В огоне за Нечаевым

ГЛАВА IX «Издатель Постников» и М. А. Бакунин

До апреля месяца 1870 г., т. е. до знакомства с Бакуниным, Роман не имел оснований более подробно «освещать» деятельность М. А. Наоборот, обстоятельства вынуждали его отнекиваться от Бакунина, упоминать о нем, как о никчемном человеке, маловажном для его «дела» эмигранте. Надо отметить, что Роман сознательно избегал сообщений явно фантастических сведений.

Не будучи лично знаком с Бакуниным, он, разумеется, никогда не выдавал себя за лицо, держащее Бакунина в своих руках. Мы имели уже случай привести отзыв Романа о Бакунине, относящийся к началу пребывания первого в Женеве. К тому времени относится еще одно замечание Романа: «Бакунину жить остается тоже недолго, — водяная у него сильно развилась и бросилась на мозг; он, говорят, сделался, как бешеный зверь, вследствие разлития, вдобавок ко всему, желчи и несостояния удовлетворить физической страсти»[85].

Стоило только Роману с ним познакомиться, как все подобные отзывы пошли насмарку. Бакунин становится центром его внимания, он сразу становится главным объектом наблюдений «издателя», и на нем именно Роман продолжает строить все свои дальнейшие планы. «Конспиратор второй категории», как называл себя Роман со слов Бакунина, начинает изыскивать случаи и поводы для встречи с Бакуниным.

Только в июле, когда Бакунин снова приезжал в Женеву, Роману удалось с ним встретиться. И, благодаря добрым отношениям к нему Огарева, ему удается поближе познакомиться и побеседовать с Бакуниным.

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению похождений «издателя Постникова», остановимся вскользь на непонятном для нас поведении и Бакунина, и Огарева.

Дело в том, что в «Голосе» Краевского, в номере от 30 мая 1870 г., черным по белому на видном месте была напечатана следующая хроникерская заметка:

«Нам сообщают из вполне достоверного источника, что по смерти эмигранта князя П. Долгорукова бумаги его хранились у г. Тхоржевского, бывшего лондонского книгопродавца. Известно, что князь Долгоруков был собирателем всевозможных записок, автографов, и что архив его состоял из интереснейших документов для изучения истории нашего века. Каждая буква, каждое письмо было у него занумеровано в каталоге, и на каждом было помечено, когда, кем и при каких обстоятельствах было оно получено. Архив этот г. Тхоржевский продал какому-то русскому офицеру за 20.000 франков, но ни он сам, ни кто другой не могут объяснить, кто был этот офицер; между тем, нелишне было бы знать, в чьих именно руках находится этот замечательный архив».

До редакции «Голоса» дошли, видимо, какие-то неопределенные слухи, вызвавшие такую заметку. Иначе или яснее писать о таких слухах нельзя было, конечно, по цензурным обстоятельствам. Не может служить в данном случае отговоркой указание, что оба, Бакунин и Огарев, не читали «Голоса». Есть и в литературе много указаний на то, что в Женеве, в кругу Огарева-Тхоржевского, живо интересовались русской прессой. Во всяком случае, если не у Бакунина, то у Огарева было много близких: знакомых, среди которых не могло не быть хоть одного читателя «Голоса». Роману номер газеты был послан в Женеву. «Заметка «Голоса» насчет продажи Тхоржевским бумаг, — писал он (19 июня 1870 г. н. с.), — делает здесь до сих пор мало шума. До сих пор все обходится для меня благополучно, не знаю, что будет дальше». Что было дальше — видно будет ниже. Для нас непонятно, почему заметка не вызвала никаких сомнений у Огарева. Доверие последнего, как и Бакунина, к Роману было прочное. Стоило бы только Огареву настоящим образом допросить «издателя», как тот невольно спутал бы все показания, разоблачая себя.

Он сбился бы, несомненно, на сообщениях биографического свойства. Как-то он в одном из своих донесений сообщал о разговоре своем с Огаревым по поводу редактора «Военного Сборника» Менькова (донесение это цитировалось нами), того самого Менькова, помощником которого Роман состоял в 1859—1860 гг. «Издатель» мог втянуть Огарева в разговор о Менькове, но никогда, конечно, не выдавал бы себя за бывшего помощника редактора «Военного Сборника». Он вел себя очень осторожно. Однажды в Женеву приехал П. Боборыкин, с которым Роман когда-то случайно познакомился в России. Нечего говорить, что наш «издатель», хотя и убежденный в том, что Боборыкин, наверно, его не помнит, все же всячески избегал возможной с ним встречи. Ни о каких, следовательно, действительных фактах из своей жизни он Огареву не мог рассказать. А на допросе, повторяем, он провалился бы. Заметка «Голоса» не произвела никакого действия, Огарев продолжал слепо верить в честного «издателя Постникова». Роман неоднократно не без хвастовства рассказывал Филиппеусу об инцидентах, грозивших разоблачением агента. Несколько раз в течение их знакомства Огарев получал анонимные сообщения, что «Постников» — агент III отделения, но никогда не обращал на них должного внимания и во всех случаях прямо рассказывал об этом «Постникову», как об очередных сплетнях.

Неосторожным и слепым доверием Огарева Роман не преминул воспользоваться для «бакунинского» плана.

«Два дня, как Бакунин здесь, — писал он 4 июля 1870 г. (н. с.). Приехав сюда, тотчас зашел ко мне, но не застал меня, потом он еще два раза заходил и все меня не заставал, я пошел к нему и тоже напрасно, наконец сегодня вечером он пришел ко мне и застал дома. Не буду хвастать, но скажу, что я приобрел и его симпатию и доверие, — он очень обрадовался меня видеть, даже поцеловал — просто гадко. Болтали на первых порах за чаем, конечно, не о совсем важных делах, но кончил тем, что звал меня непременно приехать к нему в Локарно, где, как он выразился, он нечто в роде генерал-губернатора. Завтра в 10 час. утра я должен быть у него, чтобы познакомиться с Озеровым, совершенно преданным ему человеком. И это недурно. Вечером идем к Огареву на совет. Приехал сюда Бакунин дней на 10 из Локарно, где он проживал, как я вам доносил. Вообще надобно будет больше держаться Бакунина, — Огарев очень слабеет памятью и умом. Уведомьте меня, ехать ли к Бакунину в Локарно, и будут ли выданы на этот проезд деньги».

Следующее его донесение относится к 6 июля (н. с.):

«Сегодня утром, — сообщал «издатель», — Бакунин прислал ко мне отставного поручика Волынского уланского полка Озерова с запискою следующего содержания: «Посылаю вам моего друга Озерова, — он вас проведет ко мне. Буду ждать вас в 10½ час. Ваш М. Бакунин»[86].

«Познакомившись с Озеровым, мы отправились вместе к Бакунину, где застали Серебренникова и еще какого-то неизвестного мне молодого человека. Бакунин, вручая Озерову какое-то письмо, сказал ему: «Понимаешь, надобно вручить так, чтобы ничего не догадались, а ты там переночуешь». Затем, поговорив еще о каком-то револьвере, Озеров отправился. Когда я шутя заметил Бакунину, что он страшный человек, запасаясь револьвером, то он сказал: «Стрелять не буду, а напугать не мешает». По уходе Серебренникова и неизвестного мне молодого человека Бакунин начал прежде всего с того, что снова взял с меня слово, что я к нему приеду в Локарно, и чтобы я во всяком случае перед отъездом зашел к Огареву и повидался с Озеровым, которые, вероятно, попросят доставить ему кое-что. Поговорить они с Огаревым хотели со мною насчет заготовления в России материалов для будущей пропаганды, так как издание «Колокола» теперь, за неимением материалов и средств, прекращается. А заготовить эти материалы я мог бы легко, если бы принял на себя оказать им услугу, отправившись в Россию и собирая эти материалы по их программе. Чтобы не попасть в ловушку, я начал отказываться, Бакунин настаивал, — я снова отказывался, наконец, под предлогом, что, во-первых, не знаю программы, и что, во-вторых, отправляясь так или иначе на все-таки рискованное дело, я должен за границею устроить свои финансовые дела. Тогда Бакунин, пожав мне руку, сказал, что этого не требуется, конечно, сейчас, а что после свидания моего с ним в Локарно, и что он уверен, что я окажу эту услугу. При этом. Бакунин просил меня не строго судить Огарева за его беспамятство, так как он решительно болен, лишнее выпивает и разрушается. То, о чем просил меня Бакунин, была именно та услуга, о которой Огарев хотел со мною поговорить по приезде Бакунина. Мысль принадлежит Бакунину, и он еще прежде писал об этом Огареву. Разговор мой по этому поводу с Огаревым я уже имел честь сообщить вам в одном из моих писем. Бакунин очень жаловался на свое стесненное материальное положение, которое не дозволяло ему жить здесь, и что Огарев более не способен к серьезной работе, а сам он, Бакунин, двигать пропаганду не может. Я ему заметил, что тогда и пропаганда лопнула. Он снова коснулся вопроса поездки в Россию и сказал, что постарается за это время подготовить к работе способных молодых людей, во главе их Жуковского, которого он успел уже отклонить от «Народного Дела». Далее, сбор на пропаганду идет слабо, цареубийство Бакунин решительно отвергает уже потому, «что от теперешнего царя народ более ничего не ожидает хорошего, следовательно, отчасти склонен к восстанию, а от нового государя народ станет надеяться на свое улучшение и поэтому не скоро склонится на сторону революции».

Бакунин сильно верует в возможность народного восстания; оно ему нужно, так сказать, сейчас, ибо он нуждается в средствах; так точно, как Утин надеется на возможность возникновения в России интернационального общества, если правительство этому бы даже препятствовало. Это главная мысль, проведенная в 4-м номере «Народного Дела», остальное все касается рабочего движения на Западе и переведено из «L’Egalité» и разных женевских афиш. Таким образом, нетрудно проникнуть тайну, что Бакунин, а за ним и враг его Утин, ввиду заграничных дел, забывают совершенно о русском, и благодаря им пропаганда падает, а они теряют авторитет. К тому же личная вражда их более всего занимает. Я подстрекнул Бакунина ругнуть Утина, в чем он дал слово, а это хорошо, ибо Утин ругнет его в свою очередь. Пусть дерутся».

Запомним два момента этого разговора: первое — Бакунин ссылается на свою материальную стесненность и второе — Бакунин предлагает «издателю Постникову» отправиться в Россию за материалами для какого-то предполагающегося журнала.

Бакунин тогда, действительно, испытывал острую нужду, так что мог в разговоре с «издателем» упомянуть о ней. Предложение же, чтобы «Постников» поехал в Россию, последовало — что и странно — в то, именно, время, когда Роману очень хотелось поехать в Петербург, и когда он начал предпринимать в этом направлении некоторые шаги. Еще за два дня до этого разговора, 4 июля (н. с.), он в «крайне важном» письме прямо требовал от Филиппеуса экстренного вызова его в Петербург для личного доклада о возмутительных, с точки зрения полицейской конспирации, поступках агента Роте, наблюдавшего, как и Роман, в Женеве за действиями местной эмиграции[87]. Нетрудно догадаться и об истинных причинах желания Романа поехать в Петербург. С мая месяца он не был на родине. С тех пор многое изменилось. Он теперь облечен особым доверием со стороны III отделения, на него возлагают много надежд. Почему не поговорить о повышении жалованья? Он был довольно корректен в тех случаях, когда шла речь о его заработках. Он никогда не требовал чрезмерного, редко вообще заговаривал о себе в смысле своих материальных нужд, опасаясь, что такой разговор оставит неблагоприятное впечатление у его благодетелей. Надо было, таким образом, поездку за деньгами маскировать, придав ей совсем другое значение. Тогда-то, как можно полагать, и разыгрались неприятности с Роте, и Бакунин посылал его за материалами.

Но в то же время у нас нет никаких оснований считать это сообщение исключительно плодом фантазии Романа. Из письма к нему Огарева, приведенного в предыдущей главе, мы знаем, что он для Огарева готовил какие-то статьи, т. е. был связан с ним не только простым знакомством или косвенно по издательским делам, но находился с ним в известных чисто литературных отношениях. Предполагая, что разрешения на поездку в Петербург он так или иначе добьется, Роман мог тем или иным способом намекнуть на то, что собирается в Россию. Понятно, что Огарев и Бакунин нашли очень удобным прибегнуть к его услуге и запастись через него материалами для журнала, намечавшегося тогда к изданию при их ближайшем участии.

Тут столько же доводов за Романа, сколько и против.

Перейдем, однако, к следующим его донесениям, касающимся непосредственно знакомства с Бакуниным и Огаревым. 10 июля (н. с.) он писал:

«Сегодня утром заходил ко мне Огарев и Бакунин и заявили, что прекращение «Колокола» ими окончательно решено, но взамен его будут издавать, под обоюдною своею редакциею, новый журнал под заглавием: «Община» или «Русская община» — словом, под одним из этих двух названий. Бакунин прочел мне набросанную им программу этой новой пропаганды. Направление ей дается социально-демократическое, но, тем не менее, с прибавкою революции, без мысли о которой Бакунин жить не может. В проектированной пропаганде он поставил задачею выяснить, как путем революции народ может стать в общинное положение. Государственных форм он не допускает, конечно, ровно никаких. Это будет 1-й отдел. 2-й отдел будет посвящен корреспонденциям и известиям из России, с критическим их разбором. 3-й отдел должен заключать в себе критический разбор статей, печатаемых в русских журналах и газетах. 4-й отдел — обличения. Выходит один раз в месяц. Окончив чтение этой, пока краткой, выписки, Бакунин и Огарев снова приставали, чтобы я им помог по 2-му отделу собиранием разных материалов и известий из России, съездив туда. Я отвечаю все еще нерешительно, ожидая, что, быть может, они выскажут при этом случае что-либо такое, что не худо бы знать. Мало того, они до того торопятся изданием, что просят меня поскорее съездить в Париж для устройства своих дел перед отъездом в Россию.

«Возникновение новой пропаганды, под нашим, так сказать, глазом, следовательно, при благоприятных для нас обстоятельствах, заставляет меня еще более прийти к убеждению, что временный мой вызов в Петербург становится делом крайней важности и необходимости, как для получения инструкции по такому важному делу, так равно и того, как действовать, чтобы разрушить эту пропаганду. Потерпев же это падение, пропаганда едва ли будет в состоянии подняться с пользою. Теперь же выходу ее я воспротивиться не могу. Материальные средства у них есть на полгода, и если я откажусь от просимой миссии, то сведения они все-таки получат, и не в таком духе, как бы мы того желали, а главное, вместо еще большего сближения, я могу быть отдален. Я считаю мысль Бакунина каким-то особенным для нас счастием, дающим мне возможность вам изложить ясно и подробно положение этого дела. Ведь пропаганда есть единственное средство распространения в России зловредного направления. Не будет пропаганды, поведенной так, чтобы она как будто сама собою рушилась — тогда не будет и возможности волноваться. Я же надеюсь немало содействовать этому падению — именно писанием им хороших корреспонденций и устройством получения их. Если же эта пропаганда затянется надолго, то она может перейти от Бакунина и Огарева в руки молодежи, пока не опасной еще. Программу о том, чего эти господа от меня желают, именно, я еще не получил — он мне обещал на этих днях. Так или иначе, благоволите не отказать мне, во всяком случае, теперь же, пока письменно, в вашем милостивом совете».

Продолжение рассказа о его, как он выражается, «дипломатии и влиянии на ход здесь дела» следует в донесении от 14 июля (н. с.). Здесь он передает подробности совещания, происходившего в тот день между Бакуниным, Огаревым, Озеровым и Жуковским (с которым его познакомили) и при его участии.

Речь шла все о том же предполагавшемся журнале «Русская Община» или «Социалист» («название еще неопределенно»). Редакторами намечались: Огарев, Бакунин и Лавров («известный артиллерийский полковник, живущий ныне в Париже»), за чьими подписями журнал и должен будет выходить.

«Огарев будет писать статьи по развитию общинного вопроса, Бакунин — по социализму и рабочему движению, а Лавров — статьи, касающиеся земства, военного дела и атеизма. Ничего, по-моему, не может быть выгоднее для нас, как желание пропаганды действовать путем атеизма, — русский народ с омерзением отвернется от него, и тут-то бродягам-проповедникам придется зарезать себя своим же оружием. На этом оборвется пропаганда и, упав в этот раз, уже более не поднимется. На чем она обрушится, того еще никто сознавать не хочет, но Бакунин выразился по этому поводу: «Заболеем на этот раз, то уже более не вылечимся». Ввиду этого предположено взяться за дело сперва, как передавал Бакунин — от имени Лаврова, весьма осторожно, т. е. не трогать прямо бога, а скандализировать духовенство и возбудить против него общественное мнение. Предвидя, что на этом пропаганда должна оборваться, я ничего не возражал, но когда Бакунину, видимо, хотелось знать мои религиозные убеждения, то я, не либеральничая бестолково, сказал, что все мои религиозные понятия сосредоточены в одном слове «совесть». Хотя это и не совсем согласно с убеждениями Бакунина, но, тем не менее, мой ответ ему понравился. При этом Огарев долго спорил с Бакуниным насчет того, что в русском народе слишком глубокие корни пустили понятия о неприкосновенности царя и бога, с чем лишь один Бакунин не хотел согласиться, но потом уступил, пожертвовав своим мнением крайней революции. Он пошел даже далее на уступки, сказав, что действовать тогда лишь следует, когда будет уверенность в общинном сплочении всех народных масс. Вообще в Бакунине я заметил большую уклончивость от прежних его крайних революционных тенденций. Он как будто устал; но ему нежданно, негаданно является в помощь другой бродяга — Лавров, еще полный энергии. Я его считаю важнее Бакунина и Огарева. Надобно и к нему влезть во что бы то ни стало, а случай к этому дают мне сами мои приятели, как ниже вы изволите усмотреть». Ниже читаем: «По уходе Озерова и Жуковского, Бакунин и Огарев просили принять на себя по временам объясняться лично с Лавровым по делам редакции, так как все они будут жить в разных местах: Огарев здесь, Бакунин в Локарно, Лавров в Париже. Сообразив, что Лавров меня совершенно не знает и никогда не знал, я дал слово, но с условием, очень легальным в их глазах и меня обеспечивающим от случайной встречи с тем, с кем бы я не желал встретиться, чтобы никто никогда не знал о нашем свидании. «Этого мы и сами желаем и даже при Жуковском не говорили», — сказал Бакунин. Затем он вынул из кармана пол-листа написанной карандашом бумаги и просил меня записать под диктовку перечень тех сведений, которые им, Бакунину и Огареву, желательно было получить из России.

Окончив диктовку, Бакунин сказал, что это поверхностная программа того, зачем они просят меня теперь съездить в Россию. Поехать следует не только для того, чтобы привезти теперь запас материала, но чтобы устроить на будущее время корреспонденцию. Некоторые адреса в России мне будут даны. К этому Бакунин присоединил еще просьбу повидаться, конечно — секретно, и когда я уверюсь, что со стороны нет опасности, — в Тверской губернии с его братом и переговорить о его наследстве. Для того, чтобы брат мог мне доверять, я буду снабжен условленными словами, которые должен сказать брату. За брата он ручается. Когда я Бакунину представил, что такая поездка сопряжена с риском, то он безусловно этого не отвергал, но сказал, что все будет зависеть от моей сдержанности. Про знакомство мое с ними он уверен, что правительство ничего не знает, ибо мы виделись очень осторожно, наконец, Бакунин выразился: «Многие из наших принимают вас за молодого Герцена». А чтобы еще менее рисковать, то он советовал мне не выпускать моего издания из типографии до моего возвращения. Поставленный в положение самостоятельно действовать, а на самом деле не имея права и силы этой самостоятельности, вы легко поймете всю трудность моего положения. Тем не менее я обещал еще подумать, а думать надобно скоро, ибо возвращение мое предположено в октябре. Конечно, я бы остался в России самое короткое время, достаточное для получения инструкций, а остальное время провел бы где-либо за границею. О предположенной поездке никто, кроме Бакунина и Огарева, ничего не знает.

Ввиду сих важных обстоятельств, я дозволяю себе усерднейше вас просить что-либо решить скорее. Если в деле покупки бумаг Долгорукова требовался мой вызов для личного объяснения в Петербурге, то мне кажется, что настоящее дело в тысячу раз важнее, и я сознаюсь, что без этого объяснения я едва ли буду в состоянии вести его вперед так, как я его вел до сих пор. К тому же сама эмиграция дает к этому превосходный случай. Тут многое может выясниться. Я пока отговариваюсь, в числе прочего, неокончанием счетов с моим парижским банкиром».

Все, сообщенное здесь Романом, близко к истине. М. П. Сажин рассказывает, что, по приезде своем в мае 1870 г. в Женеву, при встречах и разговорах с М. А. Бакуниным, у него, между прочим, «родилась идея издавать за границей нелегальный журнал, которому предполагалось придать серьезный характер. Предполагалось при посредстве этого журнала связаться с русским обществом и интеллигенцией. Так как у Лаврова могли быть связи с русскими литераторами и вообще прогрессивными деятелями, то было решено и его пригласить для сотрудничества. Бакунин горячо отозвался на мою идею и решил, что Лаврову надо отдать отдел философии. «Пускай он воюет с самим господом богом, — смеясь говорил Бакунин, — с этой задачей он прекрасно справится, а в другие отделы мы его не пустим». Бакунин написал Лаврову письмо с предложением принять участие в журнале. «Это письмо (говорит М. П. Сажин) я и повез к Лаврову в Париж. [...] Познакомившись с письмом Бакунина, Лавров категорически отказался принять участие в предполагавшемся журнале. «Принять участие я ни в каком случае не могу, — говорил Петр Лаврович. — Во-первых, я не сжег окончательно всех своих кораблей, и у меня еще есть надежда вернуться в Россию. Русское правительство рано или поздно убедится в моей невиновности и вернет меня на родину. Во-вторых, мои взгляды совершенно расходятся с Бакуниным. За ним уже установилась вполне определенная репутация, и сотрудничество вместе с ним может вызвать подозрение, что и я разделяю его взгляды. Впрочем — заключил Лавров, — я обо всем подробно напишу сам Михаилу Александровичу.» «Надо заметить, что идея журнала не осуществилась практически», — заключает свой рассказ М. П. Сажин[88].

М. П. Сажин, по его словам, приехал в Париж к Лаврову «в самый канун франко-прусской войны», т. е. в конце июля 1870 г., а переговоры с Романом относятся к первой половине того же месяца. Донесение агента, следовательно, может иметь реальные основания. Тут не только налицо хронологическое совпадение рассказов Романа и Сажина, но и сходство в определении участия Лаврова в предполагавшемся журнале. Роман подчеркивает основную тему Лаврова — атеизм, что подтверждает и рассказ Сажина. К Лаврову Роман не поехал (так как отправился Сажин, о существовании которого агент не знал), а в дальнейших донесениях Роман обходит имя П. Л. совершенным молчанием. Впоследствии и он поставил крест над мыслью об издании намечавшегося журнала[89].

Особого внимания заслуживает в том же донесении от 14 июля указание Романа, что «Бакунин присоединил еще просьбу повидаться, — конечно, секретно, и когда я уверюсь, что со стороны нет опасности, — в Тверской губернии с его братом и переговорить о его наследстве». Но об этом ниже.

Вскоре Бакунин покинул Женеву, а Роман, как и следовало ожидать, был вызван в Петербург. 28 июля (н. с.) он получил «милостивое письмо и вексель». «Хотелось бы сейчас отправиться, — писал он Филиппеусу 30 июля (н. с.), — да этого так неожиданно сделать нельзя, тем более, что сегодня Огарев получил от Бакунина, по поводу нашего вчера[90] разговора телеграмму, что тот что-то напишет». «Следовательно, надобно ждать несколько дней. К тому же у меня на руках 4-й лист корректуры моего издания, надобно выправить и дождаться метранпажа. Бакунин, уезжая отсюда в Локарно, снова просил меня исполнить миссию. Я отвечал все еще нерешительно, но вчера в удобную минуту я сказал Огареву, что я решился ехать. Я вчера у него обедал по случаю дня его рождения (59 лет) и разорился на 25 руб., купив ему пенковую трубочку, чем он доволен был до слез». Проходит короткое время, и Роман — в Петербурге.

То, что он привез с собою в Петербург и предъявил в III Отделение — ключ к уразумению всего предыдущего.

«Вещественные доказательства», с которыми он приехал из Женевы, неопровержимо доказывают, что Роман почти совсем не преувеличивал в своих донесениях разыгранную им в эмигрантской среде роль. Он настолько «обработал» Огарева, что с полным правом мог считать себя своим человеком в революционной среде, не вызывая никакого недоумения. И заодно с этим он медленно втягивался в тесную дружбу к Бакунину.

29 июля 1870 г. (н. с.) М. Бакунин отправил Огареву из Локарно, куда он незадолго до этого прибыл из Женевы, такое письмо:

«Старый друг Ага. Телеграмма твоя, полученная мною вчера вечером, или ничего не значит, или значит вот что: один из твоих приятелей, человек верный, П. (курсив наш. — Р. К.) или Б., а может быть и третий, неизвестный мне, человек, едет в Россию и соглашается свезти мое письмо к братьям. Соглашается ли он только передать письмо лично или же переслать через верного знакомого ему человека — или соглашается не только доставить это письмо братьям, но стать даже деловым посредником между мною и моими братьями, — всего этого из твоей телеграммы не видно, и эта неизвестность чрезвычайно затруднила меня. Но на всякий случай, я решился рискнуть и послать тебе письмо к братьям, которое прошу тебя прочитать внимательно (курсив Бакунина — Р. К.) вместе с О—вым[91] и, прочитав его, сообразно тому, что ты знаешь о своем отъезжающем друге, решить, должен ли ты или нет поручить это письмо и это дело. Если он, по твоему убеждению, заслуживает полного доверия, если он человек действительно серьезный, пусть он сам прочтет мое письмо к братьям и пусть с полным знанием обстоятельств и дела решит сам, может ли он за него взяться или нет. Мой милый Ага, реши все это, когда будешь не в пьяном, а в трезвом виде, помня, что необдуманным решением ты можешь испортить все и поставить меня в безвыходное положение (курсив Бакунина. — Р. К.). Если у тебя будет малейшее сомнение насчет доброй воли, серьезности и умения (курсив в обоих случаях Бакунина. — Р. К.) твоего отъезжающего друга, ты лучше не отдавай ему моего письма. Ну, а если ты испытал его и веришь в него, отдай. Если ты по той или другой причине не отдашь моего письма к братьям, то прошу тебя послать мне это письмо немедленно назад, — я, вероятно, скоро сам найду средство переслать его братьям. Ну, а если ты найдешь удобными полезным поручить твоему отъезжающему это письмо и это дело, то переговори с ним подробно и толково о том, и когда он думает увидеть братьев, и что он хочет им сказать и предложить для приведения дела к желаемому результату, а также и условься в некоторых невинных терминах, а также и в невинном косвенном адресе, посредством которого он мог бы известить тебя из России об ответе и о намерениях братьев и вообще о ходе дела. Лучший адрес Marie Reichel. Письмо с подписью Анна Калмыкова. Авдотьею будут подписываться братья. А ты мне напиши имя отъезжающего друга и подробно все, в чем вы с ним условились. Твой М. Б. Адрес Marie Reichel: Bern, Mattenhof. Mattenheim. Frau Musikdirectorin Reichel»[92].

Публикуя это письмо, M. П. Драгоманов сопроводил его таким кратким примечанием: «Сношения Бакунина с братьями не имели в себе ничего политического; дело шло о выделе М. А-чу суммы за часть его в наследстве по отцу. Но русский в положении Б-на должен и такие дела вести, как конспирацию».

Огарев обдумал все это «не в пьяном, а в трезвом виде, помня, что необдуманным решением» он мог поставить Бакунина в «безвыходное положение»; у него, видимо, не было «ни малейшего сомнения насчет доброй воли, серьезности и умения» отъезжающего друга и, испытав и веря в «издателя Постникова», он нашел удобным и полезным передать письмо и поручить дело «другу» и «приятелю», «человеку» верному — Роману.

Из Женевы в Прямухино через III Отделение — таков был путь совершенно доверительного письма Бакунина. Факт этот не мог поставить Бакунина в безвыходное положение, ибо не в интересах III Отделения было разоблачать Романа, которому это обстоятельство могло только способствовать и способствовало в дружбе с Бакуниным. Оно отправило своего «верного человека» в Прямухино. Сохранилась записочка Романа, датированная 6/18 августа 1870 г. и написанная им в «С. Лахта»:

«Чтобы попасть в Торжок, надобно ехать до Осташковской станции, а оттуда ветвью до Торжка. Из сего же города до села Прямухина 35 верст на вольнонаемных лошадях.

Так как станция Осташково совершенно недалеко от Москвы, то не изволите ли дать туда какое-либо поручение?

В субботу я явлюсь к вам в 10 часов совершенно готовый с тем, чтобы ехать в 2 час. 30 мин. А. Р.».

Не подлежит никакому сомнению, что Роман отправился в Прямухино, откуда вернулся дней через десять. Во всяком случае, 16/28 августа мы его опять встречаем на обратном пути в Петербурге.

Само письмо Бакунина к своим братьям и сестре сохранилось в копии, снятой Романом же. Оно чрезвычайно ценно для характеристики Бакунина той поры вообще и, в частности, его материального состояния, отношений к родным и т. д. Вот оно:

«Братья Николай, Павел, Александр, Алексей и сестра Татьяна Александровна.

Оставив в стороне нашу старинную дружбу, которую вы убили, я обращаюсь теперь к вашей справедливости, чести и честности.

Шестая часть имений, находящихся ныне в ваших руках, принадлежит мне — не такая или другая деревня, которую вы отделили мне произвольно, и которая, как видно из пятилетнего опыта, под вашим управлением ровно не приносит никакого дохода, но шестая часть совокупной стоимости всех имений, земель и лесов, составляющих общую собственность — я настоятельно требую безотлагательной выдачи моей законной части.

Посудите сами: в продолжение последних пяти лет я получил от вас всего 200 р., да еще бриллиант, который был вынужден продать за 200 р. Значит, или совокупное хозяйство ваше из рук вон безалаберно плохо — или вы позабыли меня, а вероятнее всего и то и другое вместе. Вера моя в вашу братскую дружбу долго боролась против самых очевидных фактов и доходила просто до глупости. Вы, наконец, убили ее. Теснимый страшной нуждой, парализующей меня во всех отношениях, я вам написал множество писем и знаю, что все мои письма дошли до вас. Сначала вы отвечали на них мистическими рассуждениями и туманными вычислениями, из которых следовало, что + 1 = — 1, а в последние годы — глубоким систематическим молчанием. Молчание — средство, весьма удобное для того, чтобы отделаться от человека, живущего далеко и обессиленного известным политическим положением. Обыкновенно оно выражает оскорбление достоинства, но, сопряженное с удержанием чужого добра, оно выражает нечто другое.

Я приписываю его, главным образом, вашим философским занятиям; метафизика убила в вас живое, простое чувство и смысл справедливости, смысл простого уравнения. Вы так поглощены созерцанием своего абсолюта, что вам некогда думать о временных нуждах и бедствиях человека, которого вы называли когда-то вашим другом и братом.

В абсолют я не верую, а временная нужда совсем задавила меня. Вот почему я обращаюсь к вам в последний раз с требованием и с покорнейшею просьбою о безотлагательной выдаче мне капитала, соответствующего стоимости моей доли.

Ваш главный аргумент — трудность, невозможность продажи, но по всем сведениям, собранным из России, все умеют и успевают продавать имения, только вы не успели. Разумеется, что, сидя, сложа руки, в Прямухине, вы не сделаете ничего, но захотите действительно — и сделаете, может быть, с некоторою потерею, что же делать? Для вас будет потеря, а для меня выход из нужды, из минусов — я требую этой продажи, и вы, если хотите быть справедливы, не можете и не должны ее откладывать долее — постарайтесь, возьмитесь дельно за дело, может быть, и потери не будет. Продайте казанское имение, продайте скрылевский лес и выдайте мне мой капитал и Лопатино возьмите себе.

Податель этого письма, человек верный и которого прошу принять как мое доверенное лицо, поможет вам и советом и может быть даже посредником с покупщиками имения. Если не он, то я вам скоро пришлю одного, а может быть двух других. Да и вы сами найдете покупщиков, если только захотите найти.

А так как процесс продажи займет все-таки некоторое время, то я прошу вас о немедленной высылке мне 1.000 р. в счет ли процентов или даже в счет моего капитала, если последний приобрел в ваших руках странную способность не давать процентов.

О средствах верного доставления мне моего капитала переговорите подробно с подателем этого письма. Что же касается до 1.000 р., то пришлите мне их по следующему адресу: Suisse — Bern — Matenhoff — Matenheim. Frau Musikdirectorin Marie Reichel с русским письмом от Авдотьи Калмыковой.

Мария Касперовна Reichel мой друг и жена моего неизменного друга Адольфа Reichel — пишите ей всякий вздор, все, что вам взойдет в голову, только, если вы намерены исполнить мое требование, мою просьбу, т. е. сначала выслать мне через нее 1.000 р. и потом через нее или через другого и весь мой капитал, включите в письме следующую фразу: в такое-то время я вам вышлю столько-то рублей, и вообще все ваши поручения скоро исполню, о чем и извещу вас в свое время. Если вы не захотите сделать ни того, ни другого, скажите ясно, прямо в письме и подпишите его — Авдотья Калмыкова.

Я буду ждать вашего ответа два месяца — comme les ouvriers de Paris en 1848, qui avaient fait un crédit de deux mois de faim au gouvernement, и, как эти работники, если в продолжение двух месяцев не получу удовлетворительного ответа от вас, скрепя сердце и уступая напору страшной нужды, сделаю свою июльскую революцию.

Последую совету одного своего хорошего приятеля, который вот уже более года пристает ко мне и предлагает мне продать всю мою долю одному иностранцу, заявляющему готовность выдать мне за нее сейчас же довольно значительную сумму, разумеется, вдвое менее той суммы, которую, по соображениям, я должен от вас получить, я должен только заключить с ним в Италии законный акт продажи всей моей части в нашем общем имении. Покупатель знает очень хорошо, что так как я поставлен вне закона, то этот акт не будет иметь законной силы в России, но он вместе с тем уверен, что вы не захотите отказаться от исполнения священного долга, не захотите скандала, который бы имел результатом вмешательство русского правительства, — вмешательство, результатом которого была бы потеря моей доли для меня, но также и для вас.

Вот крайняя мера, предложенная мне не на шутку моим итальянским другом еще год тому назад. Она так противна всей моей натуре, противна тому старому чувству пиетета, которое сохранилось во мне, несмотря на все, что вы сделали, чтобы убить его во мне, что я до сих пор отвергал и отвергаю с отвращением.

Но, братья и сестра, нужда моя велика — положение день ото дня становится безвыходнее, и если в продолжение двух месяцев я не получу от вас ни денег, ни положительного ответа, я прибегну к этому решительному и последнему средству, которое доставит мне хоть половину того, что мне следует и даст мне возможность хоть сколько-нибудь устроить свое существование.

М. Бакунин».

Гордое и ультиматумное письмо Бакунина сопровождало особое умоляющее письмо его жены, которое приводим по той же копии:

«29 июля 1870 г.

Братья, сестра. Поймите же, наконец, что вы делаете просто невозможным положение вашего брата, вашего друга. Денежная зависимость унижает, деморализует, парализует его во всех отношениях и лишает его всякой возможности жить и действовать.

Вы, которые способны протянуть руку помощи даже совсем чужому вам человеку, зачем же вы забываете своего брата, вся жизнь которого посвящена не его собственным интересам, а служению свободе и правде, и который имеет полное, несомненное право на вашу симпатию и на ваше уважение? Я свидетельница того, как горячо, как неизменно он вам предан, в вас верит, вас любит.

Последнее письмо твое, милая Татьяна, казалось так благородно, так искренно, что мне стало было совестно, что я могла усомниться в вас, но молчание и совершенное забвение, которое последовало за ним, доказало мне, что все сомнения мои были справедливы.

Когда я приехала к вам из Сибири, вы горячо хотели, чтобы я ехала к Мишелю, — не для того же, чтобы обречь нас обоих вместе на голодною смерть.

Братья, сестра, все это какие-то странные недоразумения, но, ради бога, положите им конец и вырвите нас из невозможного тяжелого положения.

Антонина».

По словам Романа, «представляемые при сем письма Бакунина и жены его к братьям и сестре получены мною от Огарева при записке следующего содержания:

1 августа. Мой старый друг не может коротко писать; кроме того, письмо его жены. Посылаю вам тотчас по получении. О получении известите меня немедленно. Больше писать не могу, ибо боюсь опоздать. Корректуру получил, исправлю сегодня. Обнимаю вас братски и жду известий.

Адрес: город Торжок, село Прямухино, в 30 верстах от города.

Письма прочтите и действуйте.

Все мои вам кланяются».

Тот факт, что, по получении предостерегающего письма Бакунина от 20 июля, Огарев нашел возможным дать такое ответственное и чрезвычайно доверительное поручение «Постникову», неопровержимо доказывает, насколько близки и даже интимны были отношения Огарева к Роману. Они предусматривают известный предварительный и более или менее продолжительный процесс дружбы между обоими лицами. Не могут, следовательно, вызвать никаких сомнений сообщения Романа о взаимных дружелюбных отношениях его с Огаревым. Насколько точны сообщения Романа — вопрос другой, но что так или иначе Огарев с ним заговаривал на темы, близкие к конспиративным, бесспорно.

А Бакунин? Он, вне сомнения, был знаком с Романом до отъезда последнего в Россию. В письме к Огареву, упоминая о телеграмме, полученной от него, он прямо указывает на приятелей «П» или «Б». «П» — конечно. «Постников»-Роман. По смыслу письма мы в праве заключить, что Огарев в телеграмме не упоминал о лицах: если бы упомянул, то определенно назвал бы одно лицо и именно отъезжавшего — Бакунин сам догадывался о «П» — «Постникова». Догадываться же он мог только о человеке, так или иначе знакомом ему. Роман действительно встречался с Бакуниным в бытность его в Женеве. Вспомним, что еще 14 июля, т. е. за две недели до отправки Бакуниным письма к братьям и сестре, он, Роман, сообщал уже в Петербург о просьбе Бакунина повидаться с его братьями.

28 июля Роман получил письмо из Петербурга, разрешившее ему приезд, и деньги («вексель»). Он тотчас же известил об отъезде Огарева, который в тот же день и отправил телеграмму Бакунину. Последний на следующий день написал свое письмо; 1 августа, едва только полученное Огаревым, оно было передано Роману.

«Добросовестно» исполнив поручение Огарева — Бакунина, получив в Прямухине 210 фр. или 70 руб. для передачи М. А-чу, Роман вскоре возвращается в Женеву, где сумму вручил Огареву под расписку: «Двести десять франков сполна получил. Ваш Ага. 9 сентября 1870»[93].