ВѢЧНЫЙ ГОРОДЪ

IX Римскій «Космополисъ»

Зимній сезонъ и наплывъ иностранцевъ. — Потерялъ ли свой интересъ папскій Римъ? — Вселенскій приливъ вѣрующихъ. — Комфортъ и свобода жизни въ Римѣ.—Кварталы иностранцевъ. — Англо-американская колонія. — Нѣмцы и ихъ захваты. — Играютъ ли роль французы? — Вилла Медичи и ея директоръ. — Салонъ директора французской археологической школы. — Русская колонія. — Наши римскіе старожилы. — Мірокъ художниковъ. — Постоянные жители и заѣзжій народъ. — Какъ пользуются вообще русскіе Римомъ. — Вопросъ: что можетъ доставить Римъ русскому художнику? — Мастерскія. — Отсутствіе русскаго художественно-интеллигентнаго центра. — Пережитки русскаго нигилизма. — Барскіе дома и салоны. — Прощальныя пожеланія.

«Cosmopolis» — озаглавилъ свой романъ, изъ жизни международной свѣтской колоніи въ Римѣ, Поль Бурже. Но и раньше его за вѣчнымъ городомъ уже значилось это прозвище.

Прежде, напримѣръ, хоть бы въ 1874 году, я еще не могъ достаточно оцѣнить: въ какой степени Римъ — столица Италіи — сдѣлался зимней станціей и стараго и новаго свѣта. И тогда, конечно было не мало иностранцевъ. Еще доживалъ свой вѣкъ уличный карнавалъ. Изъ оконъ моей квартиры, гдѣ мнѣ приходилось сидѣть больнымъ, я видѣлъ каждый день, какъ на Piazza di Spagna, передъ витринами магазиновъ, толкутся англичане и англичанки, какъ извозчики зазываютъ ихъ, нищіе и модели пристаютъ къ нимъ. И почти всѣ, кто ѣхалъ и шелъ мимо, по площади, смотрѣли больше форестьерами, чѣмъ туземцами.

Но только въ послѣдній мой пріѣздъ мнѣ было легче опредѣлить: до какой степени, съ ноября, великъ наплывъ космополитической публики. Тогда, въ 1874 году, не было и половины отелей, пансіоновъ, меблированыхъ квартиръ и домовъ, какъ въ концѣ послѣдняго десятилѣтія XIX вѣка. Цѣлый городъ выросъ на высотахъ Пинчіо и Квиринала. А каждый большой отель — изъ новыхъ — полонъ не итальянцевъ, а форестьеровъ.

Утренняя жизнь Рима или, лучше сказать, ѣзда въ коляскахъ и каретахъ, поддерживается всего больше ими. Поразспросите любого «rochiere» и онъ вамъ сейчасъ же объявитъ, что безъ форестьеровь не было бы и одной трети теперешнихъ фіакровъ, особенно двухкон-ныхъ ландо и тѣхъ наемныхъ экипажей, которые берутъ у хозяевъ, въ ремизахъ.

Я уже говорилъ въ другой главѣ, что Римъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ столпца Италіи, привлекаетъ международную публику еще больше, чѣмъ это было при папахъ. И не потому только, что онъ сталъ центромъ государственной жизни, а потому еще, что въ остальной Европѣ и Америкѣ разрослось число свободныхъ людей со средствами, легче и удобнѣе стало ѣздить; даже мелкая буржуазія хочетъ непремѣнно проводить зиму на югѣ, а изъ европейскихъ столицъ Римъ, за исключеніемъ Парижа, самый интересный и привлекательный зимній городъ, съ мягкимъ климатомъ.

Статистическихъ цифръ я приводить не буду; но если читатель повѣритъ моему долголѣтнему опыту по части жизни въ западныхъ столицахъ: кромѣ, разумѣется, Парижа, отъ ноября до мая, нѣтъ въ Европѣ столицы, гдѣ бы вы находили такой огромный наплывъ иностранцевъ, и на короткіе сроки, и на весь сезонъ, и на продолжительное жптье, съ постоянными квартирами и собственными домами и виллами.

И папскій Римъ нисколько не потерялъ въ количествѣ пріѣзжихъ, для которыхъ Ватиканъ — источникъ религіозной власти и божественной истины. Церковныя торжества въ Петрѣ уже не даются съ публичной службой самого папы, какъ тридцать лѣтъ назадъ; но итальянскихъ богомольцевъ, разноязычныхъ пилигримовъ стекается еще больше, чѣмъ прежде, потому что католиковъ теперь не полтораста, а двѣсти пятьдесятъ милліоновъ. И самое «плѣненіе» Св. Отца только поднимаетъ обаяніе его власти и святости. Нѣтъ того пылкаго энтузіазма и фанатическаго обожанія, какое изображаетъ Золя; но внѣшній интересъ очень сильный. Каждое торжественное служеніе въ Ватиканѣ или св. Петрѣ притекаетъ тысячи и десятки тысячъ желающихъ пріобрѣтать даровые билеты.

Я говорю о свѣтской толпѣ. А черной братіи всякаго рода въ Римъ наѣзжаетъ уже, конечно, больше, чѣмъ пятьдесятъ и сто лѣтъ назадъ, съ теперешними путями сообщенія. Какихъ-какихъ духовныхъ не встрѣтите вы въ Римѣ, особенно монаховъ и монахинь! Кто-то изъ наблюдателей римской жизни, въ тридцатыхъ годахъ, говорилъ, что если вы будете, сидя у окна, считать пѣшеходовъ по улицѣ, то на пятнадцать человѣкъ пройдетъ непремѣнно одинъ священникъ или монахъ. Если теперь ихъ придется одинъ на двадцать пять, то потому только, что въ Римѣ слишкомъ четыреста тысячъ жителей.

Ни въ какой столицѣ міра вы не найдете такой разноязычной толпы, въ иные дни, когда стекаются богомольцы.

Идете вы по улицѣ и на лѣстницѣ какой-нибудь монастырской церкви видите сидятъ женщины въ кацавейкахъ и черныхъ платкахъ — ни дать, ни взять наши «кумушки».

Прислушиваетесь, говоръ вамъ очень знакомый, славянскій. Подходите и заговариваете съ одной изъ нихъ.

— Изъ-подъ Вильны мы, батюшка, — отвѣчаетъ вамъ нараспѣвъ кумушка, — изъ-подъ Вильны.

И отвѣчаетъ на очень чистомъ русскомъ языкѣ.

— Пришли помолиться небось?

— Какъ же, сударь… Благолѣпіе здѣсь на рѣдкость. И-и Господи!

— Гдѣ же вы живете?

— Въ успиціи, милый баринъ, въ успиціи.

«Успиція» — это, вѣроятно, богодѣльня или страннопріимный домъ какой-нибудь монастырской общииы.

И сколько нашихъ народныхъ типовъ встрѣчалъ я гдѣ-нибудь на паперти св. Петра, прямо изъ тѣхъ уѣздовъ Привислинскаго края, гдѣ хохлы — тайные уніаты. Или какой-нибудь литвинъ, бѣлоруссъ попадется — точно сейчасъ выхваченъ изъ нашего русскаго захолустья— грязный, въ картузѣ, лохматый, бородатый, въ тяжелыхъ сапогахъ и балахонѣ, вродѣ свиты.

Такіе типы всего сильнѣе говорятъ вамъ о вселенскомъ значеніи и теперешняго Рима.

Никогда еще — съ тѣхъ поръ, какъ стоитъ власть папы — не наѣзжало столько англичанъ и американцевъ-католиков какъ въ послѣдніе десять лѣтъ. Цѣлые отели полны ими и вы въ гостиныхъ у итальянокъ безпрестанно знакомитесь съ дамами британской крови, самыми преданными сторонницами Ватикана.

Да и въ англиканской церкви въ такъ называемомъ «high church» замѣчается заигрываніе съ католицизмомъ. Въ своихъ обрядахъ она-все больше и больше переходитъ къ римскому ритуалу. Но и тѣ иностранцы, кто держится своихъ исповѣданій, чувствуетъ себя въ теперешнемъ Римѣ, какъ у себя дома. У всѣхъ сектъ есть свои церкви, не кое-какія домашнія молельни, какъ при папскомъ правительствѣ, а большіе храмы и всевозможныя капеллы. Они свободно производятъ свою пропаганду, читаютъ лекціи, открываютъ залы, гдѣ по вечерамъ поютъ и говорятъ проповѣди. Библейское лондонское общество держитъ здѣсь свою лавку и ежегодно пускаетъ въ обращеніе огромное количество дешевыхъ библій и новыхъ завѣтовъ. Однихъ евангелій на итальянскомъ языкѣ въ прошломъ году лавка эта продала нѣсколько десятковъ тысячъ экземпляровъ.

Полнѣйшей свободой и комфортомъ пользуются иностранцы въ Римѣ во всемъ, что входитъ въ ихъ общительныя и интеллектуальныя привычки. И англичане, и американцы, и нѣмцы (это три самыя обширныя иностранныя колоніи) живутъ въ Римѣ, забывая, что они на семи холмахъ вѣчнаго города, а не у себя въ Лондонѣ, Брайтонѣ, Нью-Йоркѣ, Берлинѣ или Франкфуртѣ. Вся римская розничная торговля держится форестьерами. Всѣ ихъ вкусы и требованія, въ особенности англичанъ и американцевъ, взяты въ разсчетъ. Стоить вамъ только походить по бойкимъ пунктамъ Рима — по Корсо, по Piazza di Spagna, Via del Tritone, площади около Piazza di Venezia, Via Condotti и около св. Петра, чтобы признать огромную универсальность Рима и то, какъ всѣ торговцы, трактирщики, извозчики, хозяева гарни и отелей, книжныя торговли и библіотеки живутъ ими. Англійскія вывѣски или рекламы мечутся вамъ въ глаза. Конторы Кука, Гааза и всякія другія дѣйствуютъ почти такъ же бойко, какъ у себя. Въ нѣкоторыхъ магазинахъ картинъ и objets d’art, у ювелировъ, мраморщиковъ, въ книжныхъ лавкахъ и кабинетахъ для чтенія только и слышатся иностранные языки и больше всѣхъ остальныхъ англійскій. Зайдите къ Piale, на углу Babuino и Piazza di Spagna, или къ Spithöver’y или къ Lösclier у на Корсо — вездѣ форестьеры. Отъ пяти до семи въ Tea-room, англійской чайной на Piazza di Spagna, не услышите почти ни одного итальянскаго звука. Это rendez-vous всѣхъ элегантныхъ форестьеровъ. Да и туристы средней руки всюду кишатъ. Вы ихъ встрѣчаете цѣлыми партіями, точно у насъ артели плотниковъ или вереницы богомолокъ, отправляющихся въ Кіевъ и Воронежъ.

Прежде, тридцать-сорокъ лѣтъ назадъ, все было если и подешевле, то съ грязцей, неудобно, стѣснительно при тогдашнихъ полицейскихъ порядкахъ; вездѣ — начиная съ почты и таможни — чувствовался гнетъ. Теперь ни паспортовъ, ни надзора, ни запрещеній журналовъ и газетъ. Главная почта (на площади S. Silvestro), выстроенная итальянцами въ стилѣ палаццо съ внутренней галлереей и атріумомъ, полнымъ растеній — самый оживленный пунктъ Рима, и тутъ всякій форестьеръ чувствуетъ себя гораздо болѣе «gemüthlich», чѣмъ нѣмецъ у себя въ Берлинѣ и парижанинъ въ своемъ Hôtel des Postes. Тутъ и продажа газетъ, и зала для иностранныхъ корреспондентовъ, и комната для писанія писемъ и упаковки посылокъ. До десяти часовъ вечера можете вы отправить и получить заказное письмо. Чиновники гораздо любезнѣе парижскихъ и нашихъ.

Когда-то иностранецъ путался въ римской монетѣ — во всѣхъ этихъ байокахъ, пиоли (60 сантимовъ), скуди (около 6 франковъ), піастрахъ. Было время, когда въ народѣ ходили наши мѣдные пятаки прежняго образца, почему старую дешевую мѣдную монету римляне звали Patacche — очевидно отъ слова пятакъ. Да и до сихъ поръ всякій итальянецъ говоритъ «Quattrini», когда хочетъ сказать вообще «деньги», а кватрино была дробная единица одного байока, который весь стоилъ около 6 сантимовъ. Десятичная французская система все это упразднила. Правда, въ Италіи нѣтъ пока въ обращеніи ни серебра, ни золота; но съ бумажками можно легко освоиться, точно такъ же, какъ и съ возобновленнымъ обычаемъ считать всѣ 24 часа сутокъ и печатать въ афишахъ: «начало въ 21 часъ», съ прибавкою, однако, въ скобкахъ цифры 9. А прежде, еще въ тридцатыхъ годахъ, римскій счетъ времени былъ совсѣмъ тарабарской грамотой для иностранца. Тогда часы прогулки на Корсо (теперь отъ 3 до 5 ч.) значились отъ 22 до 24 ч. Расходились вечеромъ (т.-е. до полуночи) въ 5 часовъ.

Все приняло общеевропейскій пошибъ, и Римъ — на цѣлые семь мѣсяцевъ — превращается въ настоящую космополитическую столицу.

Британская раса Стараго и Новаго свѣта запруживаетъ римскіе отели и пансіоны до размѣровъ, приводящихъ самихъ иностранцевъ въ отчаяніе.

— Помилуйте, — жалуется вамъ всего чаще русскій, — я пріѣхалъ сюда видѣть итальянцевъ, быть въ ихъ обществѣ, слышать разговоръ на языкѣ, который я такъ люблю. Поселился я въ хорошемъ отелѣ-пансіонѣ и всѣмъ доволенъ, еслибъ не такое нашествіе британцевъ. Въ столовой завтракаетъ и обѣдаетъ до пятидесяти человѣкъ, и все либо англичане, либо американцы. Цѣлая фаланга зрѣлыхъ дѣвъ и старушенцій! И зачѣмъ они прутъ сюда цѣлой ордой? Ни одного итальянскаго звука я не слышу цѣлый мѣсяцъ! Отвращеніе!

И это совсѣмъ не преувеличеніе. Слышать итальянскій языкъ надо въ кафе, на улицѣ, въ театрѣ, въ церкви; но не во множествѣ отелей и пансіоновъ, биткомъ набитыхъ британскими подданными и гражданами Сѣверо-Американскихъ Штатовъ.

Итальянцы не живутъ семьями въ отеляхъ и пансіонахъ, за исключеніемъ пріѣзжихъ изъ провинцій. А одинокіе итальянцы — депутаты, чиновники, купцы, промышленники — останавливаются въ другихъ отеляхъ, большей частью поплоше, и табльдотовъ не любятъ, а ходятъ ѣсть въ рестораны и тратторіи средней руки.

То же самое во всѣхъ музеяхъ, развалинахъ, церквахъ, торжествахъ, пріемахъ, на виллахъ, въ чертѣ города и въ окрестностяхъ Рима. Британско-американское нашествіе все покрываетъ. Вездѣ бѣдный русскій слышитъ птичью болтовню старыхъ дѣвъ и картавую хриплость джентльменовъ, свѣтскихъ и духовныхъ. Когда-то въ Римъ ѣзжали только лорды и сэры. Въ концѣ XIX вѣка повалилъ средній обыватель, всякій сѣрый и весьма пе занимательный, часто мало воспитанный, людъ дешевыхъ поѣздовъ, снаряжаемыхъ конторой Кукъ и К°. «Куки» — ихъ такъ зовутъ римляне — засиживаютъ, какъ мухи, вѣчный городъ.

Но есть и болѣе спокойные русскіе, — хотя они и рѣдки, — которые будутъ вамъ говорить въ такомъ родѣ;

— Англичане сдѣлали то, что теперь во всякомъ порядочномъ отелѣ за десять лиръ въ день у васъ и электрическій свѣтъ, и теплыя дѣстницы, и ванны, и свѣжее масло, яйца, хорошій чай, ростбифъ и mutton-chops перваго сорта, что прислуга вездѣ говоритъ на трехъ языкахъ, что можно все достать въ лавкахъ.

Въ свѣтской жизни римскаго сезона англо-американская колонія участвуетъ больше всѣхъ остальныхъ. Нѣтъ ни одного открытаго салона, гдѣ бы вы не встрѣчали англичанокъ и американокъ. Безъ нихъ римлянамъ, — охотникамъ до богатыхъ невѣстъ, — приходилось бы плохо. А теперь, — не такъ, какъ при папскомъ режимѣ—жениться на еретичкѣ очень легко; даже и въ Ватиканѣ стали смотрѣть на такіе браки снисходительно и «разрѣшенія» не Богъ знаетъ во что обходятся.

Многія леди и просто мистриссъ изъ новаго свѣта даютъ блестящіе вечера и роскошные обѣды, и римская знать очень на нихъ падка.

Лишись Римъ, по зимамъ, англо-американской колоніи — стало бы очень тускло и тихо въ Космополисѣ.

Замѣчательно однако, что у англичанъ нѣть здѣсь ни одного общества или учрежденія — научнаго или художественнаго; нѣтъ даже клуба. У американцевъ въ послѣднее время существуегь родъ археологическаго института. Есть мастерскія, гдѣ англійскіе и американскіе художники допускаютъ всѣхъ желающихъ работать за умѣренную цѣну: но все это — по частному почину. Правительства обоихъ государствъ ничего еще не заводятъ такого, что есть у нѣмцевъ и у французовъ; а вѣдь англо-американская раса подвержена дилетантскому культу изящныхъ искусствъ и древностей. Никто такъ усердно и методично не изучаетъ Рима, такъ много не говоритъ о видѣнномъ въ теченіе дня, какъ англичане и американцы. Въ столовыхъ отелей они часами болтаютъ о диковинкахъ Рима, всѣмъ извѣстныхъ. И тутъ умѣстно будетъ замѣтить, что репутація молчаливости англичанъ — совершенный вздоръ. Нѣтъ ни одной націи такой болтливой между собою, способной безконечно говорить о самыхъ извѣстныхъ вещахъ.

Еще до заключенія тройственнаго союза нѣмцы уже наводняли Италію, какъ туристы. Изъ Германіи попадать туда ближе, чѣмъ изъ Англіи или изъ Россіи. Нѣмцы давнымъ давно свили себѣ гнѣздо въ Римѣ — нѣмцы-археологи, историки, художники. Уже десятками лѣтъ держится память о тѣхъ славныхъ ученыхъ, которые обогатили науку по исторіи и древности Рима, и тѣхъ художникахъ, что задавали здѣсь тонъ всему артистическому міру, какъ когда-то Корнеліусъ и Овербекъ.

Нѣмцевъ ежегодно перебываетъ въ Римѣ не многимъ меньше, чѣмъ англо-американцевъ. Но очень много ихъ дѣлается осѣдлыми. Художниковъ-нѣмцевъ больше, чѣмъ какой-либо другой расы. У нихъ давно клубъ и еще другой кружокъ художниковъ. На засѣданіяхъ Германскаго археологическаго института, въ Palazzo Caffarelli — rendezvous всего, что есть въ Римѣ, во время сезона, самаго серьезнаго въ иностранной колоніи вообще. На вечеринкахъ ихъ клуба собирается огромная масса гостей. Въ разгарѣ сезона былъ я приглашенъ къ директору другого ихъ ученаго учрежденія — Прусскаго Историческаго Института, я нашелъ на этомъ вечерѣ очень большое общество, — человѣкъ до полутораста мужчинъ и дамъ, — отъ посланниковъ и членовъ посольствъ и миссій до заѣзжихъ туристовъ всякихъ слоевъ общества. Нѣмецкая колонія не придаетъ блеска свѣтскимъ салонамъ, Космополису въ смыслѣ Поля Бурже. Внѣ дипломатіи мало слышно о нѣмецкихъ салонахъ. Но вы встрѣтите нѣмцевъ повсюду — начиная съ Квиринала и Ватикана до дешевыхъ пивныхъ. Они гораздо дѣльнѣе англичанъ въ своей любознательности, почти всегда говорятъ по-итальянски или понимаютъ этотъ языкъ, тогда какъ сыны Британіи и Сѣверной Америки очень часто ни на одномъ чужомъ языкѣ ни тпру, ни ну. Если вы чѣмъ-нибудь интересуетесь по части Рима — обратитесь къ подходящему нѣмцу; онъ скорѣе римлянина дастъ вамъ всевозможныя указанія. Въ музеяхъ, въ церквахъ, по библіотекамъ и архивамъ, въ загородныхъ экскурсіяхъ — вы почти также часто натолкнетесь на нѣмцевъ. Въ нѣкоторыхъ гостиницахъ, наир., въ томъ отелѣ, что стоитъ на площади, передъ Monte-Pincio, — какъ говорятъ у насъ, — «скрозь» нѣмецъ, и вы, сидя въ столовой, почувствуете себя сейчасъ въ Гейдельбергѣ, Баденѣ или Берлинѣ. Дешевые пансіоны полны нѣмецкихъ туристовъ средней руки. И если нѣмецкая семья остается на зиму, каждый членъ ея непремѣнно чему-нибудь учится, рѣже всего музыкѣ, потому что они музыкально достаточно грамотны; а англійскія миссъ донимаютъ своихъ сосѣдей по номерамъ уроками пѣнія и фортепіано — благо здѣсь все это втрое дешевле, чѣмъ у нихъ дома.

Французы, когда-то игравшіе такую первенствующую роль въ Римѣ — совсѣмъ какъ бы отхлынули отъ вѣчнаго города, кромѣ ревностныхъ католиковъ, духовныхъ и пилигримовъ. Французское вліяніе, такъ сильное еще въ репертуарѣ итальянскихъ театровъ, въ беллетристикѣ, въ модахъ, въ разныхъ articles de Paris — въ жизни международнаго Рима почти что не замѣтно. Даже французскихъ магазиновъ почти нѣтъ въ Римѣ. Едва ли не на весь городъ два-три куафера съ французскимъ именемъ, въ городѣ, гдѣ цирюленъ едва ли не столько же, какъ остерій, и гдѣ еще не такъ давно вывѣски брадобреевъ были выкрашены въ бѣлую и голубую краску, съ лиліями королевскаго дома, такъ какъ патрономъ парикмахеровъ считается св. Людовикъ, король французскій.

Французы-туристы, на улицахъ, въ отеляхъ, кафе, церквахъ, музеяхъ — въ абсолютномъ меньшинствѣ. Буржуазный классъ во Франціи богатъ; но слишкомъ домосѣдъ. Французы вообще — плохіе путешественники. Они слишкомъ преисполнены самодовольства, черезчуръ мало интересуются чѣмъ бы и кѣмъ бы то ни было, что не французы, ихъ языкъ, ихъ литература, ихъ нравы и обычаи. Въ Парижскомъ обществѣ, особенно въ свѣтскихъ франтоватыхъ сферахъ, «tout le monde se pique d’art» [83], каждый желаетъ прослыть за знатока искусства. Казалось бы, всѣмъ этимъ снобамъ диллетантиз-ма былъ бы рай земной въ Римѣ, гдѣ такое раздолье для поклонниковъ творческой красоты. Изъ всѣхъ иностранцевъ французамъ, въ смыслѣ легкихъ сношеній съ туземцами, всего удобнѣе. Во-первыхъ, французскій языкъ ближе къ итальянскому, а, во-вторыхъ, въ теперешнемъ, по-реформенномъ Римѣ по-французски говоритъ всякій образованный итальянецъ, каждый магазинщикъ и рестораторъ, и хозяинъ отеля, и коммиссіонеръ, и даже бывалый извозчикъ.

Въ римскомъ свѣтскомъ Космополисѣ вы встрѣчаете французовъ, больше мужчинъ, чѣмъ дамъ; но они пропадаютъ среди другихъ иностранцевъ. Дипломаты ихъ въ обоихъ посольствахъ: при королѣ и лапѣ — не задаютъ тона. Palazzo Farnese, гдѣ помѣщается посольство при королѣ, долго стояло почти безъ пріемовъ. Совѣтники и секретари — не богатый и не знатный народъ. Они попадаютъ на свои посты по старшинству и конкурсу; а не выбираются, какъ прежде, по родовитости и состоянію. Ко всему этому присоединялись и теперешнія кислыя отношенія къ Италіи и временный поворотъ къ клерикализму руководящихъ сферъ во Франціи. Каждый французъ, за исключеніемъ радикаловъ, кокетничаетъ съ Ватиканомъ и съ кондачка относится къ Италіи, послѣ взятія Рима въ 1870 году. Они находятъ, до сихъ поръ, итальянцевъ возмутительно неблагодарными за оказанное имъ благодѣяніе; а того не хотятъ вспомнить, что французскій гарнизонъ поддерживалъ здѣсь, — долгіе годы, — режимъ, который тогда былъ ненавистенъ и римлянамъ.

У Франціи есть въ Римѣ два крупныхъ и почтенныхъ учрежденія, какъ всегда, государственныхъ, одно уже очень старое, другое новѣйшее: Académie de France, въ виллѣ Медичи, и Ecole de Rome, которое помѣщается въ домѣ посольства.

Вилла Медичи — одинъ изъ самыхъ характерныхъ памятниковъ Ренессанса. Ея фасадъ красивѣе и художественнѣе, нежели со стороны проѣзда, туда, къ парку виллы Боргезе, гдѣ чудесный видъ на римскія окрестности. Когда-то въ ней жили представители флорентинскихъ владыкъ. Французская академія перешла сюда уже черезъ сто лѣтъ послѣ своего основанія, въ 1666 году, изъ палаццо на Корсо. Ып у одного изъ европейскихъ государствъ въ Римѣ нѣтъ такого стараго и повитаго славой художественнаго учрежденія, какъ у Франціи. Цѣлый рядъ поколѣній артистовъ — скульпторовъ, живописцевъ, архитекторовъ, медальеровъ, граверовъ и музыкантовъ — вышелъ изъ «Ecole de Rome», послѣ того, какъ Николай Пуссенъ, въ первой трети XVII вѣка, прославилъ французское искусство въ тогдашнемъ Римѣ, вмѣстѣ съ пейзажистомъ Желе, прозваннымъ Клодомъ Лотарингцемъ — Claude Lorrain. Директорами академіи перебывали нѣсколько знаменитыхъ художниковъ, въ томъ числѣ Жиберъ, Верне и Энгръ. Самое блестящее и веселое время пріемныхъ салоновъ французской академіи связано съ памятью о директорствѣ Ж. Верне, при Людовикѣ-Филиппѣ, въ началѣ тридцатыхъ годовъ. Тогда все, что въ Римѣ было даровитаго, изящнаго и знатнаго, — въ старомъ дворянствѣ и въ иностранной колоніи, — посѣщало четверги виллы Медичи, гдѣ встрѣчались такіе даровитые люди, какъ Берліозъ, Мендельсонъ, Торвальдсенъ, Стендаль, Адамъ Мицкевичъ. При Энгрѣ, съ его тяжелымъ характеромъ, оживленіе и блескъ этихъ вечеровъ пропали, но онъ, — восторженный поклонникъ античной эпохи и Возрожденія, преданный своему искусству до фанатизма, — руководилъ пансіонерами академіи съ большимъ авторитетомъ и рвеніемъ.

Теперешній директоръ — извѣстный скульпторъ Гильомъ — находился уже въ началѣ семидесятыхъ годовъ во главѣ парижской художественной школы. Онъ тогда сразу оцѣнилъ нашего Антокольскаго и, какъ членъ института, стоялъ за его избраніе, сначала въ члены-корреспонденты, а потомъ и въ «associé» — званіе, дающее право носить мундиръ академика.

Къ Гильому у меня были два письма изъ Парижа — отъ члена французской академіи и отъ профессора Сорбонны. Долго я справлялся на виллѣ Медичи — не вернулся ли директоръ изъ Парижа? Онъ пріѣхалъ недѣли на двѣ, на три и опять уѣхалъ въ Парижъ, гдѣ болѣзнь и задержала его до весны. Въ тотъ короткій промежутокъ, когда онъ возвращался изъ Парижа — мнѣ удалось захватить его. Онъ уже очень пожилой человѣкъ, лѣтъ подъ восемьдесятъ, смотритъ скорѣе профессоромъ или должностнымъ лицомъ, высокій, сѣдой какъ лунь, сухой въ лицѣ и станѣ, вѣжливо сдержанный въ своемъ обхожденіи. Онъ живетъ одинъ и принимаетъ въ парадныхъ покояхъ бельэтажа, гдѣ въ одной изъ гостиныхъ стѣны обтянуты старинными гобеленами. Директоръ виллы Медичи, конечно, убѣжденный сторонникъ традиціи, по которой ученики консерваторіи и Ecole des Beaux-Arts, получившіе медали, дѣлаются «prix de Rome» и ихъ отправляютъ на казенный счетъ, кого на два, кого на четыре года, въ Римъ; они поселяются въ даровыхъ комнатахъ академіи и платятъ только за свой коштъ изъ того содержанія, какое получаютъ отъ казны.

Какъ авторъ извѣстной книги о Микель Анджело — теперешній директоръ не можегь не стоять за «grand art» и, какъ скульпторъ, онъ не можетъ не считать Рима богатѣйшимъ хранилищемъ самыхъ высокихъ произведеній ваянія. Но онъ и не для однихъ скульпторовъ считаетъ пребываніе въ Римѣ въ высокой степени полезнымъ. На эту тему онъ говорилъ со мною въ очень убѣжденномъ тонѣ, приводя всѣ аргументы въ защиту учрежденія «prix de Rome».

Въ Парижѣ давно уже раздаются, и въ прессѣ, и среди артистовъ, голоса противъ этого обычая: непремѣнно отправлять всѣхъ пансіонеровъ художественной школы и музыкальной консерваторіи въ Римъ, даже и музыкантовъ, которымъ въ этомъ городѣ, гдѣ музыка вовсе не процвѣтаетъ — нечему учиться. Да и про живописцевъ давно говорятъ, что обязательное житье въ Римѣ гораздо менѣе развиваетъ въ нихъ оригинальность, чѣмъ усиленная работа въ Парижѣ, что римская академія слишкомъ долго вліяла на вкусы и направленіе пансіонеровъ, пріучала ихъ къ «казенщинѣ» — какъ выражаются у насъ, къ академизму, къ условности пріемовъ.

Съ такими протестами Гильомъ, разумѣется, не согласенъ. Онъ находитъ, что не только художникамъ, въ тѣсномъ смыслѣ, но и музыкантамъ жизнь въ Римѣ, въ обществѣ товарищей, работающихъ по другимъ спеціальностямъ, на полной свободѣ, съ отсутствіемъ заботъ о заработкѣ, въ воздухѣ высокаго творчества, съ поѣздками въ города Германіи, куда они непремѣнно отправляются, ни съ чѣмъ несравнимое преимущество и право того, кто зовется «un prix de Rome». И онъ указываетъ на всѣхъ композиторовъ, продавившихъ французскую музыку, бывшихъ пансіонеровъ виллы Медичи, отъ Берліоза и до новѣйшихъ музыкантовъ, создателей парижской школы.

Спорить я не сталъ со старцемъ. Со многими изъ его доводовъ трудно не согласиться. Цѣль моего визита къ нему была — возможность ознакомиться съ бытомъ молодежи, находящейся подъ его надзоромъ. Еще до его пріѣзда, я обращался къ секретарю, который завѣдуетъ и библіотекой академіи, занимающей прекрасную залу. Отъ него и отъ самого директора я получилъ нѣкоторыя свѣдѣнія о порядкахъ виллы; но г. Гильомъ вскорѣ уѣхалъ; а пока оставался въ Римѣ, не приглашалъ меня обойти мастерскія пансіонеровъ и ихъ общія комнаты, гдѣ они обѣдаютъ вмѣстѣ и проводятъ вечера.

Мнѣ только отчасти удалось это, но уже къ концу сезона, черезъ французовъ, которыхъ присылаютъ сюда, въ Ecole de Rome, для работъ по исторіи и археологіи. Одинъ изъ нихъ водилъ меня къ своимъ пріятелямъ на Впллѣ Медичи, къ одному живописцу и къ одному архитектору.

Сначала я думалъ попасть къ этимъ «prix de Rome» черезъ иностранныхъ художниковъ и, прежде всего, черезъ русскихъ. Но несмотря на пресловутую «alliance franco-russe», никто изъ нашихъ не могъ быть моимъ чичероне.

Русскіе художники совсѣмъ не бываютъ на Виллѣ Медичи. Всѣ они говорили мнѣ,что французскіе «prix de Rome», даже близкіе имъ по своей спеціальности, нигдѣ съ ними не встрѣчаются, въ тѣ кафе, гдѣ они бываютъ, совсѣмъ не ходятъ и проводятъ все время въ своемъ «общежитіи», днемъ въ мастерскихъ, за ѣдой — въ столовой, вечеромъ — въ общей комнатѣ, гдѣ они курятъ, играютъ въ домино, бесѣдуютъ, иногда музицируютъ.

Ничего не было бы удивительнаго, если бы французскіе пансіонеры виллы Медичи не якшались совсѣмъ съ нѣмцами и даже съ англичанами. Но гдѣ же тѣ русскія симпатіи, о которыхъ кричатъ наши «друзья»? Не видѣлъ я ихъ и со стороны русскихъ. Если имъ вѣрить, то съ французскими живописцами и вообще съ молодыми артистами, живущими на казенный счетъ въ Римѣ — не легко сходиться, что они держатся въ сторонѣ, крайне самолюбивы, никѣмъ и ничѣмъ внѣ своего кружка не интересуются. То же слыхалъ я о нихъ и отъ другихъ иностранцевъ.

Тѣ молодые люди, къ кому я попадалъ въ ихъ жилыя комнаты, служащія и мастерскими, принимали меня вѣжливо, но очень сдержанно. Къ себѣ, на товарищескія вечеринки, они, кажется, не охотно приглашаютъ постороннихъ. Я въ этихъ пансіонерахъ Виллы Медичи и въ молодыхъ ученыхъ, которые присылаются сюда изъ Парижа, въ Ecole de Rome, постоянно замѣчалъ какую-то искусственность, что-то неискреннее и чопорное, мало отзывающееся тѣмъ, что прежде отличало студентовъ и учениковъ художественной школы. Они всѣ какіе-то чиновники, которые стушевываются въ салонѣ своего начальника.

Такими казались мнѣ въ особенности «члены» Ecole de Rome, какъ эти пансіонеры историко-археологическаго французскаго института любятъ величать себя.

Ихъ также посылаютъ на опредѣленный срокъ въ Римъ работать модъ руководствомъ директора; но число ихъ меньше, чѣмъ пансіонеровъ Виллы Мёдичи. Тѣхъ всего до 18 человѣкъ, а этихъ, кажется, не больше десяти.

Они также живутъ въ казенномъ помѣщеніи; но вмѣстѣ не ѣдятъ м не имѣютъ такой привольной обстановки, какъ на Виллѣ Медичи. Ихъ комнаты занимаютъ верхній этажъ посольскаго дома въ Palazzo Farnese — огромнаго зданія, считающаго и Микель — Анджело въ числѣ своихъ строителей.

Тамъ же, наверху, и обширная квартира директора, извѣстнаго ученаго по средневѣковью, преимущественно по церковной исторіи — аббата Дюшена. Этотъ французскій патеръ очень любимъ въ римскомъ обществѣ всѣхъ оттѣнковъ: и въ ватиканскихъ сферахъ, и въ бѣлыхъ салонахъ, за свой острый языкъ, отсутствіе фанатизма и умѣнье сохранять независимое положеніе между двумя лагерями. Онъ состоитъ на службѣ правительства республики, и въ Римѣ, его — хоть и косвенное — начальство — посольство при Квириналѣ, а не при Ватиканѣ. Но это не мѣшаетъ ему быть «persona grata» и въ Куріи, и когда надо было отвѣчать на пастырское посланіе константинопольскаго патріарха, по поводу знаменитой энциклики о соединеніи церквей, — отвѣть этотъ поручили аббату Дюшену.

Пріемы этого свѣтскаго патера — едва ли не самый бойкій и интересный французскій салонъ Рима. Онъ принималъ каждый четвергъ въ дообѣденные часы. Съ нимъ я познакомился еще въ началѣ сезона и довольно часто посѣщалъ эти четверги. Къ нему являются на поклонъ пріѣзжіе французы, молодые ученые, аббаты и монсиньоры, и много свѣтскихъ итальянцевъ. Дамъ бываетъ часто больше, чѣмъ мужчинъ, и толстенькій аббатъ, подбирая свою сутану и разсыпая искры своего саркастическаго языка, — самъ наливаетъ имъ чай и угощаетъ пирожнымъ.

Между французами обоихъ посольствъ есть люди, пріятные въ обществѣ, и всѣ ихъ охотно приглашаютъ;—но, повторяю, французскихъ семействъ живетъ въ Римѣ мало, и большихъ пріемовъ у нихъ не бываетъ. Изъ аристократическихъ домовъ французскихъ считаютъ до сихъ поръ домъ Бонапартовъ, но онъ уже давно объитальянился.

И сколько еще разныхъ «растакуэровъ» проводитъ сезонъ въ вѣчномъ городѣ: всякіе румыны, испанцы, мексиканцы, бразильцы, поляки. Какихъ-какихъ дипломатическихъ агентовъ не встрѣтите вы здѣсь, отъ разныхъ южно-американскихъ республикъ, даже отъ тран-свальской республики; агентъ, который при мнѣ представлялся королевѣ, былъ ужасно похожъ на нашего штатскаго генерала, и даже лента у него — черезъ плечо — была похожа на Станислава: красная съ бѣлыми краями.

Вотъ я и подошелъ въ этомъ обзорѣ римскаго «космополиса» къ русской колоніи.

Еще въ Петербургѣ, въ зиму 1896—97 гг., я старался узнавать оть стариковъ, давно знающихъ Римъ, про русскихъ ихъ времени, какихъ они заставали тамъ. Тоже продолжалъ я дѣлать и въ Римѣ въ сезонъ 1897—98 годовъ. Ко многимъ русскимъ имѣлъ я письма. Нашелъ тамъ и старыхъ знакомыхъ по Петербургу, и за долго до отъѣзда изъ Рима, въ концѣ марта 1898 года, былъ знакомъ почти со всѣми, кто живетъ здѣсь постоянно: съ посольскими, просто обывателями, и свѣтскаго, и болѣе скромнаго типа, археологами, художниками, съ барами и простецами. Не считаю тѣхъ пріѣзжихъ, которые могли за это время перебывать въ римскихъ гостиныхъ и пансіонахъ; но и въ тѣ отели, гдѣ особенно много водится русскихъ, я попадалъ.

Воспоминанія о русской колоніи, съ сороковыхъ годовъ, можно было услыхать только отъ двоихъ художниковъ старожиловъ Рима: одинъ жилъ въ немъ болѣе сорока лѣтъ, другой слишкомъ тридцать. Кое-что они помнили, но изъ разспросовъ ихъ и другихъ русскихъ, пріѣзжающихъ сюда каждую зиму (одинъ, пансіонеръ академіи, зналъ Римъ около 50 лѣтъ), нельзя, къ сожалѣнію, составить сколько-нибудь цѣльную картину житья русскихъ въ послѣдовательномъ порядкѣ. Гоголя уже никто здѣсь не засталъ. Сохранилась память о пребываніи здѣсь Тургенева, Некрасова, Фета, графа Л. Толстого, но все это отрывочно, въ самыхъ общихъ чертахъ пли незначительныхъ деталяхъ. О художникахъ-пансіонерахъ вы получите больше подробностей, разговорившись о старинѣ. Но съ тѣхъ поръ, какъ академія перестала посылать каждый годъ своихъ пансіонеровъ, которыми здѣсь завѣдывалъ особый чиновникъ, кружокъ артистовъ становился все меньше. А тѣ, кто жилъ подолгу, сходились рѣже, жили вразсыпную. Никогда и прежде не было ни читальни, ни общества съ цѣлью взаимной поддержки. Сходились когда-то въ кабачкахъ Лепре и Фальконе, и въ Cafe Greco, но все это относится ко времени, по крайней мѣрѣ, тридцать лѣтъ назадъ. О Брюлловѣ и А. Ивановѣ хорошо помнилъ самый пожилой русскій художникъ; а въ особенности наѣзжавшій тогда въ Римъ, еще молодымъ человѣкомъ, К. Т. Солдатенковъ, съ которымъ мнѣ привелось встрѣтиться здѣсь, въ октябрѣ 1897 года, какъ читатель уже знаетъ.

Ни одного семейнаго, русскаго дома изъ помѣщиковъ или бывшихъ дипломатовъ, или даже художниковъ, не сохранилось съ тѣхъ временъ въ Римѣ. Одна старая фамилія, кн. В-скихъ, связанная съ исторіей русской колоніи въ Римѣ, до сихъ поръ владѣетъ виллой; но ея послѣдняя представительница — только усыновленная отрасль этого рода и замужемъ за итальянскимъ маркизомъ. Два остальныхъ барскихъ титулованныхъ дома, сравнительно недавняго времени. У гр. Б — скихъ прекрасная вилла, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ бывалъ часто Гёте; а у гр. С-ва небольшой отель, полный разныхъ цѣнныхъ коллекцій. Едва ли эти три дома, т.-е. собственныя палаццо и виллы, не единственныя во всей русской колоніи.

Къ чему же она сводилась въ зиму 1897—98 годовъ? могутъ поинтересоваться мои читатели.

Изъ болѣе осѣдлыхъ русскихъ, кромѣ этихъ трехъ домовъ, жило еще нѣсколько фамилій, въ квартирахъ, проводя здѣсь цѣлые сезоны; да въ отеляхъ дюжина-другая семействъ «изъ общества». Это — максимальная цифра. Остальные пріѣзжаютъ на мѣсяцъ или многомного на одну зиму.

Потомъ, посольскіе обоихъ міровъ, бѣлаго и чернаго. Посолъ при Квириналѣ пріѣхалъ только около Новаго года, и пріемы въ посольскомъ домѣ начались къ самому концу сезона, такъ какъ все помѣщеніе нуждалось въ огромномъ ремонтѣ. У одного изъ членовъ посольства при Квириналѣ бываютъ постоянные вечерніе пріемы, гдѣ вы можете встрѣтить сливки римскаго космополиса. Въ ту зиму это былъ самый оживленный русскій свѣтскій домъ. Послѣ посольствъ и миссій, идетъ церковь съ причтомъ. Въ ней бываетъ по воскресеньямъ очень тѣсно. И кажется это единственное мѣсто, гдѣ русскіе разныхъ сферъ сходятся. До сихъ поръ у насъ нѣтъ никакого центра, вродѣ тѣхъ, какіе завели себѣ нѣмцы и французы. А чтобъ помимо правительственной поддержки что-нибудь устроилось, нуженъ гораздо большій постоянный персоналъ людей работающихъ: ученыхъ, писателей, художниковъ.

Этотъ персоналъ очень малъ, можно сказать, ничтоженъ, если его сравнить съ интеллигенціей другихъ національностей, осѣвшихъ въ Римѣ. Самые коренные русскіе жители Рима — художники. Традиція держалась прежде посылкой изъ академіи. Теперь, хоть и даются субсидіи на поѣздку за границу, но Римъ уже не привлекаетъ такъ исключительно, какъ прежде. За весь сезонъ, проведенный мною, постоянно живущихъ здѣсь художниковъ было всего человѣкъ шесть-восемь не больше, да къ концу сезона наѣхало еще нѣсколько. Кромѣ тѣхъ двухъ старожиловъ, о которыхъ я говорилъ выше, и одного бывшаго пансіонера времени Брюллова, архитектора, пріѣхавшаго въ преклонныхъ лѣтахъ доканчивать съ семействомъ свой вѣкъ въ городѣ, особенно ему дорогомъ, — есть группа человѣкъ въ пять-шесть; два брата живописцы, проводящіе здѣсь зимы уже около 20 лѣтъ, знакомые и Петербургу; еще художникъ, работающій давно въ катакомбахъ, гдѣ снимаетъ акварелью копіи съ фресокъ и два его пріятеля, изъ которыхъ одинъ болѣе любитель, чѣмъ профессіональный живописецъ. Я что-то не знаю другихъ осѣдлыхъ русскихъ изъ художественнаго міра.

Остальные — случайные любители или начинающіе изъ богатенькихъ молодыхъ людей, или дѣвицъ на возрастѣ. Они берутъ уроки или рисуютъ съ натуры въ тѣхъ мастерскихъ, гдѣ принимаютъ всѣхъ за плату.

Изъ шішущей братіи одного только корреспондента большой петербургской газеты видалъ я въ кружкѣ русскихъ художниковъ, въ двухъ кафе — днемъ за завтракомъ, и вечеромъ — въ другой кондитерской, гдѣ кружокъ этотъ сидитъ часовъ съ девяти. Можетъ быть, водятся и еще корреспонденты изъ русскихъ, но ихъ никто не знаетъ. Беллетриста съ именемъ или виднаго сотрудника журналовъ не встрѣчалъ, ни въ русскихъ, ни въ итальянскихъ гостиныхъ, ни единаго. О какомъ-нибудь литературномъ русскомъ домѣ не сохранилось даже и воспоминаній. За весь сезонъ видѣлъ я здѣсь двоихъ профессоровъ провинціальнаго университета: одинъ проѣзжалъ въ Неаполь, другой жилъ сначала въ городѣ, потомъ въ окрестностяхъ. И не случись общаго знакомаго, мы съ ними нигдѣ не встрѣтились бы, ни въ какомъ русскомъ или итальянскомъ домѣ. Слышалъ еще о двухъ-трехъ «интеллигентахъ», заѣзжавшихъ сюда ненадолго, въ томъ числѣ и объ одномъ молодомъ титулованномъ баринѣ съ литературными наклонностями. При отсутствіи сборнаго мѣста, встрѣчи съ такими русскими — совершенно случайныя и только въ свѣтскихъ гостиныхъ знаютъ, болѣе пли менѣе, всѣхъ тѣхъ, кто «изъ общества».

Молодыхъ нашихъ ученыхъ, магистрантовъ, оставленныхъ при университетахъ — весьма мало привлекаетъ Римъ. Во весь сезонъ я довольно часто встрѣчался всего съ однимъ магистрантомъ, жившимъ здѣсь болѣе двухъ лѣтъ, для работъ по исторіи римской культуры. Несмотря на классическую систему гимназій — поразительно бѣдно число общеобразованныхъ людей, съ культомъ всего античнаго, съ живымъ интересомъ къ искусству, къ Риму, какъ хранилищу художественныхъ богатствъ. Тщетно искалъ я хоть небольшого кружка русскихъ, гдѣ бы чувствовалась серьезная подготовка къ изученію Рима, а среди нѣмцевъ я сейчасъ же нашелъ его и провелъ нѣсколько оживленныхъ вечеровъ въ одномъ изъ недорогихъ ресторановъ, куда, по воскресеньямъ, сходились обѣдать молодые филологи, историки искусства, художники изъ разныхъ городовъ Германіи. Во всѣхъ нихъ я находилъ искреннюю любовь къ Риму, много свѣдѣній, безъ педантства, студенческую веселость, охоту къ экскурсіямъ, потребность дѣлиться своими впечатлѣніями и знаніями. Съ римлянами и другими иностранцами нѣмцы знакомятся больше, чѣмъ наши. Еще у нашихъ старыхъ художниковъ была кое-какая связь съ городомъ и его жизнью, съ мѣстными собратами по искусству; но теперешніе — при такомъ бѣдномъ персоналѣ — отличаются большимъ равнодушіемъ ко всему, что не ихъ ежедневный обиходъ.

За цѣлые полгода, всего одинъ разъ, художникъ, изъ старыхъ, свелъ меня къ итальянскому живописцу. Ни одного знакомства съ римской интеллигенціей — въ литературномъ, политическомъ или ученомъ мірѣ — не сдѣлалъ я у нашихъ живописцевъ. Одинъ лишь старикъ, архитекторъ-пансіонеръ 40-хъ годовъ — съ нѣкоторыхъ поръ жившій здѣсь домомъ, составлялъ, по этой части, рѣзкое исключеніе. У него бывало много народа и онъ готовъ былъ всегда знакомить васъ со всѣмъ выдающимся въ артистическомъ мірѣ — и международномъ, и чисто римскомъ.

И такихъ русскихъ, кто бы серьезно интересовался римской куріей и вопросомъ отношеній русской церкви къ латинству, я не встрѣчалъ ни въ осѣдлыхъ, ни въ пріѣзжихъ, кромѣ посольскихъ при Ватиканѣ и одного изъ тѣхъ заѣзжихъ профессоровъ, о которыхъ я упомянулъ сейчасъ. Говорили мнѣ іезуиты про русскаго молодого барина, который будто бы привозилъ въ Римъ брошюру о возможности соединенія церквей. Я съ нимъ случайно столкнулся въ кафе, но никакой бесѣды на эту тему онъ со мною не имѣлъ. У нашихъ барынь, въ нѣкоторыхъ домахъ съ оттѣнкомъ піетизма, говорятъ о папѣ и о католичествѣ; но общо, съ обыкновенными православными оговорками, принимаютъ о. А. и слушаютъ повѣсть его житейскихъ испытаній. Но никакого ядра религіознаго движенія, противъ или за соединеніе церквей, я не нашелъ. Про явныя обращенія въ латинство тоже не слышно, кромѣ одной русской кухарки, которая влюбилась въ итальянскаго факкино и пожелала, ставъ его женой, быть съ нимъ одной вѣры. Той русской дамы, которая давно уже перешла въ католичество и ратовала за него даже въ публичныхъ лекціяхъ — въ Римѣ я не нашелъ въ этотъ сезонъ. Бывшій православный священникъ, теперь уніатскій, о. Толстой, заѣзжалъ сюда; но вокругъ него нѣтъ ничего похожаго на какой-нибудь сплоченный кружокъ, сочувствующій его роли убѣжденнаго сторонника вселенскаго архипастырства папы.

Разныя барыни и дѣвицы «изъ общества» не идутъ дальше простого любопытства: попасть въ Ватиканъ на воскресную службу его святѣйшества, пли прогуляться по его саду, или получить билетъ на юбилейное торжество въ Сикстинской капеллѣ, или въ Св. Петрѣ. По этой части даже нѣмцы-протестанты и англикане — всетаки основательнѣе, не говоря уже о католикахъ, особенно изъ англійскихъ лэди и миссъ, которыя, когда онѣ принадлежатъ римской церкви (такихъ теперь не мало) отличаются большимъ рвеніемъ ко всему, что папскій престолъ и жизнь Ватикана.

Не такъ давно одинъ изъ моихъ предшественниковъ по римскимъ «итогамъ», извѣстный профессоръ классической философіи, говоря о русскихъ въ своихъ очеркахъ и письмахъ, не одобрялъ ихъ отношенія къ Риму и его вѣчному, многостороннему содержанію.

Они, — по его наблюденіямъ, — только и умѣютъ, что жаловаться на римскую скуку. Имъ рѣшительно «некуда дѣваться», тогда какъ для него — человѣка серьезнаго и подготовленнаго — Римъ — неистощимый источникъ высокаго научнаго и художественнаго интереса. — «Сколько исторіи!» — восклицалъ онъ, преисполненный искренняго восторга передъ сокровищами надписей, руинъ, музеевъ, архивовъ.

Отъ простыхъ туристовъ нельзя требовать такого особеннаго подъема духа. Не всѣ археологи и историки искусства. Но нашъ соотечественникъ никакъ не могъ согласиться съ тѣмъ, что въ Римѣ и просто образованному человѣку «некуда дѣваться» послѣ посѣщенія галлерей, развалинъ и церквей. Онъ перечисляетъ подробно тѣ засѣданія, лекціи, конференціи — почти всѣ безплатныя — которыя бываютъ въ Римѣ въ зимніе сезоны. Ихъ не мало — прибавлю и я отъ себя; а вечера дѣйствительно бѣдны хорошими спектаклями и музыкой. Но тѣ изъ русскихъ, кто считаетъ себя образованнымъ, могутъ дополнить этотъ пробѣлъ въ развлеченіяхъ знакомствомъ въ итальянскомъ обществѣ, чего мы и не видимъ внѣ міра свѣтскихъ людей, которые разъѣзжаютъ по баламъ, обѣдамъ и раутамъ.

Да и къ художественнымъ богатствамъ Рима, къ его памятникамъ, живописнымъ сторонамъ уличной жизни — русскіе чрезвычайно скоро охладѣваютъ. А на засѣданіяхъ ученыхъ обществъ, на публичныхъ лекціяхъ, въ университетскихъ аудиторіяхъ — вы почти что ихъ не встрѣчаете. Сомнѣваюсь, чтобы нѣкоторые старожилы изъ русскихъ хорошо знали, гдѣ стоитъ зданіе, называемое Sapienza, и могли хоть поименно назвать трехъ-четырехъ профессоровъ. И это не только художники, а даже молодые люди съ университетской подготовкой. На лекціяхъ итальянской литературы профессора Губернатисъ я еще видалъ двухъ-трехъ дамъ, лично знакомыхъ съ его семействомъ. Но въ другихъ аудиторіяхъ — никого и никогда. А вѣдь въ Сапіенцѣ читаются постоянно курсы по археологіи и топографіи Рима, по исторіи искусства, по предметамъ, которые должны бы особенно интересовать артистовъ и вообще людей образованныхъ. Мнѣ сдается, что это равнодушіе — наша народная, антикультурная черта. Мы на всѣхъ и на все любимъ смотрѣть свысока. И тѣ русскіе, которые подолгу живали въ Римѣ, не иначе говорятъ объ Италіи, итальянскомъ обществѣ, политикѣ, соціальной жизни, образованіи, какъ съ разными презрительными кличками. Исключеніе составляютъ старики; у тѣхъ есть связь хоть съ дореформеннымъ Римомъ, они его любили, имъ нравится и раса, народъ, его языкъ, умъ, характеръ.

А для тѣхъ, кто помоложе это все — «итальяшки». Ихъ любимый разговоръ — трактовать итальянцевъ, какъ выродившуюся, никуда негодную націю.

«Вырожденіе!» — вотъ конекъ почти каждаго заграничнаго русскаго — славянофила или нѣтъ. Почему итальянцы болѣе выродившійся народъ, чѣмъ, наприм., французы — я не знаю. Физіологически ужъ, конечно, нѣтъ. Они плодятся не меньше нѣмѣвъ и русскихъ. Работать они умѣютъ, особенно въ центрѣ и въ горахъ и знамениты своей выносливостью въ самыхъ тяжелыхъ земляныхъ работахъ. Даже трастеверинецъ, при своей вѣковой привычкѣ къ жизни на хлѣбахъ изъ милости, и нравахъ, напоминающихъ библейскую первобытность, вовсе не близокъ къ вырожденію.

Но каковы бы ни были «итальяшки», владѣющіе теперь Римомъ, городъ самъ по себѣ не утратилъ своего высокаго интереса. И какъ столица Италіи заслуживаетъ онъ хоть какого-нибудь желанія: ознакомиться съ нимъ, не сидя въ кафе или ресторанѣ, не читая только газеты; бывая вездѣ, куда можно проникнуть, а проникнуть любознательному иностранцу можно всюду, при небольшомъ стараніи.

Художникамъ и современный Римъ, его уличная и домашняя жизнь, его бытовыя картинки и сценки должны давать богатый матеріалъ. А мы этого совсѣмъ не видимъ на произведеніяхъ тѣхъ артистовъ, кто живетъ здѣсь подолгу. Старики — тѣ пользовались Римомъ гораздо больше. Но они уже сказали свое слово и теперь уже не идутъ дальше въ своей наблюдательности и мастерствѣ. Въ болѣе молодыхъ поколѣніяхъ что-то не видно, чтобы Римъ былъ для нихъ привлекателенъ, какъ творческій матеріалъ, кромѣ чисто античнаго и историческаго жанра, чѣмъ они больше и занимаются. Было время, когда иностранные и отчасти русскіе художники черпали и содержаніе, и тонъ своихъ полотенъ изъ бытовой, чисто римской жизни. Стоитъ вспомнить о французскомъ художникѣ Л. Роберѣ, который пустилъ, въ свое время, въ ходъ римскихъ поселянъ, бандитовъ, пастуховъ и пиффераровъ.

И онъ, и тѣ, у кого былъ такой же живой интересъ къ «couleur locale» — цѣлыми годами жили со всѣмъ этимъ живописнымъ людомъ, дружили съ разбойниками, влюблялись въ дочерей и сестеръ атамановъ. Теперь этихъ атамановъ уже нѣтъ и мода на нихъ прошла. Но народъ продолжаетъ жить вездѣ — и въ самомъ. Римѣ, и на горахъ, и низинахъ римской Кампаньи. Писать его никому не запрещается; но надо брать цѣликомъ его жизнь, а не довольствоваться только натурщиками и натурщицами Piazza di Spagna, съ ихъ извѣстнѣйшими экспрессіями и полутеатральной одеждой.

Тутъ нельзя избѣжать вопроса, который въ Петербургѣ и Москвѣ многіе противники академіи и заграничныхъ поѣздокъ давно ставятъ ребромъ: что можетъ дать житье въ Римѣ русскому художнику?

Къ этому надо прибавить: кому именно — живописцу, скульптору или архитектору?

О живописцахъ мнѣ всего больше приводилось бесѣдовать въ самомъ Римѣ, и вотъ что вамъ скажутъ тѣ, кто находитъ жизнь въ Римѣ, даже и для готоваго художника привольной: живешь въ мягкомъ климатѣ, всегда есть свѣтъ, за небольшую цѣну — удобная мастерская, натурщиковъ сколько хотите, полная свобода, работать можно съ ранняго утра до сумерекъ, никто не помѣшаетъ, нѣтъ никакихъ дрязгъ, чиновничьихъ физіономій, пересудовъ, формализма; прогулки, живописный городъ, полный всего того, что говоритъ чувству художника.

Противъ этого трудно что-либо возразить. Но вѣдь и при такомъ привольѣ можно уйти въ жизнь мастерового, никуда не ходить, ни съ кѣмъ не знакомиться, ничѣмъ не интересоваться и постепенно удаляться отъ своей страны, природы, быта, идей, вкусовъ — не пріобрѣтая взамѣнъ той общеевропейской лабораторіи художественнаго мастерства, какую имѣетъ современный живописецъ въ Парижѣ.

И въ Римѣ живутъ крупные иностранные художники, какъ, напримѣръ, испанецъ Вильегасъ, который здѣсь доработался до громкаго имени. Но про нихъ нельзя сказать, что они застыли въ извѣстной узкой римской спеціальности. Они — испанцы съ головы до пятокъ. Ихъ портреты, бытовыя и историческія картины — даже изъ итальянской жизни — дышатъ реальной поэзіей и правдой, какая дается въ удѣлъ тѣмъ, кто не замыкается въ однообразный обиходъ чужестранца, знающаго только мастерскія, моделей и свой кружокъ.

Для такихъ же художниковъ, какъ, напримѣръ, нашъ соотечественникъ, работающій много лѣтъ въ катакомбахъ — Римъ указанъ самой судьбою. Другого города для древне-христіанскаго искусства въ Европѣ они не найдутъ. Но это совершенно исключительная спеціальность.

Скульптору, довершить свое развитіе на римской почвѣ — превосходная школа. Не знаю, какъ можно было бы это отрицать? Но вотъ бѣда, скульпторовъ-то всего меньше среди русскихъ художниковъ. Ни въ одну мастерскую русскаго ваятеля меня не водили за весь сезонъ. Если наѣзжаютъ еще начинающіе изъ Петербурга и Москвы, они могутъ взять не малую дань съ вѣчнаго города; но опять-таки живя всѣми воспріятіями чуткой души, любовно изучая сокровища Рима.

Тоже и для архитекторовъ, но въ меньшей степени, если желать выработки своихъ оригинальныхъ идей. Зодчество — не ваяніе, оно не имѣетъ столько «божественныхъ» памятниковъ въ Римѣ и по натурѣ своей требуетъ все новыхъ и новыхъ творческихъ формъ.

И въ Римѣ, среди русскихъ, желательно было бы имѣть какой-нибудь центръ, въ видѣ института, хотя бы для разработки всего, чѣмъ русская наука можетъ обогатиться въ архивахъ Ватикана. Эта мысль, какъ слышно, была у одного изъ нашихъ дипломатовъ. Осуществить ее трудно будетъ безъ правительственной поддержки. Тогда и уровень умственныхъ интересовъ русской колоніи поднимется полегоньку. Тогда будетъ и та связь съ итальянцами, какая есть у нѣмцевъ и даже у французовъ, съ ихъ научно — художественными учрежденіями.

Противъ Рима «чистаго» искусства, классической традиціи, академической «муштры» у насъ много накопилось обличеній и гнѣвныхъ возгласовъ. Съ тѣхъ поръ, какъ даровитѣйшій нашъ живописецъ, съѣздивъ въ послѣдній разъ въ Италію, сталъ печатно высказывать свои взгляды на искусство и красоту — на Римъ могутъ обратиться новыя анафемы. Но его теперешнее эстетическое «credo» не помѣшало ему выставить, сначала въ Россіи, потомъ въ Венеціи, въ 1897 г., свою картину «Дуэль», написанную, какъ разъ уже послѣ того, какъ онъ считался «отступникомъ». И эта вещь сдѣлалась «гвоздемъ» всей выставки, гдѣ съ нимъ конкурировали, кромѣ такого мастера, какъ Микетти, французы, испанцы, англичане съ громкими именами и живописецъ, считающійся за границей русскимъ, съ своимъ огромнымъ полотномъ, которое такъ привлекало публику на предпослѣдней выставкѣ «Петербургскихъ художниковъ».

Авторъ «Свѣточей христіанства» и «Дирцеи», былъ единственный художникъ, получившій свое образованіе въ Россіи, въ нашей академіи, у котораго въ Римѣ была своя вилла, роскошная мастерская, большая извѣстность. Но русскій кружокъ держался отъ него какъ бы въ сторонѣ. По крайней мѣрѣ, я не помню, чтобы когда-нибудь видалъ его въ той компаніи, которая собирается почти каждый день по вечерамъ, въ одной кондитерской, на Корсо. Точно такъ же и другой полякъ, воспитанный нашей же академіей, каждый годъ выставляющій свои вещи въ Петербургѣ, держится особо. На нихъ обоихъ Римъ отлинялъ всего больше тѣмъ, что они сдѣлали себѣ спеціальность изъ древне-римскаго жанра: одинъ для картішъ интимной жизни среднихъ и небольшихъ размѣровъ, другой для огромныхъ полотенъ. Къ этой спеціальности (она можетъ быть и выгодна для артиста, въ смыслѣ постояннаго успѣха) почти фатально приходятъ тѣ, кто заживается здѣсь. Тутъ «высокое» искусство — не причемъ. Кто проникается божественными мраморами античной пластики, кто уходитъ въ изученіе старыхъ итальянскихъ мастеровъ до и послѣ Возрожденія, тотъ врядъ ли будетъ сидѣть на однихъ, хотя бы и очень мастерскихъ, композиціяхъ изъ римской древней жизни.

Культомъ Рафаэля, Микель-Анджело, мраморовъ Ватикана не отличаются нѣкоторые изъ тѣхъ русскихъ, кто проживаетъ въ Римѣ потому, что имъ тамъ удобнѣе жить. Почему-нибудь да повторяется здѣсь прибаутка, чисто русскаго происхожденія, одного изъ такихъ старожиловъ Рима:

— Есть, говорятъ, какой-то Рафаэль? Не знаю. Не видалъ! И въ Ватиканъ не намѣренъ лазить.

Если это и выдумка — то характерная. Она можетъ утѣшить тѣхъ ревнителей русской школы живописи, которые боятся, до сихъ поръ, тлетворнаго вліянія антиковъ и образцовыхъ твореній итальянскихъ мастеровъ.

Нашихъ художниковъ не привлекаетъ нисколько итальянское общество, но въ нѣкоторыхъ русскихъ гостиныхъ они могли бы бывать, а ихъ почти нигдѣ не видишь. Съ посольскимъ міромъ они, кажется, совсѣмъ не знаются. Въ тѣхъ домахъ, какіе здѣсь принимаютъ у себя, зимой, тоже не бываютъ, вѣроятно, потому, что туда, вечеромъ, надо иначе одѣваться, а фракъ внушаетъ имъ священный ужасъ. Нельзя сказать, чтобы въ русской колоніи никто не интересовался ими. Но у насъ между трудовымъ людомъ, включая сюда писателей, ученыхъ, художниковъ, и такъ называемымъ «мондомъ», всегда лежитъ демаркаціонная линія. Тѣ, кто «изъ общества» — и у себя дома, и за границей — составляютъ своего рода «масонство», съ барскими повадками, съ придворно-чиновничьимъ или придворно-военнымъ тономъ. Есть однако въ Римѣ три-четыре дома или совсѣмъ русскихъ, или полурусскихъ, гдѣ наша интеллигенція могла бы сходиться и знакомиться съ другими иностранцами и римскимъ обществомъ. Это, во-первыхъ, семейство того профессора, который женатъ на русской; у нихъ каждую недѣлю пріемъ передъ обѣдомъ, и русскій, не фыркающій на «итальяшекъ», могъ бы завязывать тамъ сношенія съ очень развитыми людьми разныхъ націй. Другой домъ — давно уже очень извѣстный въ Римѣ и какъ центръ космополиса съ болѣе серьезнымъ оттѣнкомъ, семейство нѣмецкаго археолога, женатаго на русской княжнѣ, музыкантшѣ, благотворительницѣ. Найдутся еще два-три русскихъ дома, гдѣ хозяйки интересуются искусствомъ и живутъ въ Римѣ каждый годъ, водятъ большое знакомство и съ итальянскимъ обществомъ.

Въ чисто свѣтской барской сферѣ русскіе живутъ, какъ вездѣ, гдѣ они проводятъ зимы, какъ въ Ниццѣ или Парижѣ. Тутъ все время поглощено визитами, вечерами, туалетами, и чтобы вести такую жизнь нѣть надобности переѣзжать непремѣнно на берега Тибра. И на Шпрее, и даже на рѣкѣ Казанкѣ есть полная возможность предаваться тому же свѣтскому спорту.

Но Римъ — c’est distingué! [84] Это даже «plus chic» [85], чѣмъ сезонъ въ Парижѣ. Тамъ уже слишкомъ много растакуэровъ, въ салонахъ смѣсь всякаго народа, нѣтъ двора, нѣтъ такого архаическаго оттѣнка въ мѣстной аристократіи, а главное, нѣтъ Ватикана. Дипломатія здѣсь двойная: при двухъ тронахъ и дворахъ; избранный Космополисъ сплоченнѣе. Пріѣзжимъ легче попадать черезъ своихъ посольскихъ въ самый лучшій кругъ.

При мнѣ разъ двѣ русскихъ дамы разсуждали на эту тему. Онѣ считали свѣтскій сезонъ въ Римѣ самымъ привлекательнымъ именно потому, что здѣсь кто «изъ общества», тотъ можетъ быть увѣренъ, что онъ вращается среди сливокъ свѣтскаго Рима.

Подкладка тутъ еще и такая:

Какая-нибудь русская молодая дамочка, богатенькая, но не знатнаго рода, жена офицера или помѣщика, въ Петербургѣ не будетъ имѣть доступъ туда, гдѣ бываютъ только тѣ, кому разрѣшенъ пріѣздъ «за кавалергардовъ», выражаясь на придворномъ жаргонѣ. А въ Римѣ, если она ставитъ на карточкѣ частицу «де» и черезъ посольскихъ войдетъ въ свѣтскій Космополисъ, да вдобавокъ можетъ давать обѣды и вечера, она нроникнетъ всюду, будетъ представлена я ко двору и даже — что потруднѣе — въ старые римскіе дома.

Ей и «лестно», какъ говорятъ бытовые москвичи.

И вотъ она таскаетъ своего мужа, отставного офицера съ маленькимъ чиномъ, но богатенькаго. Ему здѣсь «тоска смертная», а она все идетъ въ гору, итальянцы за ней ухаживаютъ, она заискиваетъ у старыхъ римскихъ матронъ, рядится, какъ кукла, танцуетъ, играетъ въ лаунъ-теннисъ, продѣлываетъ всѣ виды международнаго фешена, и въ полномъ блаженствѣ.

Для такихъ русскихъ Римъ — вѣчный городъ — только декорація, и когда онѣ восклицяютъ: «J’adore Rome!» знайте, что голова Юноны, Лаокоонъ, Страшный судъ Микель-Анджело и даже Аврора Гвидо Рени, совсѣмъ не входятъ въ это обожаніе. Онѣ также бы обожали и всякій другой городъ, даже Тамбовъ и Пензу, если бы только были тамъ налицо всѣ элементы наряднаго космополиса съ барскими претензіями.

Въ смѣшанныхъ бракахъ, гдѣ есть русскіе жены или мужья, обрусеніе идетъ плохо. Въ двухъ семействахъ, мнѣ извѣстныхъ, дѣти — въ одномъ совсѣмъ иностранцы, въ другомъ — дочь еще понимаетъ по-русски, а сынъ итальянецъ безъ всякаго русскаго оттѣнка.

Разсказываютъ, что въ семьѣ одного изъ членовъ здѣшняго причта, гдѣ и отецъ, и мать, разумѣется, и коренные русскіе, и обязательно православные, дѣтей итальянская школа передѣлала совсѣмъ на римскій ладъ и они объясняются на родномъ языкѣ съ итальянскимъ акцентомъ. Зато ихъ отецъ извѣстенъ въ русскихъ кружкахъ тѣмъ, что до сихъ поръ, когда приходитъ въ кафе и спрашиваетъ чаю:

— Abémè-mè? съ русскимъ «е», то гарсонъ, не понимая, отвѣчаетъ часто:

— No, signor.

До сихъ поръ нѣтъ во всемъ городѣ ни лавки съ русскими товарами, какъ въ Парижѣ, Пиццѣ, Дрезденѣ, ни конторы, ни читальни, даже хоть такой, какъ у поляковъ, въ Café Greco, гдѣ они держатъ свои газеты.

Какъ бы ни безсодержательна была римская жизнь тѣхъ русскихъ, кто бьется только изъ-за титулованныхъ знакомствъ и снуетъ по свѣтскимъ гостинымъ, всетаки и мужчины, и женщины хоть что-нибудь да вынесутъ изъ вѣчнаго города, кромѣ франтовства, болтовни и услажденія своего тщеславія. И имъ въ души западутъ хоть два-три настроенія, какія даетъ только Римъ, на всемъ свѣтѣ. И въ его Космополисѣ, даже самомъ суетномъ и праздномъ, они не дышать воздухомъ Парижа, съ продажностью его женщинъ, съ цинической чувственностью всякихъ модныхъ приманокъ, съ погоней за «petite bagatelle», игорными и другими притонами. Въ Римѣ кокотка не царитъ, и въ свѣтскомъ обществѣ нѣтъ такой смѣси подозрительныхъ маркизъ и графовъ, у которыхъ наши дамочка и наши виверы учатся высшей школѣ безпутства.

Прощаясь съ Римомъ, каждый изъ насъ, кто пожилъ и поработалъ на своемъ вѣку, пожелаетъ, чтобы въ русскомъ среднемъ кругу и между людьми съ высшимъ образованіемъ возрастало число тѣхъ, кого тянетъ въ вѣчный городъ, кто не выноситъ изъ классическихъ гимназій только отвращеніе къ античной жизни, къ вдохновенному творчеству грековъ и римлянъ. Прежде, у отцовъ и дѣдовъ, у самыхъ чуткихъ, было это стремленіе туда, на родину всемірныхъ воспоминаній и чудесъ искусства, въ страну, воспѣтую гётевской Миньоной. Дѣти считаются гораздо суше и равнодушнѣе. Но время и ходъ культуры возьмутъ свое. Кто теперь не ѣдетъ въ Италію прокатиться? И въ Римъ стали ѣздить гораздо больше, чѣмъ это было тридцать лѣтъ назадъ. Всякій, кто изъ этихъ случайныхъ посѣтителей Рима хоть немного подготовитъ себя къ нему, навѣрно унесетъ душевную отраду и расширитъ свой кругозоръ. Онъ не будетъ повторять слова Шатобріана, любившаго рисоваться своей міровой скорбью: «C’est une belle chose que Rome pour tout oublier, tout mépriser et pour mourir» [86], a напротивъ, найдетъ въ себѣ новыя силы жить и забвеніе того тяжелаго, что мѣшало ему идти впередъ.

Такъ и я, въ мои годы, послѣ сорока лѣтъ житейскихъ испытаній и мозговой работы, шлю вѣчному городу мой сердечный привѣтъ?