внушительнымъ жестомъ. — Pas italienne, une romaine, monsieur [78].

Точно онъ взялъ въ жены принцессу крови, а не дочь какой-нибудь прачки.

Часто бесѣдовали мы съ моимъ спутникомъ, докторомъ словесности объ этой фразѣ: «romano di Roma», ходя по урочищамъ, гдѣ кишитъ простой народъ, и отправляясь за городъ.

— Видите ли, — говаривалъ онъ мнѣ,—корень лежитъ въ томъ, что городъ Римъ отдѣленъ своей Кампаньей даже отъ ближайшихъ пригородовъ. Ни одно изъ этихъ мѣстечекъ — Альбано, Фраскати и др., не примыкаетъ къ нему. И такъ было съ незапамятныхъ временъ. Житель Рима, считающій себя кореннымъ римляниномъ, и привыкъ смотрѣть на свой городъ, какъ на особое государство, особую страну, всемірный пунктъ, единственный въ мірѣ caput orbi.

И что же въ этомъ удивительнаго? — скажемъ мы отъ себя. — Ужъ если всякій коренной москвичъ кичится своимъ роднымъ городомъ, «первопрестольной», «бѣлокаменной», ея Кремлемъ и урочищами; то что такое Москва въ глазахъ римлянина? Поселокъ, который сдѣлался главнымъ становищемъ полудикаго народа, и на него въ Европѣ XIV вѣка смотрѣли приблизительно такъ, какъ смотрятъ теперь на «имперію» абиссинскаго негуса.

А тутъ, что ни ступилъ, все тѣни предковъ — и какихъ предковъ! Вонъ тамъ Сервій-Туллій обнесъ городъ стѣной, и ея камни еще сохранились. Тамъ Муцій Сцевола совершилъ свой геройскій подвить. Къ тому мѣсту набережной присталъ Регулъ, вернувшись изъ Карфагена. И цѣлая вереница героевъ проходила по вереницѣ вѣковъ. А потомъ — столица императоровъ, всесвѣтное государство, тріумфы, игры Колизея, даровая жизнь плебса на счетъ всего міра. Всѣ данники Рима — рабы его и кормильцы. Какъ бы ни былъ невѣжественъ римскій простолюдинъ, но онъ обо всемъ этомъ слыхалъ, онъ съ пеленокъ увѣренъ въ томъ, что въ его жилахъ течетъ кровь «квиритовъ».

Пала имперія, поднялся папскій тронъ. И опять весь свѣтъ у ногъ Рима. Черезъ что только не прошелъ городъ, черезъ какія напасти, разоренія, одичаніе — и живетъ, красуется, притягиваетъ всѣхъ до послѣднихъ дней XIX вѣка! Развѣ онъ не духовная отрада всѣхъ вѣрующихъ римской церкви съ ея двумя стами пятьюдесятью милліонами вѣрныхъ католиковъ, кромѣ того и ученыхъ, и любителей искусства, и каждаго уважающаго себя форестьера?

Вотъ что питаетъ горделивое чувство коренного римлянина, по сей день.

Но вопросъ: кого считать коренными жителями вѣчнаго города? Развѣ иностранцу не позволительно добраться до сути? Теперь въ Римѣ до четырехъ сотъ пятидесяти тысячъ жителей. Когда итальянцы брали его въ 1870 году, Римъ считался городомъ съ постояннымъ населеніемъ въ полтораста съ небольшимъ тысячъ. Стало быть, двѣ трети теперешняго Рима — не римляне или, по крайней мѣрѣ, ихъ отцы были пришельцами. Но и при папахъ, если вѣрить самымъ дѣльнымъ этюдамъ о тогдашнемъ Римѣ, во все средневѣковье и съ эпохи Возрожденія до прихода французовъ въ концѣ XVIII вѣка, въ Римъ постоянно, изъ года въ годъ, переселялись изъ другихъ городовъ и государствъ Италіи. Жить въ немъ всякому, кто искалъ работы, считалось легче, потому что не было ни муниципальнаго самоуправленія съ его неизбѣжными поборами, ни цеховъ, ни правильныхъ налоговъ на собственность. И одинъ изъ самыхъ серьезныхъ наблюдателей римской жизни въ тридцатыхъ годахъ прямо говоритъ, что и тогда трудно было отыскать жителя съ четырьмя восходящими колѣнами предковъ, родившихся въ Римѣ. И тогда уже оставалось мало древнихъ фамилій въ дворянствѣ, побольше въ среднемъ классѣ и довольно много въ классѣ ремесленниковъ и рабочихъ, особенно среди дубильщиковъ, мелкихъ торговцевъ и возчиковъ бочекъ съ виномъ. Среди этого люда тогда еще толковали о предкахъ, восходя чуть не до Троянской войны.

Но масса уже переполнилась пришельцами, всего больше неаполитанцами, пьемонтцами, генуэзцами и тосканцами. И тогда тоть же наблюдатель считалъ большинство жителей не римскаго происхожденія и указываетъ на торговыя и ремесленныя спеціальности разныхъ пришлыхъ итальянцевъ, а также иностранцевъ, осѣвшихъ въ Римѣ: нѣмцевъ, французовъ, голландцевъ, испанцевъ, португальцевъ. Всѣ эти чужіе и даже чужеродные элементы сливались съ природными римлянами, т.-е. съ тѣми, кто жилъ въ немъ пятьсотъ и больше лѣтъ. Особнякомъ держались только евреи въ Гетто. Но ихъ никогда не бывало больше четырехъ тысячъ. Эта цифра и до сихъ поръ не на много возросла.

Все это несомнѣнно. А все-таки всякій, родившійся въ Римѣ не отъ завѣдомо иностранныхъ родителей, готовъ титуловать себя «un romano di Roma». И всего болѣе кичится своимъ происхожденіемъ народъ Трастевере, въ обоихъ Borgo, въ Lungara и Lungaretta. Тамъ и теперь любители народнаго быта, писатели и художники привыкли искать типичныя черты тѣлеснаго склада и стародавнія свойства характера римскаго народа, забывая, что и древній плебсъ, чуть не съ самаго основанія поселка Ромула и Рема (буде они существовали), былъ смѣшанной расы — съ сабинской и всякой другой кровью. А о средневѣковьи и говорить нечего!

Неужели, однако, спросятъ меня, нѣтъ у теперешнихъ римлянъ въ дворянствѣ, буржуазіи и простолюдьи выдающагося типа? Вѣдь говоримъ же мы всѣ о римскомъ профилѣ.

Не мало ходилъ и ѣздилъ я по Риму, видалъ и народныя массы, всматривался въ фигуры и лица средняго люда и высшаго класса. Распознавать, кто происходитъ отъ древнихъ квиритовъ, никто на себя не возьметъ; даже изъ самыхъ бывалыхъ подготовленныхъ римлянъ. Смѣсь расъ со всей Италіи сдѣлалась теперь еще чаще и больше. И всетаки, поживя въ Римѣ нѣсколько мѣсяцевъ, вы начинаете различать типовыя черты во всѣхъ классахъ, несходныя съ тѣмъ, что вы находите во Флоренціи, Миланѣ, Туринѣ, Неаполѣ.

Мнѣ кажется, что въ Римѣ и его ближайшихъ окрестностяхъ не одинъ, а два типа; и всего замѣтнѣе это въ обличьи, въ складѣ лица, отчасти и въ сложеніи. Первый болѣе рѣзкій типъ: крупныя черты, продолговатое или овальное лицо, длинный носъ съ классической горбинкой, меньшая смуглость кожи, болѣе черные волосы, круглые глаза, широкій ротъ и выдающійся подбородокъ; ростъ большой или выше средняго, крутыя плечи у мужчины и у женщины. Въ женщинахъ этого типа сказывается и теперь мужественность. Онѣ часто съ усиками, черты-жестковато-правильныя, грудь высокая, ростъ видный, наклонны къ полнотѣ. Такія попадаются и въ дворянствѣ, и въ самомъ простомъ классѣ, и въ городѣ, и за городомъ.

Другой типъ, отличный также отъ тосканскаго или ломбардскаго, — ростъ мельче, складъ широкій и короткій; а главное, лицо шире, съ выдающимися щеками, и очень характерный короткій носъ, глаза часто съ поволокой у женщинъ; мужчины менѣе красивы, чѣмъ въ первомъ типѣ, смуглы, курчавы, цвѣтъ волосъ нерѣдко темнорусый и рыжій. Попадаются въ народныхъ кварталахъ (а особенно въ Альбано и Марино) совсѣмъ бѣлокурые, «кудельные» дѣвочки и мальчики.

Хотя тѣ, кто величаетъ себя «romano di Roma», и не признаютъ римлянами окрестныхъ жителей; но въ этихъ пригородахъ и во всей Кампаньи сохранилось много образцовъ римскаго благообразія, съ типическими особенностями лица, стана, всей повадки. Вамъ скажетъ это вснкій художникъ. Пойдите на Piazza di Spagna, и вы каждый день найдете тамъ цѣлый наборъ натурщиковъ, и они болѣе изъ окрестностей Рима, чѣмъ изъ города. Это сельскій людъ, хотя своей профессіей уже испорченный и пріученный къ позировкѣ, тунеядству и попрошайству. Но мы теперь говоримъ не о нравственныхъ свойствахъ. И въ нихъ не одинъ типъ, но ихъ лица чище по складу, чѣмъ въ массѣ римскаго простого народа, особенно у молодыхъ подростковъ, и дѣвчурокъ, и мальчиковъ. Нѣкоторые подростки, извѣстные всей артистической колонія Рима, поражаютъ тонкостью линій лица, стройностью тѣла, живописностью всей головы. Нѣсколько мальчиковъ (они нарасхватъ у художниковъ) кажутся какими-то принцами крови, а они — дѣти крестьянъ или поденщиковъ. Точно также и взрослые натурщики, въ костюмѣ подгороднихъ прасоловъ и винодѣловъ, сохранили еще типическія черты тѣлеснаго склада и экспрессіи лица. Въ ближайшихъ окрестностяхъ Рима раса осталась чище, потому что туда не переселялись пришлые итальянцы такъ много и часто, какъ въ самый городъ. И тамъ я различалъ разновидности тѣхъ же двухъ типовъ: одного сухого, болѣе крупнаго, съ удлиненнымъ оваломъ лица и носомъ съ горбинкой, другой — средняго и малаго роста, съ короткимъ носомъ, глазами помельче, часто съ бѣлокуростью и рыжиной волосъ. У женщинъ второго типа, въ Castelli Romani, попадаются очень тонкія лица, но репутація альбанокъ преувеличена, и гоголевская Аннунціата въ отрывкѣ «Римъ» отошла въ область романтическихъ грёзъ. Въ Римѣ же вы безпрестанно встрѣчаете женщинъ — и въ свѣтѣ, и въ театрѣ, и на улицѣ, и въ лавкѣ—напоминающихъ нашихъ болѣе красивыхъ хохлушекъ.

Мужчину-уроженца Рима въ обществѣ я, подъ конецъ сезона, сталъ довольно легко распознавать, особенно если это молодой человѣкъ. Я бы сказалъ, что у такихъ прирожденныхъ римлянъ (если ихъ матери не иностранки) есть что-то похожее на испанскій типъ, овалъ лица мягкій, закругленный, матовая бѣлизна, нѣкоторая припухлость щекъ, круглые каріе или черные глаза, съ широкими вѣками, гладкіе волосы, мягко лежащіе на небольшой головѣ, хорошій ростъ и длинныя кисти рукъ, съ очень выразительными жестами не одной ладони, а и пальцевъ въ отдѣльности, при разговорѣ.

Такіе типичные римляне даже и въ старомъ дворянствѣ, опять совсѣмъ не древнеримскаго происхожденія. И при папахъ, шестьдесятъ и больше лѣтъ тому назадъ, свѣдущіе люди (особеинно изъ нѣмецкихъ ученыхъ путешественниковъ) считали претензіи многихъ родовъ совершенно пустыми. Извѣстно, что двѣ фамиліи (теперь о нихъ въ Римѣ что-то и не слышно) Сантакроче и Маттинео вели свой родъ, первая отъ Валерія Публиколы, а вторая — отъ Фабіевъ. Да еще фамилія Франджипани считается потомками рода Андіевъ. Въ самой высшей княжеской аристократіи папской эпохи наизнатнѣйшіе роды — ломбардцы, а не римляне. До сихъ поръ дома: Колонна, Орсини и Массими (ихъ склоняютъ: говоря объ одномъ лицѣ произносятъ Massimo, а не Massimi), слывутъ за древнѣйшіе. А знаменитый родъ Конти вымеръ. Большинство теперешнихъ «принчипе» — жалованные, возведенные въ княжеское достоинство папами или же посредствомъ браковъ. Фамилія Торлонья — разбогатѣвшіе банкиры, родомъ изъ Равенны. Такой же разжившійся денежный человѣкъ былъ и предокъ фамиліи Киджи; еще въ двадцатыхъ годахъ этотъ аристократъ занимался банковскими гешефтами.

Въ Римѣ каждый извозчикъ, говоря объ одной изъ этихъ фамилій денежнаго происхожденія, намекаетъ на то, что предокъ ихъ былъ: «un ebreo».

Затѣмъ пойдутъ фамиліи изъ папскихъ племянниковъ, другими словами, продукты непотизма, въ тѣсномъ смыслѣ: Людовизи, Шомбино, Доріа-Памфили, Боргезе, Барберини, Альбани, Одескальки, Оттобуови, Альдобрандиви, Корсики, Роспильози. Всѣ они сплошь — пришлые роды и возведены въ княжество изъ-за родства съ папами. До сихъ поръ въ ватиканскомъ мірѣ племянники царствующаго папы считаются наравнѣ съ самыми первыми римскими домами. Всѣ жалованные папами роды старше XVIII вѣка, за исключеніемъ двухъ, а въ XIX столѣтіи папы создавали князей (на что имѣютъ право и теперь): уже по другимъ мотивамъ. Такъ Торлонья — за богатство и гешефты съ папской казной, Капино — изъ-за родства съ Наполеономъ I.

Къ высшему дворянству причисляютъ и двѣ фамиліи съ титуломъ маркизовъ (Теодоли и Патрици) и называютъ ихъ: Marchesi del Bal-dachino, и одна фамилія Фальконьери, очень древняя, не должна брать никакого титула. При папскомъ дворѣ изъ фамилій, имѣвшихъ высшія наслѣдственныя должности, Орсини и Колонна назывались «Principi assistent! al seggio», Киджи имѣли званіе маршаловъ Конклава, а Русполи (голова въ зиму 1897—98 гг. былъ изъ этого рода) — Maestro di sagro ospizio, Патрици — знаменоносцы его святѣйшества.

Среднее дворянство, внесенное въ родословную книгу, состояло изъ нѣсколькихъ сотъ фамилій. Изъ нихъ нѣкоторыя очень стараго рода. Ведренные ли они римляне — это опять вопросъ, который знающими людьми разрѣшается часто отрицательно.

Но такъ или иначе, всѣ тѣ дворяне, какихъ застали въ Римѣ событія 1870 года, имѣютъ право считаться коренными жителями, не меньше чѣмъ буржуазія или трастеверинскій простой людъ. Только самые старые роды и въ римскомъ дворянствѣ становятся все болѣе и болѣе смѣшанной крови. Безпрестанно вы встрѣчаете въ гостинныхъ князей и другихъ титулованныхъ баръ, у которыхъ матери англичанки и американки. У нѣкоторыхъ молодыхъ людей и дѣвушекъ даже британскія лица, иногда и акцентъ, если не по-итальянски, то по-французски, по которому вамъ легко принять ихъ за англичанъ и англичанокъ.

Въ старомъ дворянствѣ коренныя черты римскаго быта держатся еще въ тѣхъ фамиліяхъ, которыя остались вѣрны Ватикану. Но ихъ дѣлается все меньше. Остальное примиряется съ савойскимъ домомъ и втягивается въ жизнь общеитальянскихъ жителей Рима.

Родовитыя и когда-то богатыя фамиліи обѣднѣли: однѣ оттого, что не хотятъ мириться съ теперешнимъ режимомъ; другія оттого, что ударились въ спекуляціи. Тѣ дома, гдѣ еще тянется прежняя традиціонная жизнь, доживаютъ свой вѣкъ въ старыхъ палаццо, въ бездѣйствіи, сословномъ фрондерствѣ и архиклерикальномъ консерватизмѣ. Но и при папахъ, къ половинѣ XIX вѣка, этотъ коренной римскій мондъ уже не могъ жить такъ же, какъ въ прошломъ вѣкѣ, когда въ каждомъ домѣ была «тронная» зала, держали огромный штатъ прислуги съ «cavalière» во главѣ, родъ церемоніймейстера, когда каждая римская дама имѣла при себѣ чичисбея, когда мужъ ея кромѣ церемоній въ Ватиканѣ не зналъ никакой другой службы, имѣніемъ своимъ самъ не управлялъ, вставалъ поздно, передъ обѣдомъ спалъ, дѣлалъ визиты, катался ежедневно въ раззолоченной каретѣ съ гайдукомъ и выѣзднымъ лакеемъ.

Папскіе порядки не давали большого хода и старому дворянству въ управленіи страной и городомъ Римомъ. Власть была въ рукахъ «князей церкви», кардиналовъ и всякихъ монсиньоровъ. Знатныя фамиліи уже съ конца XVIII вѣка стали менѣе стремиться на папский престолъ, и послѣдній папа изъ барскаго римскаго рода былъ Пій VI (1775–1795 гг.) изъ фамиліи Браски, а послѣдній князь Корсини былъ папа Климентъ VII Теперь нѣтъ ни одного кардинала съ княжескимъ титуломъ. Пій IX происходилъ изъ провинціальной графской фамиліи, вышедшей. изъ мелкой буржуазіи. Левъ XIII также графъ, но не римскій, а провинціальный.

Но если вы присмотритесь сколько-нибудь къ образу жизни, преданіямъ и повадкамъ тѣхъ фамилій, которыя считаютъ себя «del primo cartello» [79], то старый укладъ всетаки еще не исчезъ, подъ давленіемъ духа времени, особенно въ домахъ, оставшихся вѣрными папѣ, гдѣ мужчины — главы семейства; а ихъ дѣти имѣютъ почетныя званія въ Ватиканѣ.

Поразспросите тѣхъ иностранцевъ, кто вхожъ въ ихъ общество; они вамъ разскажутъ, что весь складъ ихъ чувствъ, идей, предубѣжденій и понятій, образъ жизни и привычки отзываются тѣмъ временемъ, когда только они и задавали тонъ. До сихъ поръ еще фамиліи, считающія себя равными по древности царствующимъ домамъ, преисполнены той же гордыни. Они не ѣздятъ даже къ родственницамъ, вышедшимъ замужъ за дворянъ менѣе знатныхъ. Они, обѣднѣвъ, будутъ всетаки держаться своего княжескаго декорума, имѣть экипажъ, лакеевъ въ ливреѣ, одѣваться нарядно на прогулкахъ, а дома вести самую мизерную, просто скаредную жизнь, Богъ знаетъ чѣмъ питаться.

Супружескіе нравы въ XVIII вѣкѣ отличались большой распущенностью. Браки по разсчету были правиломъ. Мужъ предоставлялъ женѣ полную свободу. Теперь чичисбеевъ нѣтъ, но женятся также на приданомъ, съ тою только разницей, что не пренебрегаютъ уже и американками съ милліоннымъ состояніемъ. Какъ и прежде, семейная связь — весьма рыхлая между родителями и дѣтьми, и родственники очень рѣдко видаются между собою. Также часты тяжбы, раздоры, скандалы, разные подвохи и цѣлая система шантажа, какимъ промышляютъ всякіе прихвостни барскихъ домовъ.

Ужъ не по разсказамъ, а въ залѣ трибунала можно было ознакомиться съ однимъ процессомъ, надѣлавшимъ шуму при мнѣ, въ сезонъ 1897–1898 гг., — съ подкладкой аристократическихъ семейныхъ нравовъ, съ тѣмъ, какъ происходятъ свадьбы, до какой тайной мизеріи могутъ доходить молодыя женщины, продающія себя, вмѣстѣ съ приданымъ, за княжескій титулъ. И сколько грязи накопилось въ этихъ родовитыхъ домахъ!

Сословный духъ поддается только духу наживы и спекуляціи, но онъ можетъ еще задавать тонъ и въ нынѣшнемъ Римѣ. Вѣдь теперь вездѣ, по примѣру Парижа, гоняются за титуломъ, за знатными иностранцами, князьями и герцогами. А въ Римѣ два-три десятка фамилій — если и не коренные римляне, то несомнѣнные баре. За ними и прежде ухаживали форестьеры, да и сами они знались, кромѣ людей своего круга, только съ богатыми и знатными иностранцами.

Надо слышать, какъ и теперь въ салонахъ римскаго космополиса, у дипломатовъ, въ гостиныхъ иностранцевъ, задающихъ тонъ, смакуютъ разныя тонкости старо-дворянскаго быта, какъ добиваются знакомства съ домами, куда попасть особенно трудно, какъ разбираютъ: чья фамилія древнѣе и почетнѣе. Обо всѣхъ обычаяхъ сословности говорятъ какъ о чемъ-то чуть не священномъ.

Иной дипломатикъ или барынька средней руки, знакомясь съ вами въ римскомъ Космополисѣ, будетъ васъ сейчасъ же просвѣщать насчетъ того: какъ старшіе сыновья княжескихъ фамилій, когда женятся, получаютъ отдѣльный титулъ. Сынъ князя Киджи, напрпм., зовется principe di Cämpagnano, князя Доріа — Valmonti, а князя Торлонья — Poli; хотя прекрасно они знаютъ, что эти Торлонья — и теперь едва ли не самый богатый домъ — вышли чуть не изъ простонародья, и не такъ давно, о чемъ вамъ разскажетъ всю подноготную любой лавочникъ или извозчикъ.

Которыя изъ старинныхъ римскихъ фамилій держатся Ватикана, тѣ, разумѣется и до сихъ поръ продолжаютъ считать свои обычаи, взгляды и привычки единственно допустимыми. Прежде дѣтей воспитывали дома, при мальчикахъ жилъ аббатъ, дѣвочекъ отдавали въ монастыри-пансіоны, держали сыновей скупо, внѣшній надзоръ былъ строгій, а воспитаніе сводилось къ манерамъ и разнымъ talents d’agrément; физическія упражненія, кромѣ фехтованія, были въ забросѣ. Такъ шло при папскомъ режимѣ. Теперь все это уже поддалось напору времени, даже и въ черныхъ домахъ, но складъ жизни — все еще напоминающій нашъ дореформенный дворянскій бытъ.

Сколько разъ мнѣ приходили на память, когда я смотрѣлъ на катанье вдоль Корсо и на Монте-Пинчіо, картинки изъ нашей крѣпостной эпохи, въ Москвѣ и въ губернскихъ городахъ! Такъ и видишь по лицамъ и выраженіямъ этихъ титулованныхъ римлянокъ, ихъ мужей и друзей дома, что они еще въ тискахъ того же быта, какой царилъ и у насъ еще въ сороковыхъ и пятидесятыхъ годахъ, что ничего-то ихъ не волнуетъ и не занимаетъ, кромѣ барскаго тщеславія, чванства, разсчетовъ сватовства, любовныхъ интригъ, долговъ, желанія пускать пыль въ глаза, туалетовъ, чопорныхъ визитовъ и показыванья себя на катаньи, въ коляскахъ и каретахъ, на тысячныхъ или плоховатыхъ лошадяхъ я съ ливрейной прислугой, кормленной впроголодь.

Въ Паршкѣ и въ Лондонѣ — развѣ не тоже въ Булонскомъ лѣсу и въ Гайдъ-Паркѣ? Тамъ, однако, водоворотъ жизни сытыхъ и праздныхъ классовъ общества — пестрѣе и разнообразнѣе; тамъ нельзя уже держаться только титуломъ, гербомъ и старыми наслѣдственными палатами. Тамъ надо работать и наживать, пуская въ ходъ свои мозговыя силы. Здѣсь и настоящимъ князьямъ вѣчнаго города пріятно прозябать въ такой дореформенной жизни; а когда они ударяются въ спекуляціи — это часто ведетъ къ постыдному краху.

Коренными римлянами должны бы быть и духовные. Въ католичествѣ нѣтъ духовнаго сословія. Римъ былъ всегда, да и до сихъ поръ переполненъ патерами и монахами; но они стекались со всѣхъ концовъ свѣта и изъ разныхъ провинцій Италіи. Избирательное начало и церковная іерархія могутъ возвести въ санъ епископа, кардинала или папы всякаго, кто добьется этого. Мѣстное духовенство, то-есть священники и прелаты собственно римской епархіи (викаріатъ) и тѣ состоятъ далеко не изъ однихъ коренныхъ уроженцевъ города. Ихъ бытовой складъ, жаргонъ, привычки, кромѣ дисциплины семинарій и церковнаго чинопочитанія — связаны съ ихъ происхожденіемъ. Аристократовъ здѣсь очень мало; буржуазія и мелкій людъ доставляютъ новобранцевъ въ эту рать. По своему духовному credo они должны стоять за прежній Римъ; а если они, притомъ еще, родомъ изъ старой семьи, хотя бы и изъ простолюдиновъ Трастевере, то въ нихъ, конечно, живетъ и традиціонное чувство всемірнаго значенія вѣчнаго города. Тѣ приходскіе священники или приписанные къ церквамъ, которые живутъ въ постоянномъ сношеніи съ простымъ народомъ и мелкимъ мѣщанствомъ, говорятъ непремѣнно «romanesсо» — на жаргонѣ римскаго коренного простонародья, даже если они и изъ другихъ кварталовъ, близкихъ или дальнихъ. Этотъ жаргонъ уже самъ по себѣ пріучаетъ къ чувству обособленности. Онъ указываетъ на цѣлый складъ наслѣдственной психіи, на чувства, нравы, оттѣнки ума и характера, которые складывались въ чертѣ города, на этихъ семи холмахъ, а не привезены готовыми изъ Абруцць, или съ Неаполитанскаго залива, изъ Тосканы, или Пьемонта, даже не изъ ближнихъ пригородовъ Рима.

Средній классъ не менѣе кичится своимъ чисто-римскимъ происхожденіемъ, хотя и знаетъ, что онъ изъ вѣка въ вѣкъ пополнялся пришельцами; а съ 1870 года, если въ него включить чиновниковъ, купцовъ, военныхъ, промышленниковъ и служащихъ всякаго рода, то рожденныхъ въ Римѣ до 1870 года обывателей не-дворянъ окажется всего какихъ-нибудь пять, много десять процентовъ теперешняго населенія.

И коренные римляне-буржуа до 1870 года были далеко не римскаго происхожденія; но средній классъ, который застали «итальянцы», вполнѣ сложился на римской почвѣ, при старыхъ порядкахъ.

Въ столицѣ тогдашняго папскаго государства все держалось за патріархально-абсолютную власть куріи и ея чиновниковъ духовнаго званія и за разбогатѣвшее, подъ сѣнью Ватикана, дворянское сословіе. Настоящей индустріи не было; ничего созидающаго, такого, гдѣ проявлялась бы трудовая энергія на началахъ свободы, частной конкуренціи, добросовѣстнаго труда.

Самыми видными буржуа были mercanti di campagna — фермеры или лучше съемщики латифундій у римской знати, по нашему «кулаки», «прасолы», «міроѣды». Они жестоко энсплоатировали сельскихъ батраковъ, богатѣли, иногда банкрутились, дѣлались домовладѣльцами, выдавали дочерей за прожившихся дворянъ и офицеровъ папскаго войска. Этотъ классъ до сихъ поръ существуетъ, и онъ по своему происхожденію всего ближе стоитъ къ сельскому и городскому простонародью. Есть еще старожилы, которые помнятъ, какъ такіе mercanti di campagna утромъ ѣздили верхомъ, въ мужицкой одежѣ, въ кожаныхъ штанахъ мѣхомъ вверхъ, въ длинномъ кафтанѣ изъ дерюжнаго сукна, въ поярковой шляпѣ (вродѣ нашихъ «гречушниковъ») и съ длинной палкой у стремени; а вечеромъ, въ театрѣ, преображались въ господъ, а ихъ жены и дочери сидѣли въ ложахъ разряженныя и въ брилліантахъ. До французовъ, во время первой республики, и при Наполеонѣ I, въ Римѣ держалось внѣшнее отличіе классовъ. Тогда только дворяне носили пудреный парикъ и шпагу, ученые, врачи, адвокаты одѣвались какъ аббаты, а все остальное носило камзолъ. Но уже съ начала XIX вѣка средній классъ, обогащаясь, сталъ тянуться за господами, много тратить на обстановку, скоро разживался, но скоро и прогоралъ. Одинъ любознательный хроникеръ стараго Рима приводитъ такой фактъ, изъ богатыхъ буржуа, которые подносили цѣнные подарки Пію VI въ 1797 году и были поименно переписаны, — всѣ почти обѣднѣли.

Съемщики земель и угодій очень часто, въ папскомъ Римѣ, выходили изъ пекарей и владѣтелей хлѣбопекаренъ (forni), что составляло привилегію. И до сихъ поръ еще эти форни— «очаги» — попадаются вамъ въ разныхъ мѣстностяхъ Рима. Кромѣ сельскаго барышничества — «мерканти» занимались подрядами у казны и всякихъ духовныхъ учрежденій. Вмѣстѣ съ ними наживались и «агенты», какъ звали въ папскомъ Римѣ всякихъ маклаковъ и крупныхъ, и мелкихъ, которые хлопотали по дѣланъ какого — нибудь «князя церкви», капитула, монастыря или цѣлыхъ учрежденій Ватикана. При такихъ порядкахъ процвѣтали, конечно, и ростовщики, и ростовщичествомъ не пренебрегали даже крупные банкиры и дворяне, водъ шумокъ, черезъ подставныя лица.

Торговыя солидныя фирмы отъ отца къ сыну въ старомъ Римѣ считались рѣдкостью. Иностранцевъ, даже евреевъ, предпочитали въ дѣлахъ «добрымъ» католикамъ. У кого заводились деньжонки — ударялся сейчасъ въ барышничество, бралъ въ аренду земли, спекулировалъ, на что придется, или покупалъ доходные дома.

Буржуазія, считавшая себя коренными римлянами, жила гораздо тщеславнѣе, чѣмъ во Франціи или Германіи. Экипажъ, ложа въ оперѣ, а то и вилла за городомъ: безъ этого ихъ семейства не могли бы подражать большимъ господамъ; а всѣ тогда тянулись за барскими фасонами. Молодежь въ буржуазіи все больше и больше фрондировала противъ папскаго гнета. Ни іевуитскія школы, ни запретъ, лежавшій на газетахъ и книгахъ, ничто не могло бороться съ духомъ времени, такъ что теперешніе приверженцы Ватикана, производящіе клерикальную пропаганду, съ цѣлью повалить итальянское правительство, были тогда — тридцать и больше лѣтъ назадъ — либералами и продолжали считать себя потомками «квиритовъ», мечтать о древнеримской свободѣ или, по крайней мѣрѣ, о временахъ Коло ди-Ріенци.

Между промышленнымъ классомъ и массой мелкаго люда стояли профессіи судейскихъ дѣльцовъ и врачей — болѣе независимые отъ духовнаго міра, державшаго подъ своей ферулой педагогію во всѣхъ заведеніяхъ, отъ Сапгенцы до народныхъ школъ. Были два сорта судейскихъ дѣльцовъ — стряпчіе, которыхъ звали куріали, и правовѣды, т.-е. адвокаты, въ теперешнемъ смыслѣ. При общей тогдашней страсти къ сутяжничеству въ дворянствѣ и богатой буржуазіи, и особенно въ нѣкоторыхъ титулованныхъ фамиліяхъ, папскій Римъ былъ полонъ стряпчихъ и присяжныхъ повѣренныхъ. Тяжбы велись годами и десятками лѣтъ, въ разныхъ трибуналахъ, гдѣ царила секретная процедура, гдѣ взятка и волокита держались не менѣе упорно, чѣмъ въ московскихъ приказахъ XVII вѣка. Нѣкоторые законники и крючкотворы славились тѣмъ, что никто не могъ вести съ успѣхомъ никакого процесса съ папской казной, если дѣло попадало въ ихъ руки. Въ тридцатыхъ годахъ умеръ въ званіи начальника того хозяйственнаго папскаго учрежденія, которое и до сихъ поръ зовется Dateria — аббатъ Доменико Сала. Его звали за всесильное крючкотворство чернымъ папой, какъ теперь зовутъ иногда генерала іезуитовъ.

И классъ нотаріусовъ въ старомъ Римѣ имѣлъ сомнительную репутацію. Ихъ было слишкомъ много — все изъ-за страсти коренныхъ римлянъ къ сутяжничеству, къ составленію актовъ и скрѣпленію документовъ.

Но ни въ чемъ такъ не сказывалась барски-церковная суть жизни стараго Рима, какъ въ обиліи челяди, лакеевъ, посыльныхъ, кучеровъ, конюховъ и всякихъ приживальщиковъ, изъ того класса, который поляки зовутъ «офиціалистами». Изъ народной массы и мелкаго мѣщанскаго люда набирали этотъ громадный классъ прислуги въ папскомъ Римѣ. И она, еще и до сихъ поръ, проникнута характерными свойствами римскаго плебса, отшлифованнаго въ палаццо баръ и кардиналовъ, испорченнаго погоней за подачками (mancia); по своимъ замашкамъ, жаргону, умственной бойкости, пронырству и безпорядочности — подобіе того плебса, который жилъ вѣками на счетъ цезарей и честолюбивыхъ богачей.

И теперь всякій, кто объявитъ въ газетахъ, что даетъ за мѣсто выѣздного сто лиръ — получитъ нѣсколько сотъ предложеній; а въ папское время довольно было и десяти скуди. Коренные признаки прислуги мало измѣнились съ той эпохи. Природный римлянинъ, служащій въ «хорошихъ домахъ» — ловокъ, услужливъ, льстивъ, когда желаетъ подслужиться, очень самолюбивъ и обидчивъ, а потому легко можетъ перейти и въ грубый тонъ, весьма широкихъ взглядовъ на барское добро, интриганъ, франтоватъ, но не чистоплотенъ. Теперь, въ свѣтскомъ домѣ, особенно у иностранцевъ, вы уже не увидите старыхъ лакеевъ съ плохо бритымъ подбородкомъ и сомнительнымъ бѣльемъ, но тридцать и сорокъ лѣтъ назадъ, при обиліи лакейства, и за кардинальскими раззолоченными каретами стаивали лакеи, напоминавшіе наши порядки временъ Фамусова.

Въ лакейскихъ семьяхъ, служившихъ изъ рода въ родъ князьямъ и кардиналамъ, сохранились традиціонные пріемы, какихъ теперь уже нигдѣ не сыщешь, развѣ у англійской прислуги въ аристократическихъ домахъ. Но вы вездѣ чувствуете, отъ Ватикана до буржуазной квартиры, что надо совать въ руку такъ же часто, какъ и въ Россіи. Существуютъ еще термины вродѣ Саррапеге и Decano — мя обозначенія разныхъ обязанностей прислуги. Ея всегда больше въ домахъ, гдѣ принимаютъ, чѣмъ въ Германіи и во Франціи. А у кардиналовъ и до сихъ поръ камердинеръ имѣетъ доходъ со всѣхъ кліентовъ его эминенціи, обращающейся къ ней по дѣлу. Въ барскихъ домахъ служители поздравляютъ господъ съ разрѣшеніемъ отъ бремени синьоры, и въ прежнее время награда шла на весь штатъ прислуга. И въ прислугѣ додерживается отъ поколѣнія къ поколѣнію тотъ насмѣшливый, скептическій духъ, которымъ полно трастеверинское простонародье, — остротъ надъ господами за глаза — наслѣдіе плебса, который и тріумфатора вышучивалъ тутъ se, толпясь около его побѣдной колесницы.

Что же, наконецъ, считать коренной народной массой Рима?

Въ послѣднюю четверть вѣка былъ такой приливъ трудового населенія въ стѣны вѣчнаго города, что потомки если не квиритовъ, то плебса составляютъ въ ней еще меньшій процентъ, чѣмъ стародавній средній классъ.

Да и что такое народъ въ теперешней столицѣ Италіи? Мелкій подъ всякаго рода. Его — на наше мѣряло — нельзя считать «рабочимъ классомъ». Онъ скорѣе подходитъ къ нашему термину: посадскіе, мѣщане. Пролетаріи, страдающіе безработицей, какъ мы видѣли, почти исключительно изъ пришлаго люда. Иностранецъ можетъ, пожалуй, принять ихъ за римское простонародье, но мѣстный житель сейчасъ отличитъ настоящаго трастеверинца. Тамъ, въ кварталахъ по ту сторону Тибра, живетъ населеніе, издавна говорящее на «гоmanesco». Тамъ сохрашілись и нравы, и типъ римскаго горожанина. Нужды нѣтъ, что любой подгородный обыватель, изъ Альбано или Фраскати, сельскій батракъ или пастухъ изъ римской Кампаньи говоритъ также на жаргонѣ и по своему типу, быту и нравамъ мало отличается отъ городского населенія. Трастеверииецъ считаетъ себя создателемъ истиннаго римскаго діалекта. Знатоки увѣряютъ, что даже діалекты разныхъ урочищъ Рима и окрестностей отличны одинъ отъ другого. Но такія тонкости трудно доступны пріѣзжимъ.

«Romanesco» не одинъ только жаргонъ (діалектомъ его назвать врядъ ли можно), но все чисто-римское, мѣстное, бытовое, народное, все, что идетъ не отъ государства, не отъ власти, сената или куріи, а снизу, отъ массы народа: языкъ, обычаи, вино, всякіе сельскіе порядки, продукты, производство. Говорить по простонародному пріучаются дѣти всѣхъ римлянъ, даже и дѣти князей, если у нихъ кормилицы и няньки изъ народныхъ кварталовъ города или изъ его ближайшихъ окрестностей. Въ жаргонѣ римскаго обывателя буква R играетъ огромную роль. Онъ замѣняетъ ею вездѣ букву L. Онъ произносить «er (и даже ar) papa», вмѣсто «il papa». Но это не мѣшаетъ ему, когда онъ начинаетъ говорить на господскомъ языкѣ, проявлять необычайную звучность говора, музыкальность и пріятную вибрацію гласныхъ и согласныхъ. У него нѣтъ и въ поминѣ тосканскаго х вмѣсто к въ такихъ словахъ, какъ casa, poco, cotto. Онъ — поэтъ на своемъ діалектѣ, создатель пѣсенъ, прибаутокъ и даже цѣлыхъ былинъ, напр., изъ жизни трибуна Коло ди-Ріенци. И на его жаргонѣ оставилъ послѣ себя огромный литературный памятникъ народный поэтъ-сатирикъ Рима — Белли. Его имя, до сихъ поръ, мало у насъ извѣстно. Но намъ тѣмъ интереснѣе этотъ создатель цѣлой сатирической эпопеи, что Гоголь, съ конца тридцатыхъ годовъ, ознакомился съ его «сонетами», когда еще они ходили по рукамъ, въ запрещенныхъ тетрадкахъ. Можно предположить даже, что Гоголь былъ лично знакомъ съ этимъ характернымъ римляниномъ папской эпохи, который цѣлыя пятнадцать лѣтъ, до революціи 1848 года, безпощадно изображалъ въ своихъ сонетахъ (онъ оставилъ ихъ болѣе двухъ тысячъ) тогдашніе ватиканскіе порядки, ихъ вліяніе на нравственность народа, выкапывая всю подноготную трастеверинскаго быта. Онъ любилъ народъ; но показывалъ его такимъ, каковъ онъ есть. Всѣ его сонеты написаны какъ бы отъ лица простолюдиновъ въ разговорной формѣ. Въ нихъ и можно найти богатѣйшій бытовой и психическій матеріалъ для знакомства съ тѣмъ, что и въ дурномъ, и въ хорошемъ составляетъ «romanesco». Белли-сатирикъ не переставалъ быть либераломъ и даже противникомъ куріи все время, какъ сочинялъ свои сонеты. Но событія послѣ бѣгства Пія IX въ Гаету, провозглашеніе въ Римѣ республики испугали его, и онъ кончилъ піэтизмомъ, на службѣ у куріи, и съ тѣхъ поръ писалъ только безвкусныя оды.

Народъ старыхъ римскихъ урочищъ, и прежде всего зарѣчныхъ кварталовъ, въ своихъ коренныхъ свойствахъ — почти тотъ же, какимъ описывалъ его Белли. И до сихъ поръ любой трастеверинецъ считаетъ себя гораздо болѣе древнимъ римляниномъ, чѣмъ какой-либо простолюдинъ, даже изъ тѣхъ мѣстностей, гдѣ говорятъ провинціальными діалектами, въ которыхъ гораздо больше древне-латинскаго, чѣмъ въ его жаргонѣ. Онъ и по латыни-то произноситъ (когда молится на церковномъ языкѣ) по своему: Dèussè вмѣсто Deus.

Нужды нѣть! Онъ еще мнитъ себя квиритомъ. И въ этомъ нѣть ничего удивительнаго. Онъ живетъ съ незапамятныхъ временъ въ городѣ, гдѣ все говорить о его всемірномъ величіи и славѣ, гдѣ слѣды древности на каждомъ шагу, гдѣ буквы S. P. Q. R. все еще видны на всѣхъ зданіяхъ, надписяхъ, афишахъ, объявленіяхъ городской управы. Истый трастеверинецъ еще считаетъ весь городъ своей собственностью. Улицы, церкви, ворота, внутренніе дворы домовъ, даже виллы богачей — все это должно быть къ его услугамъ, какъ нѣкогда весь Римъ доставлялъ ему и ѣду, и развлеченія. И въ его жизни многое указываетъ, по сіе время, на древніе обычаи римлянъ. Всякій, кто хоть немножко присмотрится, увидитъ эти пережитки, длящіеся тысячелѣтія. Народъ, до сихъ поръ, считаетъ смертельной обидой выраженіе «лишить огня и воды», онъ все еще разукрашиваетъ свои лавчонки на античный ладъ, все еще у каменьщиковъ, когда они шабашатъ вечеромъ, мальчикъ, котораго зовутъ «шегіо», поетъ особую пѣсню древняго напѣва, все еще держится обычай особымъ образомъ обращаться съ тяжестью, при постройкахъ, ставить лѣса, носить все на головахъ — и воду, и бѣлье, и дрова. И также простолюдинъ драпируется въ свой плащъ, напоминающій тогу, и носить обувь, напоминающую сандаліи. Этотъ перижитокъ одежды еще характернѣе у поселянъ римской Кампаньи, чѣмъ у самыхъ истыхъ римлянъ въ городѣ. А психическіе пережитки — всѣ налицо у римскаго простолюдія, даже у тѣхъ, кто въ послѣднюю четверть вѣка сталъ уже мелкимъ буржуа, значительно утратилъ народный складъ въ одеждѣ, комнатной обстановкѣ, образѣ жизни, развлеченіяхъ.

Это, во-первыхъ, при скептическомъ и насмѣшливомъ умѣ — сухая страстность, задоръ самолюбія, склонность къ кровавой расправѣ и отсутствіе состраданія къ животнымъ, которыхъ дѣти мучатъ съ утонченной жестокостью, а взрослые, походя и злобно, бьютъ. Нравы квиритовъ, абсолютная власть родителей, повиновеніе власти, выдержка, непоколебимая стойкая храбрость — все это утратилось;-а болѣе низменные инстинкты и склонность къ горделивому приниженію всего того, что не римское, — еще живутъ, вмѣстѣ съ положительнымъ оттѣнкомъ религіознаго чувства. Римскій простолюдинъ ни мало не мистикъ. Онъ — прямое отродье того плебса, который жилъ въ тенетахъ культа, основаннаго на суевѣріи и замаливаніи боговъ, не вызывая высшихъ этическихъ порывовъ души. И теперь онъ почти такъ же суевѣренъ. Онъ вѣритъ сонникамъ, кабаллѣ; гадаетъ о выигрышныхъ номерахъ лотб, у него сотня примѣтъ, въ особенности дурной глазъ, и слово «jettatore» совсѣмъ не пустой звукъ, не толь-во у простого люда, но и въ богатой буржуазіи, и въ барскихъ салонахъ. Мнѣ указывали на жену одного сановника, которая считается такимъ «jettatore», приносящимъ всюду неудачу и бѣду.

Что же еще составляетъ отличительныя черты «romanesco» въ быту римскаго простолюдья?

Яркость одежды, огромныя пряжки и серьги, у мужчинъ — короткие штаны, на колѣняхъ непремѣнно незастегнутые на одну пуговицу, шнуровки корсетовъ, отдѣлки шляпъ и цѣлыя одѣяла на головахъ женщинъ, сложенныя въ видѣ пакетовъ, длинныя булавки въ волосахъ и гребни — все это romanesco. Теперь всѣ эти народныя моды переходятъ болѣе къ подгороднымъ крестьянамъ, батракамъ, винодѣламъ, натурщикамъ и натурщицамъ; но идутъ всѣ эти повадки отъ коренныхъ римлянъ. Во всемъ этомъ есть оттѣнки, по зажиточности и положенію, въ извѣстной градаціи, отъ того, кого зовутъ «Eminente» (или Minente) до простыхъ «Vignaioli», и вверхъ до чистогородского щеголя Раіпо — слово, до сей поры самое характерное въ римскомъ жаргонѣ, даже и въ буржуазіи, и въ интеллигенціи. Женщины въ Трастевере и въ ближайшихъ подгородныхъ мѣстностяхъ, при всей ихъ любви къ яркимъ цвѣтамъ, умѣютъ носить свои платья, юбки, передники. И римскіе шарфы и одѣяла не даромъ такъ восхищаютъ, до сихъ поръ, форестьеровъ.

Romanesco — въ образѣ жизни и поведеніи: шлянье по остёріямъ, долгіе разговоры за виномъ, самолюбіе, горделивость, склонность сейчасъ же трактовать каждаго свысока (soverchiare), чуть что — пускать въ ходъ ножи; но вмѣстѣ съ тѣмъ — особаго рода учтивость, рыцарство, отзывчивость на каждое ласковое слово или угощеніе, быстрый отвѣтъ на всякое замѣчаніе, издѣвательство или болѣе легкая граціозная шутка — все это «romanesco».

Работать надъ однимъ и тѣмъ же, копить, терпѣть несносный надзоръ — этого римляне не любятъ. Они во всемъ и всегда — сами по себѣ. Нищій, попрошайка, но съ чувствомъ независимости. Посмотрите на любого оборванца — какъ онъ стоитъ у стѣны, съ грязной курткой, непремѣнно на одномъ плечѣ, или лежитъ на солнцѣ, въ продранныхъ штанахъ и босой, какъ его жена на улицѣ вяжетъ или что-нибудь варитъ, или возится съ ребятишками, или болтаетъ безконечно съ сосѣдками, или бранится съ ними — есть что-то въ нихъ неугомонно-задорное, и чуть вы имъ не понравитесь — они васъ осмѣютъ, тутъ же. А художники находятъ въ этомъ современномъ плебеѣ и пластическія наслѣдственныя черты, какъ ни у какого простонародья. Живописность посадокъ тѣла, движеній, одежды происходитъ главнымъ образомъ отъ того, что они не желаютъ дѣлать усилій. Римскій простолюдинъ, — что бы онъ ни принялся дѣлать, — сохраняетъ въ движеніяхъ многое, что срослось съ нимъ, и это даетъ его позамъ и жестамъ красоту и благородство.

На то, чтобы знать жизнь римскаго простолюдина до тонкости — надо потратить нѣсколько лѣтъ, проводить круглый годъ на улицѣ, на рынкѣ, въ остеріяхъ, въ лавчонкахъ и квартирахъ обывателей старыхъ народныхъ кварталовъ, въ зарѣчной части города, въ окрестностяхъ Piazza Montanarla, въ бывшемъ Гетто, на разныхъ окраинахъ и въ безчисленныхъ уличкахъ и закоулкахъ старыхъ центральныхъ мѣстностей Рима, гдѣ также кишитъ муравейникъ бѣднаго и еле-еле достаточнаго люда.

По счастію, мнѣ удалось пріобрѣсти въ спутникахъ и собесѣдникахъ, одномъ природномъ римлянинѣ, другомъ иностранцѣ — двухъ драгоцѣнныхъ руководителей и знатоковъ «romanesco». О нихъ я уже упоминалъ. Одинъ изъ нихъ — педагогъ, «dottore іи lottere» — читалъ мнѣ родъ лекцій о римскомъ простолюдинѣ. И онъ, и его пріятель — швейцарецъ Б., лекторъ римскаго университета, — считаются спеціалистами по сонетамъ Белли, на-ряду съ тѣмъ итальянскимъ ученымъ критикомъ, который впервые издалъ Белли съ своимъ біографическимъ предисловіемъ и комментаріями. Мой римлянинъ, интереснѣйшій спутникъ въ экскурсіяхъ по городу и его окрестностямъ, читалъ нѣсколько публичныхъ лекцій о простонародьѣ, какимъ оно является у Белли, и сталъ готовить большую монографію, гдѣ впервые распредѣлилъ богатѣйшій матеріалъ сатиръ Белли на множество отдѣловъ, исчерпывающихъ всю римскую жизнь при папахъ Григоріи XVI и Піи IX до 1848 г. Его пріятель — швейцарецъ — сдѣлался его соперникомъ по тому же «argomento», какъ выражаются итальянцы. Онъ для поправленія здоровья пріѣхалъ почти юношей, студентомъ одного изъ университетовъ французской Швейцаріи, остался здѣсь, напалъ на тему о Белли, сталъ изучать его сонеты и римскій діалектъ, провелъ нѣсколько сезоновъ среди населенія Трастевере. Результатомъ всего этого явилась цѣлая докторская диссертація (на французскомъ языкѣ), гдѣ онъ беретъ своей темой нравы римскаго простолюдина, придерживаясь содержанія тѣхъ сонетовъ Белли, которые посвящены народу въ тѣсномъ смыслѣ.

Съ этимъ швейцарцемъ мы ходили въ тѣ дома, гдѣ живутъ пролетаріи, изъ пришлыхъ рабочихъ, оставшихся въ безпомощномъ состояніи, послѣ краха. Онъ — самый дѣятельный членъ общества, призрѣвающаго этотъ людъ и самъ, на маленькія средства, завелъ столярную мастерскую, гдѣ каждый получаетъ въ день минимальную плату въ полторы лиры.

Какъ протестантъ, человѣкъ другой расы, болѣе трудовой и чистой по своимъ нравамъ, онъ строже относится къ исконнымъ сторонамъ быта тѣхъ коренныхъ трастеверинцевъ, съ которыми жилъ, когда готовилъ свою диссертацію. Мой римлянинъ не находить столько темныхъ сторонъ въ этомъ быту. Онъ — не пуританинъ; но и не клерикалъ. И тотъ, и другой того мнѣнія, что отъ римскаго простонародья, при его наслѣдственномъ темераментѣ — нельзя и требовать другихъ качествъ, при томъ долгомъ режимѣ, подъ которымъ онъ жилъ. Швейцарецъ, безпощадный къ «попамъ», доказывалъ, что они развращали народъ, дѣлая своими любовницами множество молодыхъ дѣвушекъ, которыхъ они потомъ отдавали замужъ, что ханжеская благотворительность пріучала народъ къ тунеядству, а привычка шататься на разныя церемоніи и праздники развивала въ женахъ и дочеряхъ тщеславіе, страсть къ нарядамъ и вела, конечно, къ продажности. Насчетъ прошлаго и мой римлянинъ допускалъ все это; но онъ находитъ, что теперь нравы стали чище, что нѣтъ такого сообщничества мужей съ женами, тайно промышляющими собою, о какомъ говорятъ всѣ иностранцы, вплоть до конца пятидесятыхъ годовъ, до книги Эдмона Абу и его нѣмецкихъ и англійскихъ современниковъ. Но дѣвушки — до сихъ поръ подъ надзоромъ. Обычай, по которому старшій братъ слѣдитъ за поведеніемъ сестры, еще въ силѣ. И если у брата нравъ холерическій — ей не сдобровать, или ея соблазнителю, или обоимъ вмѣстѣ. Швейцарецъ напираетъ на то, что народъ самыхъ ближайшихъ къ Ватикану кварталовъ держали въ постоянномъ невѣжествѣ, не открывали никакихъ техническихъ школъ, не создавали фабрикъ съ прочнымъ источникомъ заработка.

И въ этомъ онъ, конечно, правъ. Защитникамъ папскихъ порядковъ стоитъ только пройтись по такой улицѣ какъ Via dei Penitenzieri, ведущей отъ Lungara и Lungaretta (гдѣ тоже коренное трастеверинское населеніе) къ Borgo S. Spirito, мимо госпиталя, гдѣ и при папахъ бывало слишкомъ по тысячѣ кроватей.

Казалось бы, тутъ, въ двухъ шагахъ отъ дворца его святѣйшества и св. Петра, — чего же бы стоило заняться, хоть малость, этими пролетаріями? Вѣдь у нихъ тогда было немногимъ больше вѣрныхъ заработковъ, чѣмъ теперь. Кто мѣшалъ пріучать ихъ дѣтей къ школѣ, создавать изъ нихъ ремесленниковъ, а не вагабундовъ, нищихъ и уличныхъ торгашей со всякимъ дрянцомъ?

До сихъ поръ эта «Улица кающихся» и множество другихъ переулковъ и закоулковъ зарѣчной части города полны грязныхъ конуръ: изъ всѣхъ оконъ висятъ тряпки; босые, чумазые ребятишки, безъ призора, въ школу не ходятъ, даже и при теперешнемъ даровомъ и какъ бы обязательномъ обученіи. Такая улица кающихся грѣшниковъ — живая вывѣска той заброшенности, въ какой были ближайшіе къ Ватикану подданные его святѣйшества. Городское представительство, гдѣ столько клерикаловъ, весьма равнодушно къ нуждамъ народа; но всетаки теперь нѣтъ уже той грязи и той заброшенности цѣлыхъ кварталовъ, какъ въ былое время, столь восхваляемое сторонниками Ватикана.

Одна русская дама, съ поддержкой богатыхъ американокъ, устроила лѣчебницу для приходящихъ въ Трастевере, и надо походить туда, по утрамъ, чтобы видѣть, въ какихъ условіяхъ растутъ тамъ дѣти, сколько чахлыхъ, золотушныхъ, съ ужасными кожными болѣзнями и какой видъ у ихъ матерей, хотя онѣ еще и на ногахъ.

Швейцарецъ, говоря со мною о римскомъ мелкомъ людѣ, указывалъ мнѣ на то, что всѣ народные кварталы кишатъ не работниками, даже не мастеровыми, а торгашами. Что ни дворъ — то лавчонка, что ни десять шаговъ — то васъ останавливаетъ попрошайка, торгующая всякой дрянью. И въ этомъ опять-таки протестантъ видитъ прямое слѣдствіе вѣкового растлѣвающаго режима. Бѣдный народъ жилъ только около поповъ и баръ. Прислуги, факиновъ, приживальщиковъ и кліентовъ всякаго рода полонъ бывалъ папскій Римъ. И вѣками въѣдалась привычка къ болѣе легкому заработку, къ торговлѣ и всякаго рода гешефту. Потомки евреевъ въ Гетто, до сихъ поръ, промышляютъ старымъ платьемъ, и въ ихъ кварталѣ лавчоки со всякой дрянью — на каждомъ шагу. Но вѣдь тоже вы видите въ Трастевере, вдоль Lnngara и Lungaretta, и во всѣхъ Borgo. Это почти сплошной рядъ лавокъ и лавчонокъ. А что не торгуетъ — пробавляется сдачей комнатъ или поденной работой. И то больше около господъ — прачки, кухарки, посыльные, носильщики. Врядъ ли есть городъ въ мірѣ, гдѣ было бы больше прачекъ, чѣмъ въ Римѣ, и гдѣ полиція позволяла бы такъ безвозбранно вывѣшивать мокрое бѣлье изъ оконъ всѣхъ этажей — даже и у очень достаточныхъ лицъ. Казалось бы, при такой всеобщей домашней стиркѣ—прачкамъ нечего дѣлать; а онѣ кишатъ по вѣчному городу и его пригородамъ.

При мягкомъ климатѣ римскому простолюдину, его женѣ и дѣтямъ живется всетаки легче и пріятнѣе, чѣмъ въ Лондонѣ, Берлинѣ или въ Петербургѣ и Москвѣ. Такихъ ужасныхъ пролетаріевъ вы не увидите здѣсь, какъ на лондонскихъ улицахъ и докахъ. До сихъ поръ семья можетъ жить въ порядочной высокой комнатѣ за два рубля въ недѣлю, полъ-литра вина стоитъ 3–5 су, въ кабачкѣ, гдѣ и кормятъ — «cucina romana» — совсѣмъ не плохо, хотя въ ѣдѣималомяса. Въ лавкахъ, гдѣ дѣлаютъ фриттуру за нѣсколько су, римскій пролетарій наѣстся жареныхъ въ тѣстѣ овощей и мозговъ, упишетъ цѣлую миску спагетти, а чуть у него завелся лишній билетикъ въ одну лиру, онъ спрашиваетъ себѣ вкуснаго ягненка или козленка, какъ его умѣютъ дѣлать только въ Римѣ. А сидитъ онъ на пищѣ св. Антонія — довольствуется финоками и грызетъ желтые бобы.

Вина онъ пьетъ больше, чѣмъ гдѣ-либо. Надо видѣть самому, какое количество боченковъ (объемомъ въ 10–15 литровъ) привозятъ ежедневно въ Римъ изъ его окрестностей. Водка не въ такомъ ходу. И слава Богу! И безъ того въ остеріяхъ ежедневно происходятъ схватки, и ножъ идетъ въ ходъ почти такъ же, какъ во времена Гёте, сто пятнадцать лѣтъ назадъ, когда онъ въ своемъ дневникѣ отмѣчалъ, что дня не проходитъ, чтобы не зарѣзали кого-нибудь, а то и двоихъ, и троихъ.

Вы выходите изъ дому, послѣ зявтрава, и вдругъ на тротуарѣ — большія красныя пятна, еще не совсѣмъ высохшія.

— Пролитое вино! — говорите вы, вновѣ.

— Это кровавая лужа, — спокойно объяснитъ вамъ римлянинъ.

Въ зиму, при мнѣ, было нѣсколько такихъ убійствъ. И что не дѣлаетъ чести характеру народа — удары ножомъ очень часто наносятся сзади, въ спину. И рѣдко когда прохожіе ловятъ убійцу. Это вое еще остатокъ разбойничества, когда съ атаманами шаекъ папское правительство вступало въ сдѣлки, и тѣ выговаривали себѣ свободу и кончали жизнь на службѣ святого престола. Еще не такъ давно, въ пятидесятыхъ годахъ, каждый туристъ, любитель рѣдкостей, попадалъ въ ту тюрьму, гдѣ содержался бывшій атаманъ разбойниковъ и съ гордостью давалъ читать форестьеру списокъ душъ, отправленныхъ имъ на тотъ свѣтъ. Въ его спискѣ значилось 168 душъ. И всѣ сторожа и сами посѣтители, изъ простонародья, съ великимъ почтеніемъ взирали на него.

Эти предательскіе удары въ спину даются совсѣмъ не въ пьяномъ видѣ. На via Tritone въ сезонъ 1897–1898 гг. какой-то лакей безъ мѣста подбѣжалъ къ своему сопернику по ухаживанью и всадилъ ему ножъ въ спину, среди бѣлаго дня, и успѣлъ скрыться.

При такихъ традиціонныхъ повадкахъ — огромное потребленіе вина усиливаетъ любовный темпераментъ. Римлянка также влюбчива, а, главное, ищетъ пристроиться во всѣхъ слояхъ общества — и въ палаццо, и въ закоулкахъ Трастевере. Нѣкоторые наблюдатели мелкаго мѣщанскаго и рабочаго люда утверждаютъ, что первобытность семейныхъ узъ въ немъ патріархальная. И мой добросовѣстный и строгій швейцарецъ, жившій не мало съ простонародьемъ, склоненъ считать кровосмѣшеніе возможнымъ фактомъ, и даже не братьевъ съ сестрами, а отцовъ съ дочерьми. И будто бы даже, если вы станете усовѣщевать такого отца, онъ наивно-звѣрски отвѣтить вамъ:

— У меня нѣтъ денегъ на любовницъ. Я пользуюсь чѣмъ могу. Какъ видите, это посильнѣе нашего крестьянскаго снохачества! Если даже въ иныхъ семьяхъ и существуютъ такіе библейскіе нравы, зато и мужчины и женщины совсѣмъ не бездушные и суровые отцы и матери. Они не умѣютъ воспитывать дѣтей, ведутъ ихъ грязно, не хлопочатъ о ихъ грамотности или ремеслѣ, но рѣдко бьютъ ихъ, готовые всегда накормить, и обходятся довольно мягко. Итальянцы вообще дѣтолюбивы и часто въ подчиненіи у женъ. И женщина Трастевере не лишена домовитости. Да и въ буржуазіи, и въ интеллигенціи она скорѣе хорошая, чѣмъ дурная жена. И давно уже наблюдательные иностранцы, писавшіе о римскихъ женщинахъ, полвѣка и больше назадъ, находили, что римлянкамъ недостаетъ, кромѣ образованія, болѣе достойныхъ и любящихъ мужей. Но въ простонародьѣ и тогда было меньше супружествъ, на манеръ барскихъ, съ полнымъ равнодушіемъ супруговъ.

Чтобы судить сколько-нибудь вѣрно о томъ, какъ голова римскаго простолюдина, создавшаго «romanesco», всегда играла — надо ознакомиться съ сонетами Белли. Жаргонъ, на какомъ эти стихи всѣ написаны, нажегся труднымъ только съ перваго раза. Грамматика остается общеитальянская, съ нѣкоторыми вольностями произношенія и окончаній. Главная трудность — обиліе бытовыхъ словъ, существующихъ въ «romanesco», какъ настоящая его приправа.

И вотъ въ этомъ-то языкѣ, прибауткахъ, остротахъ, окладѣ юмора и саркастическомъ настроеніи и сказывается одаренность расы, тотъ особый воздухъ Рима, который перерабатываетъ по-своему всякаго пришельца. Въ два-три поколѣнія онъ уже римлянинъ и говорятъ на діалектѣ. До сихъ поръ молодые люди, чтобы показать, что они уроженцы вѣчнаго города, болтаютъ между собою на романеске, хотя они учились въ лицеяхъ (гимназіяхъ), университетѣ, и родители ихъ — богатые буржуа, чиновники, даже дворяне. Это — особый шикъ и какъ бы почетное отличіе, какого нигдѣ, въ остальныхъ столицахъ Европы, нѣтъ, кромѣ развѣ Вѣны, гдѣ и эрцъ-герцоги, случается, говорятъ нарочно вѣнскимъ народнымъ нарѣчіемъ.

Со временъ республики и имперіи идетъ слава плебса по части сатиры и ядовитаго юмора. Въ папское время, до конца XVIII вѣка, римскій Pasquino не переставалъ быть собирательнымъ выразителемъ римскаго язвительнаго ума. Такъ, какъ извѣстно, прозвали обломокъ античнаго торса, стоявшій на углу перекрестка, около Piazza Navona. На немъ, по утрамъ, появлялись памфлеты. И Пасквино (объясненіе этого имени до сихъ поръ занимаетъ археологовъ) отвѣчалъ Marforio: такъ звали фигуру какой-то рѣки (Дуная или Рейна), въ видѣ водяного бога. Теперь это скульптурное изображеніе — въ нижнемъ этажѣ Капитолійскаго музея.

Пасквино пріобрѣлъ всесвѣтную славу. Его эпиграммы на протяженіи цѣлаго вѣка и больше освѣщали отблескомъ настоящей народной правды сладости папскаго режима. Когда Римъ сталъ республикой, Пасквино говорилъ гораздо меньше. Но и изъ той эпохи сохранилось въ народной памяти много остротъ, въ томъ числѣ такая: въ театрѣ давали республиканское торжественное представленіе; двѣ гипсовыя статуи изображали французскую и римскую республики. Подъ первой была надпись: Magna mater, подъ второй — Filia grata. Трастеверпнецъ произноситъ mangia (ѣстъ) какъ magna (манья). И сейчасъ пущенъ отвѣтъ одного римлянина другому на вопросъ, что это значитъ: Mangia la madré, la figlia si gratta (мать ѣстъ, а дочь почесывается).

И при папахъ Григоріи XVI и Піи IX Пасквино еще дѣйствовалъ; но теперь на торсѣ неизвѣстнаго бога или героя (кто говоритъ Геркулеса, кто Аполлона) уже не появляется бумажекъ со строчками сатирическихъ стиховъ. Простонародье, конечно, менѣе участвовало въ этомъ обличительномъ стихотворствѣ, чѣмъ другіе классы. Но въ немъ не умирало сатирическое настроеніе и теперь еще на каждомъ шагу даетъ себя знать. Всего безпощаднѣе римскій уличный плебсъ ко всякаго рода безвкуснымъ претензіямъ; каждый оборванецъ, если вы скажете ему противъ шерсти, сейчасъ же найдется отвѣтить вамъ ѣдко и забавно. Даже нищенки-дѣвчонки и мальчишки острятъ и отвѣчаютъ вамъ «въ контру», какъ говоритъ нашъ простой народъ въ городахъ.

Кто любитъ народныя поговорки и прибаутки, найдетъ ихъ цѣлый коробъ у римлянъ разныхъ урочищъ и въ Трастевере, и въ другихъ мѣстностяхъ. И многіе изъ этихъ выводовъ народной мудрости показываютъ, что римлянинъ никогда нѣжно не относился къ своей прекрасной половинѣ, хотя и часто обуреваемъ влеченіемъ къ женскому полу. Вотъ вамъ на выборъ нѣсколько поговорокъ, которыя ъы услышите часта въ Римѣ и его пригородахъ — и всѣ противъ женщинъ:

«Le donne non danno altro in dono ch’il danno» [80] (игра словъ: danno — даютъ и danno — ущербъ, зло).

Или:

«Tre cose imbrantanno la casa: galline, cani, donne». [81]

Или еще:

«Femina, vino e cavallo, mercanzia di faite» [82] («проховый товаръ», какъ говоритъ нашъ народъ).

И вотъ этотъ плебсъ, считающій себя коренными римлянами, живетъ, изъ года въ годъ, пробавляясь все тѣми же дѣлишками, торговлишкой, попрошайствомъ, а также и черной работой всякаго рода, ничему не удивляясь, ожидая все чего-то въ будущемъ, равнодушный къ политикѣ и къ тому, кто имъ правитъ, но мнящій себя равнымъ кому угодно, хотя онъ и оборванъ, и грязенъ, и невѣжественъ, и пріученъ къ нищенству. Настоящаго чувства достоинства трудового и стойкаго парода онъ не можетъ имѣть; но горделивости, задора и язвительныхъ остротъ у него всегда будетъ довольно. Онъ вѣками привыкъ смотрѣть на круглый годъ, какъ на чередованіе разныхъ дешевыхъ и даровыхъ зрѣлищъ и праздниковъ. Придетъ новый годъ, будетъ Befand, съ разными службами въ церквахъ, съ выставкой вертеповъ. Карнавала теперь нѣтъ, но онъ всетаки рядится и ходитъ по остеріямъ и пьетъ свое «vino di Castelli». А постомъ заходитъ послушать проповѣди. Въ день св. Іосифа будетъ ѣсть особый папушникъ — испеченный на постномъ маслѣ, то, что у насъ называется «кокурки». На святой, въ папское время, были церковныя зрѣдища и иллюминація; да и теперь они есть, хотя и не такія нарядныя. Подойдетъ лѣто, онъ будетъ ходить за разныя городскія ворота, сидѣть по кабачкамъ и пить свое винцо. На Piazza Navona еще недавно выпускали воду и можно было кататься на лодкахъ. Подоспѣваютъ всякіе ягоды, плоды, въ особенности арбузы. А тамъ глядишь и поминанье покойниковъ на кладбищѣ Campo Vesano за Porta S. Lorenzo, а раньше такой же кутежъ на Monte Testaccio. Придетъ Рождество и покажутся на улицахъ пифферари. И круглый годъ онъ играетъ въ карты, въ отгадку на пальцахъ (тога) и въ шары (Ьоссіе).

Когда я припоминаю свое житье въ Римѣ, и весь сезонъ 1897— 98 гг., съ октября по конецъ марта, проходитъ передо мною, я долженъ сознаться, что нигдѣ мнѣ не было жутко среди римскаго простонародья: не видалъ я никакихъ грязныхъ сценъ, всегда находилъ мужчинъ и женщинъ, изъ этого класса, чрезвычайно вѣжливыми и обязательными, и за всю зиму встрѣтилъ на моемъ пути лишь одною дѣйствительно пьянаго рабочаго. Но я не знаю: былъ ли онъ потомокъ квиритовъ нлп нѣтъ.