ВѢЧНЫЙ ГОРОДЪ

III Въ стѣнахъ Рима и внѣ ихъ

Новая тяга въ вѣчный городъ къ осени 1897 г. — Подготовка въ Петербургѣ и Б.-Баденѣ.—Въ ожиданіи „настроенія“. — Прославленныя панорамы Рима. — Нѣсколько изреченій. — Гарибальди на высотахъ Яникула. — Объѣздъ города внутри стѣнъ. — Ворота и урочища. — Ядро Рима. — Новые кварталы. — Римъ „итальянцевъ“. — „Fuori le mura“. — Аппіевы дороги. — Римская „Кампанья“. — Какъ на нее смотрѣли до ХІХ-го вѣка? — Castelli Romani. — Bussa Адріана. — Тиволи. — На Альбанскихъ высотахъ. — Озера. — Память о творцѣ „Мертвыхъ душъ“. —Фраскати. — Монастырь Гротта-Ферpâma. — Городскія виллы. — Сады Доріа Памфили. — Прощаніе съ весеннимъ Римомъ.

Когда, съ мая 1896 года, мною заново овладѣло желаніе непремѣнно пожить въ Римѣ еще разъ — послѣ поѣздокъ 1870 и 1874 годовъ — меня смущала, по временамъ, мысль, что тамъ ждетъ меня, быть можетъ, то чувство, которое приходится часто испытывать на склонѣ лѣтъ… Не окажется вдругъ того подъема, какой даетъ молодость, и «вѣчный городъ» будетъ, пожалуй, мертвенно глядѣть на тебя. Протянулась вся зима. Я началъ готовиться къ своей поѣздкѣ въ Петербургѣ; больше однако для дополнительной темы, связанной съ Римомъ: разспрашивалъ стариковъ-писателей и справлялся у всѣхъ, кто могъ мнѣ поразсказать о русскихъ, живавшихъ въ Римѣ за цѣлые полвѣка.

Но для личныхъ испытаній, для того какъ я самъ найду Римъ, я еще не настраивалъ себя. И только лѣтомъ 1897 года я обратился опять къ вѣчному городу памятью и воображеніемъ. Было бы обидно, если бы внутренній интересъ совсѣмъ замеръ. Этого однако не случилось.

У меня нашлась, въ старыхъ книгахъ, красная книжка — неизбѣжный и достопочтенный Бэдекеръ — тотъ самый экземпляръ, который я купилъ въ Ниццѣ, въ 1870 году, наканунѣ отъѣзда въ Италію. Онъ былъ изданъ въ 1869 году; стало быть, составленъ тридцать лѣтъ назадъ. Въ Баденъ-Баденѣ купилъ я послѣднее изданіе, 1896 года, и началъ ихъ свѣрять.

И съ каждымъ днемъ все сильнѣе Римъ — самъ по себѣ, какъ огромный собирательный памятникъ человѣческихъ судебъ — притягивалъ меня къ себѣ. То, что я видѣлъ въ 1870 году, было уже слишкомъ далеко; а въ 1874 году жизнь больного не позволяла ничему отдаваться такъ, какъ бы я хотѣлъ. Тутъ же я почувствовалъ, что попаду въ стѣны Рима съ обновленной душой…

Держа передъ собою, каждый день, маленькую схематическую карту еще стараго, папскаго Рима, раздѣленную на клѣточки, я съ особеннымъ удовольствіемъ сознавалъ, что многое, очень многое совсѣмъ вылетѣло изъ памяти, что побывалъ я въ тѣ разы далеко не вездѣ. И вся топографія Рима сдѣлалась, на особый ладъ, завлекательной. Хотѣлось посѣтить каждое урочище, въѣхать и выѣхать изъ каждыхъ воротъ городской стѣны, знать всякій старинный палаццо и всякую замѣчательную церковь…

Такого чувства у меня положительно не было, когда я впервые попалъ въ Римъ. Для этого надо пожить на свѣтѣ. Года, — я это испыталъ теперь — дѣлаютъ васъ гораздо чутче ко многому, въ жизни и творчествѣ. Молодой человѣкъ не можетъ такъ всецѣло воспринимать, потому что слишкомъ торопится жить и полонъ еще разныхъ личныхъ мотивовъ, мѣшающихъ уходить во что либо съ забвеніемъ своего «я».

Въ такомъ настроеніи и поѣхалъ я въ Италію. За цѣлый мѣсяцъ, проведенный сначала во Флоренціи, гдѣ я освѣжалъ свои былыя впечатлѣнія, это настроеніе оставалось нетронутымъ и даже наростало.

Ровно перваго октября, по русскому счету, въ яркій полдень, скорый поѣздъ, идущій отъ Флоренціи до Рима всего шесть часовъ, высадилъ меня подъ своды станціи на площади «Пятисотъ».

Такъ же, какъ и въ хмурое ноябрьское утро 1870 года, когда я впервые попалъ въ Римъ, высились передо мною развалины Термъ Діоклетіана. Но вся площадь и цѣлая часть города вокругъ станціи теперь неузнаваемы. На этихъ высотахъ Виминкла, Квиринала и Пинчіо и разросся новый Римъ.

Тутъ вы ждете, вѣроятно, отъ меня обязательныхъ воздыханій о папскомъ старомъ Римѣ? И ихъ не будетъ. То, что металось въ глаза новаго — огромные отели, многоэтажные дома, скверы, трамъ, прямыя, широкія улицы съ электрическими фонарями — нисколько не мѣшали мнѣ почувствовать себя все въ томъ же Римѣ. И этотъ нарядный кварталъ, со всѣмъ своимъ налетомъ европеизма, дѣлалъ еще дороже то, что древній и папскій Римъ хранили въ своихъ стѣнахъ, и что останется на вѣка и будетъ охраняемо тѣми самыми «итальянцами», которыхъ такъ походя бранятъ всѣ—и римляне, и иностранцы.

Еще въ Петербургѣ, въ началѣ 1897 года, я разспрашивалъ у старожила Рима П. М. Ковалевскаго, знающаго его съ 50-хъ годовъ, какой кварталъ считать теперь самымъ здоровымъ. Онъ назвалъ мнѣ: «Quartiere Ludovisi» и совѣтовалъ остановиться въ новомъ отелѣ Эденъ, который онъ называлъ «Paradis», напирая на то, что въ этой гостиницѣ коридоры и лѣстницы зимой отапливаются.

Гдѣ прежде шли пустыри и раскинуты были угодья виллы Людовизи, теперь цѣлая шахматная доска улицъ, и главная изъ нихъ «Ludovisi — Buon Compagni», широкая и уже совсѣмъ почти обстроенная, идетъ внизъ не очень крутымъ спускомъ къ высотамъ Монте-Пинчіо. Отъ прежняго парка фамиліи Людовизи остались только два сада. Стариннаго маленькаго Казино съ головой Юноны уме нѣтъ, а высится на спускѣ по Via Veneto новый палаццо фамиліи Піомбино, представляющей собой соединенные роды Людовизи и Буонъ-Компаньи.

Свѣтъ обливалъ рядъ новыхъ громадныхъ домовъ, по дорогѣ къ отелю Эденъ, стоящему на самомъ углу у подъема къ Porta-Pinсіапа, наискосокъ отъ извѣстной Villa-Malta, гдѣ бывалъ еще Гёте и гдѣ теперь возвышаются палаты русскихъ баръ, графовъ Б-скихъ.

Меня потянуло, сейчасъ же послѣ завтрака, на улицу, точно я боялся, что вотъ что-нибудь помѣшаетъ мнѣ въ первый же день налюбоваться Римомъ. Тянуло туда — на высоты Палатина, а главное на террасу церкви S. Pietro in Montorіо, — пройти черезъ то, что охватило героя романа «Римъ». За это надо поблагодарить Золя: онъ сумѣлъ — вѣроятно, и не во мнѣ одномъ — воскресить жажду впечатлѣній, черезъ которыя и онъ самъ проходилъ въ первые часы, проведенные въ Римѣ.

Но я сначала очутился у Форума, — что-то такое пересилило… Времени было еще довольно до захода солнца. Показались справа изъ той улицы, по которой везъ меня извозчикъ, желтые мраморы у подножія Капитолія — три колонны храма Веспасіана, грузная арка Септимія Севёра, и вотъ мы на проѣздѣ между двумя впадинами Форума.

Нѣтъ, въ 1870 году я не испытывалъ ничего подобнаго! А позднѣе, двадцать четыре года назадъ, не могъ изъ-за нездоровья искать по Риму душевнаго подъема…

Форумъ остался въ моей памяти довольно отчетливо, но безъ красокъ, не живой, а окаменѣлый, и главное — совсѣмъ сѣрый, безъ колорита я свѣтотѣни. Онъ не показался мнѣ теперь такимъ узкимъ и тѣснымъ, какъ когда-то, вѣроятно, оттого, что я уже не предъявлялъ ему никакихъ ненужныхъ запросовъ.

Мой извозчикъ повернулъ на ту сторону, вдоль Via delle Grazie.

Я поспѣшилъ на высоты Яникула.

«Лучшая ли это панорама Рима», спросятъ меня? Она прославлена и моимъ знаменитымъ собратомъ. Не знаю. Есть нѣсколько пунктовъ, съ которыхъ кругозоръ шире. Кто хочетъ лазать на куполъ св. Петра или на мавзолей Адріана — Castel S. Angelo, тотъ, конечно, будетъ имѣть передъ собою всю равнину Римской Кампаньи, съ семью холмами. И съ другой прославленной террасы, на возвышеніи, гдѣ только часть города лежитъ подъ вами, прекрасный видъ, — это съ площадки Монте — Пинчіо. И еще съ другой вышки, менѣе извѣстной, передъ Palazzo Caffarelli, гдѣ помѣщается нѣмецкое посольство. Или изъ сада Мальтійской виллы надъ Тибромъ… Мало ли откуда!

Но дѣло не въ этомъ, а въ вашемъ собственномъ настроеніи, въ вашемъ желаніи смотрѣть и воспринимать въ себя то обаяніе, какое даетъ масса зданій, составляющихъ ядро города, — когда вы себя подготовили къ такимъ зрѣлищамъ, когда вы можете называть мысленно многіе изъ этихъ памятниковъ, куполовъ, колоколенъ, фасадовъ, садовъ, мостовъ, подъемовъ и спусковъ.

Не безусловная красота вида съ любой изъ этихъ вышекъ дѣйствуетъ на васъ, а то, что это — Римъ, вѣковѣчный пріемникъ самой могучей и продолжительной человѣческой культуры, на материкѣ Европы. Вы не можете отрѣшиться отъ того, что въ васъ самихъ уже созданъ этотъ Римъ: какую игру идей и образовъ, какое сочетаніе душевныхъ элементовъ!… Вотъ главный источникъ впечатлѣній…

И я радовался тому, что заново воспринималъ Римъ, что маѣ особенно отрадно было, стоя тутъ на террасѣ S.-Pietro in Monte-rio, искать глазами тотъ или иной пунктъ, узнавать церкви, соображать, что вонъ тотъ фасадъ принадлежитъ такому-то строенію, а та глыба, темнѣющая вдали— такія-то развалины античнаго Рима.

Повѣрьте, это всегда будетъ нѣчто самое привлекательное и возвышающее вашъ духъ… Именно — возвышающее, а не гнетущее. По крайней мѣрѣ, я испытывалъ это все время, до послѣднихъ дней моего житья въ Римѣ, т.-е. почти полгода.

Писатели съ громкимъ именемъ, съ талантомъ и стилемъ любили вдаваться въ элегическую фразеологію. Припомните хоть два изреченія двухъ французовъ, такъ несходныхъ между собою — Шатобріана и Бэля Стендаля. Одинъ былъ вѣрующій романтикъ, другой скептикъ и эпикуреецъ.

Вотъ знаменитыя слова Шатобріана:

«Rome! C’est le plus grand appui aux lassitudes de Pâme» [34].

Это, быть можетъ, и вѣрно, но Римъ даетъ поддержку не однимъ только «утомленіямъ» души. Онъ замолаживаетъ васъ, позволяетъ переживать душой точно цѣлый милліонъ существованій, а это не одно и то же.

Восклицаніе. Бэля фразисто, хотя и звучитъ красиво: «Tout est décadence ici, tout est souvenir, tout est mort» [35].

Это, пожалуй, и такъ въ извѣстномъ смыслѣ; но что же изъ того? И распаденіе, и память прошлаго, и повсюдная смерть облечены въ такой покровъ, въ который вы сами облекаетесь, — не какъ въ саванъ, а какъ въ освѣжающую пелену…

Гораздо глубже, правдивѣе и проще чувствовалъ Гёте, когда написалъ, подъ 26 декабря 1786 г., слѣдующія слова:

«Rom ist eine Welt, und inan braucht Jahre, um sich nur erst drinnen Gewahr zu werden» [36].

Отовсюду, съ каждаго возвышеннаго пункта, Римъ, и въ яркое солнце, и подъ смягченнымъ свѣтомъ, плѣняетъ васъ своимъ окрашиваніемъ. Онъ какъ бы розовый, розовѣе Флоренціи. А Парижъ сравнительно съ нимъ — совсѣмъ сѣрый, почти грифельный.

Эта окраска всего, что камень — а Римъ весь каменный — особенно оттѣняетъ и синеву неба. На ней и дымчатый флёръ воздушной дали получаетъ розоватый оттѣнокъ.

Ко мнѣ начали приставать продавцы альбомовъ и дешевыхъ мозаикъ, коверкая англійскія и нѣмецкія слова; а я все стоялъ, глядя справа клѣву, на разставленную панораму скученныхъ внизу зданій. Тибра не видать и обѣ прирѣчныя части города сливаются въ одну, уходя въ ширь и въ даль, покрываютъ стародавніе холмы на пространствѣ въ двѣ трети всего жилого Рима. А тамъ, правѣе, въ голубоватой дымкѣ, шли низины римской Кампаньи, до полоски моря. Лѣвѣе выдѣлялись по небу нѣжныя очертанія Альбанскихъ горъ…

Мнѣ сдавалось, что я тутъ въ первый разъ въ жизни. И это болѣе чѣмъ вѣроятно. Зимой 1870 года я врядъ ли попадалъ сюда. У меня не осталось въ памяти ни крутого подъема къ церкви S. Pietro in Montorio, ни ея фасада. А въ тѣ мѣсяцы 1876 года, когда я страдалъ маляріей, я только по пріѣздѣ бывалъ по ту сторону рѣки, въ Ватиканѣ, да разъ доѣзжалъ до виллы «Фариезина». Трастевере пугало меня…

Теперь при «итальянцахъ» всѣ эти высоты превратились въ прекрасную прогулку. Вы ѣдете, или идете, дальше, вь сторону Петра, и справа и слѣва передъ вами открывается кругозоръ. Тамъ ряды фасадовъ, куполовъ, башенъ и колоколенъ; здѣсь, влѣво, лощина и, дальше, невысокіе холмы, а поближе — сады Ватикана. По обрыву, который смотритъ на зарѣчный городъ, не доѣзжая виллы Ланте, передъ вами въ воздухѣ вздымается легкая, очень высоко поставленная конная статуя.

Это — Гарибальди! Ее отовсюду видно, нуда бы вы ни поѣхали, со всѣхъ холмовъ вѣчнаго города, и съ низинъ, и съ подъемовъ, и за стѣнами по направленію нъ горамъ, изъ Фраскати, Альбано, отовсюду. Народный герой сидитъ на нонѣ въ свободной позѣ, съ накинутымъ на плечи пледомъ, въ своей легендарной шапочкѣ, и смотритъ влѣво, на куполъ Петра. Въ этой посадкѣ, въ этомъ взглядѣ — глубокій символъ.

Подойдите къ подножію памятника и посмотрите оттуда на Римъ. Вы поймете тогда не головой только, а всей душой вашей, могутъ ли тѣ, кто въ сентябрѣ 1870 года бралъ Римъ, отдать его обратно папѣ? Этотъ памятникъ — самый смѣлый вызовъ, брошенный Ватикану. И до тѣхъ поръ, пока онъ стоитъ тутъ, на прогулкѣ Яникула, около виллы Ланте, освободительный духъ лучшихъ сыновъ вѣка не уступитъ средневѣковому абсолютизму, чѣмъ бы онъ ни прикрывался.

Спускался я въ сторону Петра и долго еще не могъ оторваться отъ стройной статуи съ небольшой головой, въ шапочкѣ — бойца за свободу, который воззрился въ куполъ и въ тотъ каменный ящикъ, что примостился къ Петру, гдѣ живетъ римскій первосвященникъ.

Трастёвере потянулось мимо меня вплоть до площади Петра. Она открылась предо мною какъ нѣчто давно знакомое. Въ такой прочности впечатлѣній есть тоже нѣчто отрадное. Глядишь на фонтаны, на порталъ собора, на коллонаду Бернини, на подъѣздъ, куда хаживалъ въ музей и залы Ватикана, и мысленно говоришь: «до скораго свиданія».

Въ глубинѣ площади, вдоль дома, смотрящаго прямо на Петра, уже не прежнія лавчонки и остеріи, а ресторанъ съ навѣсомъ надъ тротуаромъ и рядомъ столовъ, по-парижски. Ближе желтѣютъ вагоны конки, освѣжающія брызги фонтановъ долетаютъ до васъ.

По набережной замокъ св. Ангела высится передъ вами съ той же вѣковой несокрушимостью императорскаго мавзолея. И смотритъ онъ на новые мосты, на свѣжую обшивку рѣки, на все, что сдѣлано въ послѣднюю четверть вѣка. Дальше въ Prati-Castello поднялись ряды каменныхъ ящиковъ. Тутъ готовился къ жизни цѣлый городъ, и когда строительная горячка оборвалась и наступилъ крахъ, этотъ новоявленный городъ застылъ, недостроенный, съ домами безъ крышъ, съ голыми стѣнами, выведенными насколько хватало денегъ, съ населеніемъ пришлаго, трудового люда, оставшагося совсѣмъ безъ заработка.

Но все-таки это кадры будущихъ прекрасныхъ кварталовъ. До итальянцевъ Prati Castello тянулись безлюдные и безполезные, покрытые кое-какими огородами и виноградниками. Теперь они уже не превратятся больше въ пустыню. Даже «Новая Церковь» во имя угодника папы, св. Іоакима, достраивается тутъ же, въ этой части города. А когда громадное зданіе министерства юстиціи будетъ докончено, вся набережная туда, дальше, до новаго моста Маргариты, оживится. Да и теперь Тибръ вставленъ въ другія рамки. Нѣтъ уже и въ поминѣ прежней, быть можетъ, живописной грязи и запущенности.

Черезъ мостъ Маргариты вы попадете на Piazza del Popolo. На ней все по-старому и передъ вами выступаютъ подъемы Monte Ріпсіо съ тѣми же скульптурными орнаментами, а направо — два купола одноформенныхъ церквей, открывающихъ въѣздъ на Корсо.

Это былъ мой первый конецъ по Риму. Такихъ сдѣлалъ я сотни, въ теченіе цѣлаго почти полугодія, во всѣхъ направленіяхъ, внутри стѣнъ. Весь октябрь я жилъ на воздухѣ цѣлыми днями. Надо было воспользоваться чудесной, чисто-лѣтней погодой. И вотъ мой совѣтъ каждому, кто соберется провести «сезонъ» въ Римѣ до ранней весны: не откладывать до февраля или марта поѣздокъ за городъ, а дѣлать ихъ осенью, въ октябрѣ или началѣ ноября. Можетъ случиться, что въ февралѣ пойдутъ дожди и трудно будетъ выбрать ясный день съ прочной погодой для выѣзда въ пригородныя мѣста: Фраскати, Альбано, Тиволи, Остіу, Порто д’Анціо, или подальше, въ Витербо и Субіако.

Первыя три — четыре недѣли я распредѣлялъ свой день такъ: утромъ посѣщеніе памятниковъ и музеевъ, послѣ завтрака — концы по городу, а когда ѣздилъ «fuori le mura», то дѣлалъ это съ утра; послѣ обѣда — вечернія прогулки по нѣкоторымъ пунктамъ Рима, зрѣлища, кафе. Знакомства я нарочно откладывалъ до ноября и въ первыя недѣли дѣлалъ исключенія только для нѣкоторыхъ русскихъ художниковъ.

Римъ, въ своей совокупности, привлекалъ меня съ неослабѣвающимъ интересомъ. Хотѣлось исходить и изъѣздить его, чтобы получить полное чувство цѣлаго, прежде чѣмъ останавливаться надъ отдѣльными произведеніями искусства, надъ творческими памятниками древности, средневѣковья и Ренессанса.

Спросите бывалаго туриста, хорошо знающаго Парижъ: что для него въ этой «столицѣ міра» остается самымъ привлекательнымъ? Онъ навѣрно отвѣтитъ: «оживленіе на бульварахъ» и въ Елисейскихъ поляхъ. Покойный М. Е. Салтыковъ, когда я живалъ съ нимъ въ одно время въ Парижѣ, въ маѣ или сентябрѣ, вообще тяготился тамошней жизнью и обыкновенно ворчалъ на все, но когда, въ теплый вечеръ, попадетъ онъ, бывало, на бульваръ, особенно въ болѣе поздніе часы послѣ театровъ, лицо его сейчасъ же прояснится, и онъ непремѣнно скажетъ:

— Вотъ ато славно! Изъ-за этого только и стоитъ ѣздить въ Парижъ.

Въ Римѣ нѣтъ ничего похожаго на красивое оживленіе ночного-Парижа или въ тѣ часы, когда изъ Булонскаго лѣса катятся къ Тріумфальной аркѣ тысячи экипажей, а пестрая, веселая толпа плыветъ по обѣимъ сторонамъ аллеи. Но и въ «вѣчномъ городѣ» самое прочное и поднимающее духъ впечатлѣніе доставляютъ вамъ прогулки и поѣздки во всѣ концы, различные пункты, откуда от врываются панорамы его урочищъ съ древними развалинами и совсѣмъ тѣмъ, что христіанскій Римъ создалъ въ камнѣ. Это ни съ чѣмъ не сравнимо и никогда не можетъ пріѣсться, если только вы хоть сколько-нибудь готовили свое воображеніе и внутреннее чувство къ такимъ настроеніямъ. Прежде, въ оба моихъ первыхъ пріѣзда, я былъ равнодушнѣе потому именно, что не достаточно готовилъ себя къ Риму. Лѣтомъ 1897 года, вплоть до октября, въ Германіи и во Флоренціи всѣ мои досуги шли на чтеніе, не только на чтеніе монографій описательнаго характера съ археологической подкладкой (и ими пренебрегать не слѣдуетъ), а также на освѣженіе въ своей памяти того, что даетъ лучшее средство: проникать въ духъ древней жизни, чѣмъ Римъ наполнялъ свое всемірное существованіе какъ разъ въ ту эпоху (отъ конца республики до упадка имперіи), отъ которой сохранилось всего больше письменныхъ памятниковъ всякаго рода. Я перечитывалъ или заново читалъ Цицерона, Сенеку, Тацита, Светонія, сатириковъ Плавта, Теренція, Виргилія, пѣвца загородныхъ тихихъ радостей, доставляемыхъ жизнью въ поляхъ Лаціума.

Когда голова полна образами, чувствами, событіями, подвигами, Пороками и вкусами тѣхъ людей, которые все это создавали, каждый пунктъ Рима получаетъ для васъ особое обаяніе. Безъ такого психическаго грунта уйдетъ половина душевнаго удовлетворенія. Останется только внѣшній интересъ, красивость или внушительность размѣровъ, и все это въ зависимости отъ личнаго вкуса и минутнаго расположенія.

Стѣны Рима, сохранившіяся по всей окружности и теперешняго города, со своими воротами, если ихъ не одинъ разъ объѣздить, помогаютъ вамъ закруглять ваше знаніе о Римѣ. Начните съ сѣвера, съ Porta del Popolo, и всѣ урочища Рима откроются со своими характерными особенностями, холмами и лощинами, спусками и подъемами, съ античной древностью и христіанской культурой, стародавнимъ бытомъ и новѣйшими формами городского комфорта. За Porta Ріпсіапа разстилается, идя книзу, вилла Боргезе, куда публика стремится слишкомъ мало, забывая, что зто Прекраснѣйшая, единственная въ своемъ родѣ, римская прогулка. По сю сторону стѣны, отъ Porta Satara и Porta Ріа (сдѣлавшаяся легендарной для всякаго итальянскаго патріота послѣ 1870 года) расположились новые кварталы на прежнихъ пустыряхъ. Тутъ и campo Militare, и вся мѣстность, окружающая первый Діоклетіанъ. Оттуда идутъ внизъ новыя артеріи города — via Cavour и via Nazionale, а ближе къ стѣнамъ, по направленію къ Porta В. Lorenzo и Porta Maggiore, цѣлая шахматная доска новыхъ широкихъ, прекрасно обстроенныхъ улицъ, на прежнихъ пустопорожнихъ мѣстахъ. Между Porta Maggiore и S. Giovanni залегло урочище въ видѣ поляны, съ открытымъ видомъ на даль Кампаньи и горъ. И обѣ древнія церкви: Santa Croce in Gerusalemme и Латеранскій соборъ замыкаютъ собой ато пространство. Вы ѣдете дальше по малолюднымъ и малозастроеннымъ отлогостямъ Целія до Porta S. Sebastiano, откуда за стѣной идетъ античная дорога via Appia vecchia. И опять пустыри, виноградники, подъемы и спуски въ окрестностяхъ термъ Каракаллы и дальше по волнистымъ склонамъ Авентина съ его вышками, мимо кургана Тестаччіо, по ту сторону Porta S. Paoulo, куда теперь идетъ электрическій трамъ, также какъ и къ Латеранскому собору.

Вотъ мы и уперлись въ Тибръ, а на другомъ берегу и, гораздо выше, выступитъ опять стѣна съ Porta Portese, и мѣстность будетъ круто подниматься на высоты Яникула. За Porta S. Pancrazio зеленѣетъ вилла Доріа Памфили. А по сю сторону стѣны, на высотахъ, — та прогулка, гдѣ я былъ въ первый день, а внизу Трастевере, вдоль рѣки, загибающей круто вправо. Стѣна съ двумя воротами дѣлаетъ острый уголъ позади Петра и огибаетъ владѣнія «св. отца», гдѣ значится опять двое воротъ — вплоть до замка св. Ангела. А дальше уже нѣтъ стѣны и начинаются кварталы новаго зарѣчнаго города до моста Маргариты.

Какъ видите, ядро Рима и при «итальянцахъ» осталось то же самое. Измѣнилось только направленіе нѣкоторыхъ артерій городской жизни. Сдѣлали это, главнымъ образомъ, двѣ улицы: via Cavour и via Nazionale. Новые кварталы и въ зарѣчной части, и по лѣвому берегу Тибра, и вокругъ главнаго вокзала покрыли пустопорожнія мѣста, но ничего не замаскировали и никакихъ цѣнныхъ остатковъ старины не обидѣли.

Возгласы туристовъ и римлянъ, вздыхающихъ по старымъ порядкамъ — будто Римъ потерялъ для любителей и знатоковъ половину своей прежней чарующей физіономія — до крайности преувеличены. Если вамъ не нравятся новые кварталы, не ходите въ нихъ. Вы и теперь можете прожить не то что два-три мѣсяца, а всю вашу жизнь, не выѣзжая изъ того Рима, гдѣ все по-старому, т.-е. то, что было своеобразнаго и живописнаго до 1870 года. Надо, прежде всего, спрашивать: что было когда-то на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ теперь огромные дома и цѣлыя улицы, застроенныя по новому плану? Это были пустыри, огороды, иногда виноградники и сады. Если не считать угодій прежней виллы Людовизи, врядъ ли найдется другое урочище, которое потеряло свою живописность отъ новыхъ построекъ. Но какое же количество квадратныхъ десятинъ найдете вы и теперь въ нѣкоторыхъ частяхъ Рима совершенно незастроенными? Все пространство ниже Целія, весь Авентинъ съ своими пологостями лощинъ и подъемовъ, мѣстность около Тестаччіо, широкая полоса вдоль стѣнъ отъ Авентина мимо воротъ Санъ-Себастіано до Санъ-Джіованни и дальше — все ато еще «урочища» въ полномъ смыслѣ, т.-е. земли подъ огородами, садами, виноградниками, или залежи и пустыри.

Центръ города до сихъ поръ въ старомъ Римѣ, между Тибромъ, Монте Пинчіо, Квириналомъ, Виминаломъ, Эсквилиномъ и Палатиномъ и сохранилъ почти нетронутой свою физіономію. Тутъ всѣ старыя улицы, площади, перекрестки, церкви, по которымъ вы будете оріентироваться, — стоятъ недвижно или идутъ все въ тѣхъ же направленіяхъ. И теперь Корсо — все та же соединительная линія между Piazza del Popolo и Piazza di Vennezia; и самая оживленная, узкая улица via del Trifone, и вся старая, населенная и набитая церквами и дряхлыми зданіями часть вокругъ Пантеона, и тѣ мелкія артеріи, что тянутся отъ Корсо къ рѣкѣ и мостамъ въ одну сторону, и къ Piazza di Spagna — въ другую. Какъ было тридцать лѣтъ назадъ, такъ и сегодня Piazza di Spagna — центръ жизни туристовъ, съ своей пестрой колоритностью, лѣстницей, фонтаномъ, башнями, церквями — Sanfa Trinità dé Monfi и тяжелымъ бурокраснымъ корпусомъ Пропаганды.

Говорить ли о тѣхъ прославленныхъ пунктахъ Рима, куда каждый иностранецъ идетъ или ѣдетъ на поклоненіе? Капитолій, Палатинъ, Колизей, Форумъ, Термы Діоклетіана и Каракаллы, храмы Весты и Минервы, Форумъ Траяна, театръ Марцелла, арка Октавіи и т. д., и т. д., — всѣ эти мѣста не пострадали нимало. Напротивъ, позднѣйшія работы по раскопкамъ и реставраціямъ даютъ теперь гораздо большую возможность знакомиться съ тѣмъ, чѣмъ могли быть тѣ или иные развалины и обломки.

Если слушать всѣхъ недовольныхъ, то надо, пожалуй, раздѣлять сѣтованія тѣхъ, кто вздыхаетъ о томъ времени, когда Форумъ представлялъ изъ себя «Campo vacciono»— былъ засыпанъ до краевъ и на немъ росли деревья и зеленѣлъ дернъ. Но теперешній видъ придали Форуму археологи еще и до итальянцевъ, и я его нашелъ такимъ же, всего два мѣсяца спустя послѣ взятія Рима въ сентябрѣ 1870 года.

Мало того, что въ теперешнемъ Римѣ есть огромныя полосы земли совсѣмъ незастроенныя, но и тѣ характерные пункты, гдѣ городскіе виды окружены почти деревенскимъ просторомъ, все еще налицо. Когда вы пойдете или поѣдете въ тотъ кварталъ, гдѣ было прежде еврейское гетто (и до сихъ поръ еще полный евреевъ), то около Piazza Montanara съ народнымъ рынкомъ, куда собирается и масса сельскаго люда по извѣстнымъ днямъ, отъ руинъ арки Октавіи сейчасъ же откроется передъ вами пустырь вплоть до Тибра. А вдаль на противоположномъ, нагорномъ берегу высятся кипарисы и пиніи монастыря и Мальтійской виллы. Тутъ же сохранился старый кварталъ на островкѣ, образуемомъ рѣкою, а дальше въ Затиборьѣ идутъ народныя улицы Імпдага и Lungaria вплоть до Borgo S. Spirito съ внутренними воротами.

И въ такъ называемой Citta Веопіпа, — вы по старому, о Ватиканѣ и говорить смѣшно! Если тамъ завелось что-нибудь новое внутри строеній, въ саду, по части свѣтскихъ построекъ, то все это сдѣлано по повелѣнію «державнаго узника»; а итальянцы, пробравшіеся когда-то въ брешь около Porta Ріа, въ этомъ нимало не виноваты.

Словомъ, любителю Рима можно на полномъ раздольѣ вбирать въ себя все неизмѣнно крупное, внушительное, красивое, своеобразное, что представляется ему во всѣхъ концахъ Рима, въ центрѣ и на окраинахъ.

Не только въ первыя недѣли, по и позднѣе, даже когда вы уже хорошо узнали Римъ и станете прощаться съ нимъ, пріятнѣе и цѣннѣе всего: пользоваться общимъ видомъ, схватывать очертанія и колоритъ, освѣщеніе и свѣтотѣни, перспективу и цѣлыя картины, гдѣ бы это ни было, въ стѣнахъ Рима или внѣ ихъ, на Капитоліи, или передъ Колизеемъ, на Яникулѣ, или на какой-нибудь площадкѣ передъ остатками древняго храма, среди домишекъ и бытовыхъ сценъ народной бѣдноты.

Ловить минуту, пользоваться настроеніемъ, смотря по тому, что его вызываетъ въ томъ или иномъ пунктѣ, это лучше, чѣмъ добиваться непремѣнно извѣстнаго впечатлѣнія заранѣе; подыскивать аффекты, ожидать ихъ, какъ дѣлаютъ туристы, заказывая себѣ лунныя дочи въ Колизеѣ или при освѣщеніи бенгальскимъ огнемъ по двѣ лиры за входъ.

Надо много ходить и ѣздить по Риму, не пренебрегая пикакиии его углами и сохранять въ себѣ способность отзываться на тысячу неожиданныхъ оттѣнковъ, которые дадутся не сразу и зависятъ отъ вашего внутренняго чувства.

Можно и въ новомъ Римѣ находить много красиваго, стоющаго болѣе сочувственнаго вниманія. И при дневномъ свѣтѣ, и ночью съ электричествомъ, которымъ освѣщены разныя улицы, площади и проѣзды, есть пункты, созданные уже «итальянцами», какихъ прежде не было. Они каждаго непредубѣжденнаго иностранца заставятъ полюбоваться. На томъ, напримѣръ, мѣстѣ, гдѣ Via Nationale сливается съ улицей идущей отъ Квиринала и гдѣ высится стѣна виллы Альдебрандина, все наполовину новое. И этотъ перекрестокъ даже и по новымъ постройкамъ красивъ, — красивъ не банально, а въ стилѣ. Точно также и скверъ позади Квиринала, съ монументальной лѣстницей внизъ къ Via Nationale и зданіемъ художественной выставки. Или та улица, что круто спускается къ церкви S. Nicolo Tolentino. Ночью, залитая электрическимъ свѣтомъ съ своими грандіозными новыми домами, она особенно красива; или площадка предъ Грандъ Отелемъ, или обширная площадь Виктора Эммануила и еще много пунктовъ, гдѣ и у новаго Рима больше архитектурнаго пошиба, чѣмъ у Парижа, Лондона и даже Вѣны. Итальянцы до сихъ поръ умѣютъ и обыкновеннымъ доходнымъ домамъ придавать стиль, напоминающій старинный палаццо, а не выводить вдоль улицъ стѣны ящиковъ, съ казарменными фасадами, или кирпичныхъ сараевъ, продырявленныхъ тремя рядами оконъ, какъ въ Лондонѣ. Да и самыя старыя улицы и площади, Корсо, Тритоне, площадь у Пантеона Piatta del Popolo, Piatta di Vennetia ночью чрезвычайно выигрываютъ отъ электрическаго свѣта.

Площадь Барберини съ фонтаномъ Тритона выступаетъ въ этомъ свѣтѣ особенно живописно, да и днемъ она нисколько не попорчена тѣмъ, что въ глубинѣ ея около террасы стараго палаццо (на которой когда-то любилъ сидѣть Гоголь), выросъ новый домъ въ старинномъ стилѣ, гдѣ помѣщается отель Бристоль; прежде тутъ стояли лачуги и подъемъ на террасу шелъ мимо всякой дряни. А налѣво бульваръ, носящій имя Via Veneto, мимо монастыря капуцинъ, сохраняетъ тѣ же очертанія; но онъ заново отдѣланъ, и на подъемѣ вправо красуется совсѣмъ новое палаццо Піомбино на перекресткѣ, откуда вы попадаете на улицу Людовизи.

И въ другомъ направленіи старинная улица Sistina, идущая отъ площадки передъ церковью S. Trinita dé Monti, съ ея продолженіемъ (которая прежде, когда тамъ жилъ Гоголь, называлась via Felice) приводитъ къ улицѣ «Четырехъ Фонтановъ», къ Эсквилину и подножію холма, гдѣ стоитъ S. Maria Maggiore. Тутъ опять старый Римъ перемѣшанъ съ новымъ и вовсе не въ ущербъ тому, что было прежде. По другую сторону S. Maria Maggiore площадь обставлена прекрасными домами, а дальше новая же улица Карла Альберта ведетъ къ площади Виктора Эммануила, а потомъ бъ тому урочищу, гдѣ стоятъ Санта Крочіа и Латеранскій соборъ.

Недовольные обновленіемъ Рима находятъ, что и за стѣнами— «fuori le mura» многія мѣстности испорчены ненужнымъ строительствомъ, которое не такъ давно кончилось всеобщимъ крахомъ и оставило по себѣ слѣды въ видѣ огромныхъ запущенныхъ домовъ съ нищенскимъ населеніемъ.

Дѣйствительно, за воротами Санъ Лоренцо и Санъ Себастіана вы найдете такіе кварталы; но все, что за стѣнами было истинно римскаго, еще стоитъ на своихъ мѣстахъ: и церкви, и виллы, и мосты, и акведуки, и могильные памятники. Да и въ чертѣ города такія виллы, какъ Маттеи или вилла Мальтійскихъ рыцарей, сохраняются неприкосновенно. Въ нихъ до сихъ поръ вы находите все по-старому: аллеи, лужайки, скульптурныя украшенія, лавры и пиніи, пальмы и вѣчно зеленые дубы съ тѣмъ стилемъ садовой архитектуры, какой отличаетъ итальянскіе вкусы XVI и XVII вѣковъ.

«Fuori le Mura» и такой прелестный памятникъ, какъ вилла Альбани за Porta 8alara поддерживается фамиліей Торлони. Прежде, даже и въ первые года по взятіи Рима итальянцами входъ туда былъ свободенъ по извѣстнымъ днямъ. Я и посѣщалъ ее тогда, т.-е. въ 1870 и 1874 годахъ. Теперь въ нее очень трудно проникнуть. По нельзя же винить нынѣшнее правительство въ томъ, что неримскіе нобили стали менѣе гостепріимны. И вилла Альбани, какъ и музеи Піомбино (бывшіе Людовизи) и Торлонья почти что недоступны публикѣ. Теперь вы по дорогѣ отъ Porta Satara можете только въ ворота оглядѣть кусокъ виллы Альбани. Я бывалъ тамъ нѣсколько разъ въ оба первые мои пріѣзда. Ни на какой виллѣ вы не найдете такого изящнаго культа античной красоты, какъ въ» томъ загородномъ пріютѣ знаменитаго кардинала, любителя древности, и его ученаго библіотекаря и хранителя Винкельмана, жившаго у него секретаремъ.

За стѣнами — не во всѣ стороны открывается просторъ. Изъ такихъ воротъ, какъ Porta del Popolo, или Salara, или Ріа, вы ѣдете по предмѣстью, заставленному домами. Прежде они были помельче и погрязнѣе, теперь выше и почище; но дорога одинаково лишена всякой красоты. Когда же вы, миновавъ Porta del Popolo и заѣхавъ на милую по своему стилю виллу папы Юлія, пойдете или поѣдете дальше къ Ponte Molle, откуда передъ вами откроется классическій римскій видъ, напоминающій пейзажъ Клода Лоррена, умѣвшаго схватывать колоритъ и настроенія этихъ мѣстностей.

Надъ Ponte Molle — черезъ него, до введенія желѣзныхъ дорогъ, въѣзжали въ Римъ всѣ знатные иностранцы, писавшіе о вѣчномъ городѣ — полотно шоссе идетъ въ гору. Налѣво высится извѣстный трактирчикъ, до сихъ поръ любимый художниками. Оттуда виденъ куполъ Петра; слѣва — высоты Монте Пинчіо, правѣе Монте Маріо съ бастіономъ и вилла Мадана, памятникъ конца XV вѣка, очень стильный въ своей запущенности.

Пейзажъ не заключаетъ въ себѣ, повидимому, никакихъ особенныхъ красотъ. Но почему же онъ дѣйствуетъ на вашу душу? Потому что онъ полонъ для васъ образовъ, будитъ думы о великомъ прошломъ и въ своей простотѣ и даже бѣдности дышитъ чѣмъ-то величаво-задумчивымъ. Небо и воздухъ набрасываютъ особый колеръ на ближніе холмы и дальнія горы. Одинокая пинія, кипарисы на подъемѣ, здѣсь и тамъ, извилины Тибра, обросшій мхомъ деревенскій домъ, часть стѣны, а противъ васъ — розоватое каменное море, Римъ и бѣлѣющая въ синемъ небѣ чашка Петра.

Только около вѣчнаго города находите вы это сліяніе некрикливыхъ эффектовъ, быть можетъ, единственное сочетаніе линій и красокъ природы съ человѣческимъ творчествомъ на фонѣ уходящихъ въ глубь вѣковъ.

Вѣдь и по другую сторону Рима, когда вы черезъ Porta S. Giovanni или S. Sebastiano попадаете на античную, новую или старую Аппіеву дорогу, пейзажъ не богатый самъ по себѣ…

Вообразите, что вы ѣдете по шоссе вдоль однообразной, слегка волнистой мѣстности, гдѣ тянутся пустыри и пожелтѣлыя пастбища. Не правда ли, вы бы ничего не испытывали, кромѣ однообразія и скуки? Что же придаетъ этому пути и всему окрестному «agro romano» его обаяніе? Остатки древности, скажете вы, этотъ рядъ могилъ, саркофаговъ, могилъ, обломковъ… Безъ сомнѣнія, но не одно это. Двѣ-три подробности, безъ которыхъ обаяніе панорамы исчезло бы сейчасъ же: античный віадукъ, идущій издалека, съ его полуразрушенными арками, и слѣва синева горъ. Все вмѣстѣ вызываетъ въ васъ самихъ творческое настроеніе…

«Fuori le Mura!…» въ этомъ звукѣ лежитъ что-то подмыва — тельное и бодрящее, а вѣдь оно значитъ: туда, гдѣ разстилаются пустыри и болота, въ царство маляріи, въ мѣста, уподобляемыя на библейскомъ языкѣ: «мерзости запустѣнія».

Стояло радостное октябрьское утро. Такія въ окрестностяхъ Москвы бываютъ въ маѣ или въ самомъ началѣ сентября. Я условился съ извозчикомъ нашего перекрестка, бойкимъ, полнымъ человѣчкомъ, по имени Карло, кореннымъ римляниномъ, но, съ особымъ выраженіемъ, добавлялъ онъ: «испанской крови». Его лошадка, бѣлая съ темными крапинами (чубарая, какъ у насъ называютъ), старая и очень добрая, покатила внизъ съ Монте Пинчіо черезъ весь городъ къ Порта С.-Себастіано.

Мы сторговались на цѣлый день: продѣлать всю Via Appia vecchia вплоть до могильной башни Цециліи Метеллы и дальше на нѣсколько верстъ, а на обратномъ пути переѣхать поля и попасть на Via nuova, ведущую къ Порта С.-Джіованни для возвращенія домой.

Въ моей памяти отъ прежняго житья въ Римѣ Via Appia сохранилась довольно смутно. Тогда врядъ ли я доѣзжалъ дальше катакомбъ въ первое мое пребываніе въ Римѣ, а во второе житье по болѣзни и совсѣмъ почти не ѣздилъ за черту города.

И въ головѣ моей стало проноситься то, что было пущено болѣе чуткими иностранцами о римской Кампаньѣ. Шатобріанъ удержалъ за собою славу перваго по времени писателя, сумѣвшаго отыскать величіе и красу въ пустыряхъ и болотахъ, окружающихъ вѣчный городъ.

Тогда онъ былъ молодъ (въ 1804 г.) и его знаменитое описаніе римской Кампаньи вылилось у него въ письмѣ къ пріятелю искренно, безъ напыщенныхъ фразъ и умышленнаго франтовства.

«Vous croyez peut-être, mon cher ami, — говоритъ онъ въ этомъ письмѣ, — d’après cette description (письмо начинается картиной мертвенности и запустѣнія) qu’il n’y а rien de plus affreux que les Campagnes romaines? Vous vous trompez beaucoup, elles ont une inconcevable grandeur; on est toujours prêt en les regardant à s’écrier avec Virgile:

«Salve, magna parens frugum, Saturnia tellus, Magna virum».

Si vous les voyez en économiste, elles vous désoleront; si vous les contemplez en artiste, en poète et même en philosophe vous ne voudriez, peut être, pas qu'elles fussent autres». [37]

Это вѣрно! И онъ сумѣлъ первый отмѣтить всѣ оттѣнки свѣта на этихъ волнистыхъ равнинахъ, схватить все обаяніе ихъ колорита и дальнихъ горизонтовъ.

Послѣ Шатобріана другіе только повторяли его: г-жа Сталь, Ламартинъ, даже скептическій Бэль Стендаль, пустившійся на этотъ разъ въ лиризмъ. «J'ai eu, — разсказываетъ онъ, — trois heures de l’émotion la plus singulière: le respect y entrait pour beaucoup» [38].

Почтительное чувство, это вѣрно, проникаетъ въ васъ опять-таки отъ тѣхъ идей и образовъ, какіе вызываетъ въ васъ прошлое Рима.

И другъ свободы, французъ Кинё находитъ въ самыхъ очертаніяхъ этого грунта: «une sorte d’analogie avec les magestés des formes romaines» [39]. И восторженный романтикъ Мишле восклицаетъ: «au milieu de cette grandeur et de cette désolation la contrée conserve un caractère singulièrement imposant et grandiose» [40].

Но другой романтикъ, Жоржъ Зандъ, гораздо позднѣе, не нашла въ римской Кампаньѣ ничего привлекательнаго, вопреки своему прославленному чутью къ природѣ и ея красотамъ. «La campagne de Rome si vantée, — пишетъ она съ полною откровенностью, — est en effet d’une immensité singulière (?), mais si nue, si platte, si déserte, si monotone, si triste; des lieues de pays en prairies, dans tous les sens, qu’il y a de quoi se brûler le peu de cervelle, qu’on a conservé après avoir vu la ville». Это уже слишкомъ трезво и разсудочно для такой души, которая жила въ Жоржъ-Зандъ, я все-таки тутъ вкралось преувеличеніе. Какая же тутъ immensité singulière, когда все то «agro гошапо», отъ горъ до моря, идетъ на нѣсколько десятковъ верстъ не больше.

И вѣская, звонкая и содержательная проза Тэна раздавалась въ моей головѣ. У него картина реальная, безъ всякой меланхоліи и красивой реторики, но полная своеобычной образности. Припомню хоть этотъ кусокъ описанія:

«А perte de vue, de toutes parts, la solitude ondule en collines d’une bizarrerie monotone, et l’on cherche longtemps en soi-même, à quelles formes connues ces formes étranges peuvent se rappeler» [41].

И онъ сравниваетъ эту волнистую землю съ громаднымъ кладбищемъ, гдѣ похоронены разрушенные города. Но и Тэнъ отдаетъ нѣкоторую стилистическую дань духу своего родного языка въ слѣдующей тирадѣ: «Quand on contemple le cercle immense de l’horizon peuplé tout entier par les entassements de collines et par le pêle-mêle des creux funéraires, on sent tomber sur son coeur un découragement sans espérance» [42]. Эта фраза мало похожа на него: «immensité» этихъ пустырей сводится къ довольно мелкой пустоши, если ее поставить рядомъ съ дѣйствительно безконечными великорусскими, украинскими и новороссійскими степями и нивами.

Такой же ученый, какъ Тэнъ, но менѣе талантливый, какъ писатель, профессоръ и академикъ Гастонъ Буассье, въ своей книгѣ Promenades archéologiques, написанной лѣтъ двѣнадцать тону назадъ, чувствуетъ себя въ римской Кампаньѣ какъ истый почитатель древней жизни и говоритъ:

«Je ne connais pas de lieu au monde, où l’on ne se laisse plus entraîner à ses pensées (это глубоко вѣрно!), où l’on échappe mieux à son temps (и это также!), où selon la belle expression de Tite Live il soit plus aise à l’âme de se faire antique et de devenir contemporain des monuments qu’on contemple» [43].

Олимпіецъ Гёте въ первое свое пребываніе въ Римѣ, когда велъ переписку съ друзьями въ видѣ дневника, кажется, не объѣзжалъ римской Кампаньи съ цѣлью набираться ощущеній, идей и образовъ. Но подъ 25 января 1787 года и онъ говоритъ о положеніи Рима среди пустыря, который при Ромулѣ и Ремѣ былъ, конечно, еще болѣе дивимъ и нездоровымъ:

«… Hirten und Gesindel haben sich hier zuerst eine Stätte bereitet, ein paar rüstige Jünglinge haben auf dem Hügel den Grund zu Palästen der Herren der Welt gelegt» [44]. И немного дальше въ томъ же письмѣ: «Ich kenne noch venig von der Gegen aber ich binn überzeugt, kein Ort der altern Völker lag so schlecht, als Rom». [45].

Тутъ нѣтъ и намека на тѣ настроенія и оцѣнки, какія въ XIX вѣкѣ стали какъ бы обязательными у каждаго, кто писалъ о пустыряхъ, окружавшихъ Римъ съ самыхъ первыхъ дней его бытія.

И оцѣнки новѣйшихъ географовъ и экономистовъ припоминались мнѣ: описанія Элизё Реклю, полныя сочувствія тому несчастному люду, который долженъ дышать болотными испареніями, и той запущенности болѣе здоровыхъ луговинъ близъ Рима, гдѣ когда-то красовались роскошные сады загородныхъ домовъ римскихъ патриціевъ, а послѣ нашествія варваровъ все замерло, превратилось въ необитаемыя пустоши и попало въ руки духовенства и римскаго дворянства, запустившаго всѣ эти угодья въ конецъ.

И странный вопросъ покойнаго Лавеле приходилъ на память, когда онъ, говоря объ agro romano, какъ экономистъ, о тѣхъ работахъ, какія при итальянскомъ правительствѣ продолжаются и теперь, спрашивалъ съ игривостью сомнительнаго вкуса насчетъ лихорадки:

«Cependant après tout, est-il désirable, que la malaria disparaisse? N’est-ce pas un bonheur pour l’Italie que sa capitale soit inhabitable pendant une partie de l’année?» [46]

Мы не раздѣляли этого смѣлаго мнѣнія — ни я, ни мой извозчикъ Карлъ, когда, указывая вправо отъ дороги, въ сторону моря, съ оживленной миной своего смуглаго лица вздыхалъ о тѣхъ болотистыхъ низинахъ, гдѣ пастухи, гуртовщики и жнецы не выходятъ изъ маляріи.

Но печальныя мысли бѣжали отъ меня… Надо мною высился лазурный сводъ. Лучи радостнаго непалящаго солнца мягко золотили все вокругъ. Было такъ тепло, что пришлось скинуть съ себя лѣтнее пальто. Чубарая лошадка Карла весело бѣжала, потряхивая умной головой съ чолкой, украшенной перомъ фазана. Ея хозяинъ то и дѣло оборачивался на козлахъ и музыкально выкрикивалъ мѣста, мимо которыхъ мы поѣхали за Порто Санъ-Себастіано.

— Domine, quo vadis! — вкусно выговорилъ онъ и ткнулъ въ воздухѣ бичомъ, показывая церквушку по лѣвую руку отъ дороги.

Это «Камо грядеши» звучало такъ современно теперь, послѣ романа Сенкевича, и наивная католическая легенда представлялась воображенію въ лицахъ: старый апостолъ съ ученикомъ и навстрѣчу ему учитель въ бѣломъ хитонѣ и съ сіяніемъ вокругъ…

Миновали мы и катакомбы Калликста. Впереди уже виднѣлась церковь св. Севастьяна, одна изъ семи старѣйшихъ въ Римѣ, съ самыми обширными катакомбами, куда я и раньше спускался.

Мистическаго настроенія не давали мнѣ эти воспоминанія о первыхъ вѣкахъ христіанскаго благочестія. Не смущало теперь я то, что говорилось и писалось когда-то о маляріи римской Кампаньи. Болота и зловѣщія низины тамъ далеко, вправо къ морю. Вблизи кругомъ шли по обѣ руки выгоны съ желтоватой травой, сухіе, волнистые подъемы и спуски. И вправо, и влѣво, когда строенія перестали загораживать видъ, глазъ свободно уходилъ во всѣ концы, любуясь и остатками античной жизни вдоль дороги, и небомъ, и воздухомъ, и буроватыми арками Клавдіева водопровода, и даже одинокими стогами потемнѣлаго сѣна или свѣтло-дымчатымъ абрисомъ вола съ дугообразными рогами, задумчиво лежащаго близъ изгороди.

На этой «царицѣ дорогъ», которой считается теперь болѣе двухъ тысячъ двухсотъ лѣтъ, широкіе, булыжные камни, здѣсь и тамъ, лежатъ на тѣхъ же мѣстахъ, какъ и триста лѣтъ до P. X. Здѣсь порицатели новаго Рима могутъ успокоиться. Никакихъ нѣтъ по сторонамъ построекъ, нарушающихъ стиль картины. Только въ началѣ древній путь переѣхало полотно желѣзной дороги. Но какъ же быть? Въ свое время и эта Via Appia съ ея каменной мостовой, а еще болѣе віадукъ, проводившій воду въ Римъ, были также новшествами.

Настроеніе держалось въ душѣ совсѣмъ не меланхолическое, — не кладбищенское, сказалъ бы мой покойный собратъ Помяловскій, — напротивъ. Давно я уже не переживалъ такого бодрящаго чувства, проникнутаго совершеннымъ отрѣшеніемъ отъ всего, что копошится внутри личнаго и помѣшало бы отдаваться чему-то единственному въ своемъ родѣ… Да и въ пейзажѣ не было ничего ни печальнаго, ни сумрачнаго. Слѣва, немного взадъ, глядѣли на насъ Сабинскія горы, а дальше, въ томъ же направленіи, Альбанскія.

Карлъ помахивалъ бичомъ и, поворачиваясь ко мнѣ, выкрикивалъ все такъ же вкусно:

— Frascati!… Monte Caro! Marino, Albano, Castel-Gondolfo!…

Я еще тогда не былъ въ горахъ, но зналъ, что скоро попаду туда. Сквозь голубую дымку, облекавшую бархатистыя отлогости горъ, прорѣзывались розоватыя пятна каменныхъ домовъ. Одно изъ мѣстечекъ Восса di Papa — залегло во впадинѣ между двумя склонами у подножія самой высокой Голой горы.

Мы обгоняли вьючныхъ осликовъ, крестьянскія одноколки, иногда гуртовщика, похожаго на русскаго мужика, на такой же мохнатой лошади, въ глубокомъ сѣдлѣ, въ зипунѣ изъ чернаго сукна и въ. поярковой высокой шляпѣ, напоминающей «гречуш-никъ» нашихъ нижегородцевъ.

Обгоняли насъ и форестьеры, разумѣется, англичане. Если ужъ что нарушаетъ обаяніе этой дороги, то, конечно, всесвѣтный туристъ, сдѣлавшій изъ Рима постоянную ярмарку обязательнаго осматриванья всего, что значится въ гидахъ.

Даже пара англійскихъ пасторовъ съ необычайно некрасивыми женами не лишила меня ясности духа. Мы гуськомъ доѣхали до гробницы Цециліи Метеллы и дальше до Casale Botondo, древняя гробница, на которой выросла средневѣковая башня.

У Золя въ его романѣ надгробный памятникъ жены молодого Красса, этой ничѣмъ не прославившей себя въ исторіи Цециліи Метеллы, и вся Аппіева дорога выходитъ, какъ вы припомните, очень колоритно; все это написано горячо и съ хорошимъ лирическимъ подъемомъ. Но вѣрна ли нота и тотъ ли именно колоритъ слѣдовало пустить? Придираться я не хочу; но и въ этомъ описаніи, и во множествѣ другихъ, вы, поживя въ Римѣ, находите слишкомъ очевидную подвинченность. Это — и то, и не то. Для того, чтобы дать вамъ предвкусіе, — оно прекрасно. Такой пошибъ письма заохотитъ васъ, что и произошло со мною при первомъ чтеніи романа Воте. При повѣркѣ вы желали бы больше простоты, строгости или мягкости линій, меньшаго натиска обобщеній и выводовъ — «разводовъ», сказалъ бы иной русскій человѣкъ. Это слишкомъ ярко, хотя и одушевлено вѣрнымъ чувствомъ и будитъ въ душѣ читателя много образовъ и колоритныхъ мыслей.

Круглой башнѣ Цециліи Метеллы съ придѣланными къ ней въ варварскую эпоху зубцами по верхней обшивкѣ, особенно посчастливилось и раньше появленія книги французскаго романиста. Возьмите любой пейзажъ, акварель или почтовую карточку съ Via Appia — непремѣнно могила Цециліи Метеллы слѣва, на подъемѣ дороги и немного ближе къ зрителю кусокъ луга съ одинокимъ стогомъ сѣна. Правда, въ этомъ, слишкомъ крупномъ для женщины монументѣ есть что-то сильное, законченное и ясное, чисто-римское… Но сколько же вы — на нѣсколько верстъ слѣва и справа и на старой Аппіевой дорогѣ, и на новой — видите могильныхъ изваяній, колоннъ, капителій, фигуръ, которыя говорятъ вамъ больше, чѣмъ этотъ бастіонъ. Они васъ держатъ въ воздухѣ грандіозныхъ воспоминаній и заново живутъ въ самой своей смерти, въ самомъ своемъ разрушеніи.

И тутъ еще разъ надо помянуть добрымъ словомъ тѣхъ «итальянцевъ», которые и по древнимъ дорогамъ, и вездѣ въ стѣнахъ Рима, и въ его окрестностяхъ такъ благоговѣйно ограждаютъ всѣ останки древности.

Между усыпальницей Цециліи и Casale Rotondo мой Карлъ предложилъ мнѣ закусить въ остеріи, расписанной поблеклыми фресками, въ родѣ какого-то заброшеннаго казино, гдѣ беременная баба съ толстымъ шерстянымъ платкомъ на головѣ, сложеннымъ въ видѣ подушки, угостила насъ мѣстнымъ краснымъ винцомъ и до-нельзя соленымъ овечьимъ сыромъ.

Перебрались мы полевымъ проселкомъ на Via Latina и дальше на новую Аппіеву дорогу, а около часа дня подъѣхали къ остеріи, гдѣ пара англиканскихъ пасторовъ со своими женами уже сидѣли надъ блюдомъ спагетти— римскія макароны въ родѣ крупнаго вермишеля съ соусомъ изъ помидоровъ. Хозяинъ и его старуха жена, съ загорѣлымъ строгимъ профилемъ, накормили меня не плохо и бѣлое винцо изъ Castelli Romani дѣйствовало освѣжительно. Взбирался я потомъ и на холмъ близъ гробницы, откуда добывали капители саркофага Александра Севера. Видъ на всю окрестность считается особенно красивымъ. Арки Клавдіева акведука подступаютъ ближе къ дорогѣ. Солнце все такъ же грѣло и розоватыя пятна «римскихъ замковъ» отчетливѣе сквозили въ нѣжно-голубой, дымковатой дали.

Не вылѣзайте безпрестанно изъ коляски, какъ только попадутся склепъ или обломки. Археологіей вы займитесь въ другое время, если хотите и въ два, и въ три пріема, но не разбрасывайте вашихъ впечатлѣній, сохраните цѣльность картины, смотрите по сторонамъ и вдаль, дышите и предавайтесь думамъ, какихъ ни одна другая дорога не навѣетъ на васъ.

То и дѣло стали попадаться намъ двухколесныя телѣги, очень высокія, окрашенныя въ ярко-голубой цвѣтъ, съ сидѣньемъ, покрытымъ такой же голубой кибиткой изъ холстины. Лошадь вся убрана сѣтками и цвѣтными помпонами. Это — винодѣлы изъ Марино и Альбано или ихъ «батраки» возвращаются изъ города съ бочонками. И непремѣнно такой маринецъ и альбанецъ храпитъ, сидя въ своей кибиткѣ. Мой извозчикъ, подмигивая, укажетъ на него бичомъ и непремѣнно прибавитъ:

— Налижется въ Римѣ, вытянетъ пять-шесть литровъ и всю дорогу продрыхнетъ. Случается, что грохнется о дорогу, да такъ и не встанетъ. Спасаютъ ихъ лошади. Довезетъ до дому сохранно! Первые пьянчуги въ мірѣ!

Недаромъ Кастелли Романи славятся своимъ виномъ. Весь Римъ, преисполненный шинками, пьетъ ихъ почти исключительно. У Карла блеснули глаза, когда онъ сталъ расхваливать бѣлое Фраскати и красное Марино. Онъ предложилъ мнѣ — благо крюкъ маленькій — заѣхать освѣжиться стаканомъ aqua Santa, минеральной воды около дороги между Via Appia nuova и древней Strada Militare — въ овражкѣ, съ открытымъ портикомъ, куда мой возница спускался, принесъ мнѣ стаканъ воды, а самъ выпилъ цѣлыхъ три, похваливая эту дѣйствительно вкусную и въ Римѣ очень популярную воду.

Вся эта первая прогулка въ Ftori le mura оставила по себѣ ясный радостный слѣдъ. И когда мы стали приближаться къ Порта Санъ-Джіованни при яркомъ закатѣ, я повторялъ все изреченіе романиста Стендаля: «Tout est souvenir ici, tout est décadence, tout est mort» [47], и мое настроеніе никакъ не могло признать его вѣрнымъ: souvenir — да, но «décadence» и «mort» имѣютъ въ себѣ на этихъ древнихъ путяхъ нѣчто необычайно бодрящее.

— А вотъ тутъ было послѣднее покушеніе на короля, — показалъ мнѣ рукой Карлъ на канаву около шоссе, ведущаго къ скаковому гипподрому.

Мѣсто смотрѣло уже по-новому, съ чахлыми деревцами аллеей. Это — едва ли не единственный диссонансъ, отзывающійся банальными окрестностями любого города у насъ или за границей.

«Dietro le mura» — въ каменной оградѣ Рима — оставалось еще слишкомъ много такого, куда тянуло заново, такъ что прошло больше четырехъ мѣсяцевъ, прежде чѣмъ я собрался въ Альбано, а потомъ во Фраскати, откуда аббатъ Пьеръ, въ романѣ Золя, пріѣхалъ въ обществѣ того деревенскаго «курато», который везъ отравленныя фиги кардиналу Бокканера. Для экскурсій въ римскомъ сезонѣ времени не мало. Въ октябрѣ и до конца ноября стоятъ ясные и теплые дни. Задаются цѣлыя недѣли въ декабрѣ и январѣ съ хорошимъ освѣщеніемъ, но свѣжія и съ днями недостаточно длинными. Надо пользоваться до наступленія весны всѣми такими поворотами къ мягкой погодѣ, а тамъ къ февралю пойдутъ дожди, потянутся сырые дни съ мистралемъ или растлѣвающимъ удушливымъ широкко.

Вотъ и со мной случилось такъ, что я въ февралѣ не могъ выбрать совсѣмъ хорошаго дня для поѣздокъ въ Фраскати и Альбано; но въ Тиволи я вырвался изъ Рима еще осенью и въ чудесную, теплую, почти жаркую погоду. Но я не знаю, что лучше для посѣщенія горныхъ мѣстностей: осень или ранняя весна. Осенью все еще въ густой зелени, зато со второй половины марта воздухъ живительнѣе и прозрачнѣе, колоритъ горъ нѣжнѣе, пахнетъ свѣжею травой; только прорѣзываются въ ней полевые цвѣты…

Для прогулокъ въ Тиволи и, по пути, на виллу Адріана, хорошій осенній день, пожалуй, выгоднѣе. И здѣсь, — на виллѣ, — в тамъ, въ чудной котловинѣ, надъ которой примостилось Тиволи, для такихъ картинъ нужна самая богатая рама.

Въ Тиволи возили, въ Гоголевское время, веттурины, а теперь, вы можете попадать двумя способами по рельсамъ въ разныхъ направленіяхъ: желѣзною дорогой изъ центральной станціи или же по «паровой копкѣ», какъ у насъ принято говорить вопреки всякому смыслу. Этотъ трамъ идетъ отъ особой станціи за Порто Санъ-Лоренцо и пролегаетъ себѣ путь по римской Кампаньѣ съ другой стороны. Вы потеряете больше времени; зато вагончикъ, — весь въ окнахъ спереди и сзади, — позволяетъ оглядывать дорогу во всѣ стороны, и поѣздъ не идетъ такъ скоро. Потянутся холмистые пустыри съ кое-какими остатками старины, и только могильный памятникъ семейства Ллавтіевъ вродѣ того, какой воздвигли надъ тѣломъ Цециліи Метеллы, накладываетъ античный мазокъ на ату неприглядную низину. Тутъ Жоржъ-Зандъ, отправляясь въ 1858 г. въ Тиволи, была права въ своихъ обличеньяхъ римской Кампаньи. Но тотчасъ же она добавляетъ:

«Mais! mais quand on est sorti de cette immensité (?) platte, quand on arrive aux pieds des montagnes, c’est autre chose. On entre dans le paradis, dans le treizième ciel. C’est là, que nous sommes»… [48]

«Рай» этотъ на оцѣнку знаменитой писательницы и есть Тиволи.

Въ него вы не сразу попадаете, если захотите сначала осмотрѣть виллу Адріана. Трамъ высадитъ васъ у маленькой остеріи. Тутъ, навѣрное, ждутъ васъ извозчичьи коляски и въ пять минутъ вы можете доѣхать до виллы. Я пошелъ пѣшкомъ въ обществѣ молодого англичанина, археолога-художника, и до одного изъ слѣдующихъ поѣздовъ успѣлъ съ помощью кустода продѣлать все пространство, которое занимала когда-то грандіозная и роскошнѣйшая загородная усадьба Цезаря — эстета и чувственннка, знатока широкой жизни, который могъ съ полнымъ правомъ сказать о себѣ, что онъ испыталъ все, что доставляетъ всесильному повелителю его положеніе.

Отъ кустода нигдѣ нельзя уйти! Зато онъ избавляетъ васъ отъ попутнаго чтенія вашей красной книжки. Надо раньше освѣжить свою память, всего лучше прочесть передъ поѣздкой главу объ Адріановой виллѣ въ книгѣ академика Гастона Пуассье Promenades archéologiques.

О памятникахъ и остаткахъ античной жизни и творчества говорю я въ особой главѣ. Здѣсь — одни лишь итоги и впечатлѣнія отъ прогулокъ по Риму и его ближайшимъ окрестностямъ. Адріанова вилла настраиваетъ вродѣ того, какъ Помпеи. Но здѣсь все было грандіознѣе, все преисполнено было роскошной художественной отдѣлки. Самое положеніе виллы не такое живописное, какъ высоты Тиволи, отъ котораго рукой подать; но дайте ходъ вашему воображенію, и передъ вами предстанетъ нѣчто вами никогда и нигдѣ не виданное по сочетанію природы съ искусствомъ. Это волнистое урочище было покрыто растительностью великолѣпныхъ садовъ, а въ тѣни магнолій, зеленыхъ дубовъ, кипарисовъ, кедровъ выступали мраморные чертоги, портики, цѣлыя базилики, нимфеи (водоемы), театры, стадіи для ристаній, блестѣли разноцвѣтною мозаикой и позолотой. Бѣломраморныя статуи выглядывали изъ нишъ и изъ-подъ купъ деревьевъ десятками, сотнями…

Такъ уже никто и никогда не будетъ услаждать свою жизнь, какъ римскіе владыки и ихъ любимцы. Ихъ тянуло всего больше сюда, въ этотъ Tibur, еще съ эпохи Августа, на его высоты и отлогости горъ, гдѣ сикулы заложили свой городъ раньше Рима, если вѣрить преданію. И въ самомъ дѣлѣ, Тиволи (имя опошленное увеселительпыми заведеніями по Европѣ), блещетъ до сихъ поръ своею красивостью. Жоржъ-Зандъ, пожалуй, права, находя, что природа въ Тиволи съ его окрестною панорамой: не столько «прекрасная», сколько «красивая» («La nature у est belle, surtout jolie»). Она находитъ также, что «C’est tout petit», съ чѣмъ нельзя согласиться ни для Тиволи, ни для Альбано, ни для Фраскати. Конечно, это не альпійскіе виды Тироля и Швейцаріи, но нельзя сказать, что котловина Тиволи съ ея водопадами «мила» — и только. Это красиво, безъ слащавости и безъ всякаго мрачнаго величія. Это — «рай, по свидѣтельскому показанію самой Жоржъ-Зандъ, и рай съ памятниками древнихъ искусствъ, тутъ же на самомъ открытомъ пунктѣ надъ котловиной, въ видѣ подлиннаго храма Весты. И котловина съ каскадами, и всѣ террасы, по которымъ поднимается городокъ, при яркомъ освѣщеніи, тѣшатъ взглядъ, смѣются и приглашаютъ подъ тѣнь своихъ виллъ и садовъ.

Если вы попадете завтракать въ Café Restaurant des Cascades (какъ значится на вывѣскѣ), гдѣ такъ пріятно сидѣть на воздухѣ подъ развѣсистыми деревьями, васъ непремѣнно изловятъ, предложивъ спуститься внизъ, на самое дно того ущелья, куда слетаются серебристыя струи водопадовъ. Не дѣлайте этого. Вы только изустанете. Возьмите извозчика и объѣзжайте кругомъ всю котловину. Это — прелестнѣйшая прогулка. Вы увидите панораму Тиволи со всѣхъ сторонъ: дорога огибаетъ высоты подковой.

Трудно вѣрить, когда ѣдешь тутъ, что васъ отдѣляетъ отъ Рима скучная, вызженная степь безъ малѣйшей отрады для глазъ. И самый городокъ, по своему положенію и стилю построекъ, подходить къ живописности пейзажа. Улицы узки, съ горы на гору, съ высокими, темно-бурыми домами. Но новѣйшая культура даетъ о себѣ знать: электрическіе фонари, пестрыя афиши и яркія рекламы на стѣнахъ. Всего чаще попадалась огненнаго цвѣта реклама романа Золя Parigi, отъ газеты Tribuna, гдѣ онъ сталъ появляться одновременно съ парижскимъ изданіемъ въ переводѣ.

И тотчасъ послѣ такой архисовременной ноты вы вступите въ тишину и прохладу виллы Дзете и тамъ окунетесь въ прелестный стиль Ренессанса, начала XVI вѣка, будете ходить по этимъ заламъ и галлереямъ съ художественными фресками и любоваться съ террасы сада на панораму, которая покажется вамъ еще красивѣе, все съ новыми оттѣнками, которые навѣваютъ формы и колоритъ самой виллы.

Трамъ возьметъ васъ обратно и вы угодите домой еще къ обѣду.

Поѣздку въ горы, гдѣ пріютились Фраскати и Альбано, я оставилъ до ранней весны, когда буду прощаться съ вѣчнымъ городомъ.

Въ числѣ моихъ знакомыхъ нашелся въ Римѣ молодй словесникъ, коренной римлянинъ родомъ, знатокъ быта и языка трастеверинцевъ: того, что называется здѣсь: «il romanesco», сонетовъ Белли, поэта, писавшаго на этомъ нарѣчіи, и всей литературы о римскомъ плебсѣ. Въ послѣдній мѣсяцъ моего житья въ Римѣ, мы видались по два, по три раза въ недѣлю. Это были бесѣды по опредѣленной программѣ, родъ лекцій, къ которымъ онъ готовился. Нѣкоторыя происходили у меня въ отелѣ, а другія во время прогулокъ по разнымъ концамъ и урочищамъ Рима. Для загородныхъ экскурсій мы брали воскресенье, вполнѣ свободный день для моего чичероне, по профессіи учителя гимназіи со степенью доктора «іп lettere».

Въ Альбано и дальше мы поѣхали раннимъ утромъ. Долго ждали мы ясной погоды, и я сталъ уже сомнѣваться, удастся ли мнѣ побывать въ горахъ до отъѣзда изъ Рима.

Изъ оконъ вагона, подъ лучами ранняго солнца, глядѣлъ я на Альбанское озеро, когда-то кратеръ вулкана. Оно лежало внизу, обставленное кругомъ отлогостями котловины, съ розовато-сизымъ колеромъ подъ чистымъ темно-голубымъ небомъ. Его краситъ куполъ церкви въ Кастель-Гондольфо. Въ Альбано мы сдѣлали привалъ. Линейка довезла насъ до Дженцано, а оттуда пѣшкомъ мы двинулись вокругъ озерка Неми, такого же упраздненнаго вулканическаго кратера, какъ и озеро Альбано. Дорога идетъ, огибая озерко справа влѣво, до городка Неми. гдѣ, набравшись аппетита, всего вкуснѣе сдѣлать второй привалъ и позавтракать въ недурномъ трактирчикѣ, хозяинъ котораго ни болѣе, ни менѣе какъ «signor sindaco», т.-е. городской голова этой муниципіи. За завтракомъ была встрѣча съ однимъ берлинскимъ гехеймъ-ратомъ, страстнымъ любителемъ Италіи, и оживленная бесѣда о всѣхъ красивыхъ мѣстахъ въ римскихъ окрестностяхъ. Въ Пени мой докторъ словесности добылъ мнѣ ослика, а самъ, какъ неутомимый ходокъ, пошелъ пѣшкомъ, и мы по плоскимъ высотамъ, «скрозь», какъ говоритъ народъ, черезъ поросли и овражки, добрались до Кастель-Гондольфо, осмотрѣли папскій загородный домъ и пѣшкомъ по красивой дорогѣ, обсаженной деревьями, не теряющими круглый годъ своей зелени, дошли безъ утомленія до Марино. Тамъ мы успѣли побродить по городку; приглядывались къ мѣстнымъ типамъ на улицахъ и въ остеріяхъ, въ такихъ остеріяхъ, гдѣ продаютъ за два сольда полъ-литра вина, которое въ Римѣ стоитъ шесть и семь сольди.

Дожидаясь подъ вечеръ поѣзда желѣзной дороги въ дымномъ, закоптѣломъ кафе со сводами, полномъ мелкихъ торговцевъ и солдатъ, игравшихъ въ карты и домино, я вспоминалъ разсказъ Гоголя: какъ онъ въ такомъ же вотъ кабачкѣ, среди шума и гама, между Альбано и Дженцано, вдругъ почувствовалъ приливъ творчества и написалъ, не отрываясь, цѣлую сцену для Мертвыхъ душъ.

На такую прогулку и паромъ, и на спинѣ библейскаго животнаго, и пѣшкомъ довольно одного дня. Вечеромъ, и не поздно, вы будете дома. И когда вы подведете итогъ тому, что вы видѣли, вы врядъ ли станете восторгаться, потому что не встрѣтили никакихъ особенныхъ «чудесъ» природы и необычайныхъ картинъ ея. Но тамъ, изъ Альбано въ Дженцано, и къ Неми, и къ Кастель-Гондольфо, всего больше на первомъ перевалѣ, передъ вами открывалась плѣнительная, римская даль, — та античная пустыня, которая идетъ до самаго моря, отливающаго оттуда перламутровою полосой.

Съ другимъ спеціалистомъ, — молодымъ русскимъ археологомъ, уже нѣсколько лѣтъ работавшимъ въ Римѣ,—собрались мы въ Фраскати и Гротта-Феррата. Это было почти наканунѣ моего прощанья съ Римомъ. День не простоялъ весь ясный и теплый; но мы успѣли съѣздить изъ Фраскати въ Гротта-Феррата, въ монастырь съ греческой школой и библіотекой, гдѣ хранится не мало цѣнныхъ рукописей. Монахи, всѣ почти итальянцы родомъ, служатъ по греческому обряду нашу обѣдню, и мы какъ разъ попали къ тому моменту обѣдни, когда царскія врата стоятъ закрытыми и съ затянутою завѣсой.

Этотъ когда-то совсѣмъ греческій монастырь все больше и больше облатинивался, иконостасы снимались, а стѣны расписывали чисто — католическими фресками художники съ именемъ, въ томъ числѣ и Доминикино.

Папа Левъ XIII, мечтая о соединеніи церквей, сталъ сочувственно относиться къ возстановленію греческаго обряда, гдѣ онъ былъ запущенъ или совсѣмъ оставленъ. И въ монастырской церкви Гротта-Феррата главный алтарь закрытъ уже иконостасомъ, а боковыя капеллы остаются еще открытыми. Обѣдню служатъ исключительно по-гречески, хотя монахи, даже и библіотекари, знаютъ этотъ языкъ плоховато и говорятъ между собою только по-итальянски.

Фраскати, — лѣтомъ и раннею осенью, — бываетъ полонъ римлянъ, переѣзжающихъ туда на дачу. Старинныя виллы титулованныхъ фамилій занимаютъ цѣлыя угодья. Я нашелъ Тиволи красивѣе, а съ высотъ Альбано видъ на римскую Кампанью такой, какого вы не найдете съ высотъ Фраскати. Любителя древности ждетъ здѣсь зато цѣлый рядъ урочищъ, повитыхъ историческими именами или событіями, вплоть до развалинъ Тускулума.

Оставалось всего нѣсколько дней до отъѣзда изъ Рима. Послѣ хмурой и сырой погоды солнце стало нагрѣвать съ утра. На мою послѣднюю недѣлю пришлись концы по городу, особенно на тѣ виллы, куда еще не привелось заглянуть.

Такою, совсѣмъ послѣднею прогулкой вышло посѣщеніе виллы Доріа-Памфили, куда доступъ бываетъ всего два раза въ недѣлю или непремѣнно въ двуконномъ экипажѣ. Но обѣжать этотъ поборъ легко. Вы берете простой фіакръ по часамъ и доѣзжаете до Порта Санъ-Панкраціо, а потомъ и до воротъ виллы, худа входите пѣшкомъ.

Раннею весной паркъ этой виллы, съ вѣчно зелеными аллеями, купами деревьевъ и луговинами со множествомъ полевыхъ цвѣтовъ, чаруетъ васъ просторомъ, воздухомъ и видами.

Это — отраднѣйшій оазисъ Тутъ еще привольнѣе, чѣмъ на виллѣ Боргезе, и вся пышность римской барской жизни прежняго времени встаетъ передъ вами не какъ блѣдная копія или поблеклая фреска, а въ подлинныхъ формахъ и краскахъ.

И въ послѣдній разъ попалъ я оттуда на вышку, гдѣ легендарный герой, сидя на своемъ бронзовомъ конѣ, смотритъ со спокойнымъ мужествомъ на шапку Петра.