В огоне за Нечаевым

ГЛАВА VIII «Издатель Постников» и Н. П. Огарев

«Огарева и Бакунина я считаю покончившими свою карьеру», — выразился как-то Роман в одном из своих самых первых донесений, когда, после известного февральского своего доклада, отправился в Женеву искать Нечаева[68]. Немного позже[69] он писал: «Что же касается до Бакунина и Огарева, то я пришел, думаю, не к безошибочному заключению, что при теперешнем наэлектризованном состоянии первый ничего не скажет[70], а, напротив, будет рад придраться к нескромному вопросу, чтобы еще более марать и нападать на правительство. Огарев же едва ли хорошо знает о пребывании Нечаева, да и можно ли надеяться на человека запившего и забывающегося». Он был прав в обоих случаях. Бакунин располагает нужными сведениями, но осторожности ради не поделится ими с Романом. Так и случилось. Когда коснемся взаимных отношений Бакунина и Романа, мы увидим, что ни единого конкретного слова относительно Нечаева он не мог добиться у первого. Не менее правильна была и его точка зрения на Огарева. Тот, действительно, «едва ли хорошо знал о пребывании Нечаева», так как сам не был с Нечаевым в таких отношениях, как Бакунин. Не вызывает особенных возражений и то, что Огарев — человек, «покончивший свою карьеру». Да, Огарев тогда был почти весь в прошлом. Немногие последующие годы его жизни только подтверждают это.

Роман, как мы знаем, был знаком с Огаревым с лета 1869 г., когда вел переговоры с Тхоржевским и Герценом об архиве князя Долгорукова. Устроившись снова в Женеве, он в обществе Тхоржевского, Чернецкого и Мечникова не мог не встретиться с Огаревым. И, естественно, раз «издатель Постников» не вызывал никаких подозрений, а, наоборот, был в меру предупредителен к тем, кому «искренно сочувствует», то был принят в семью эмигрантов, как свой человек.

До знакомства Романа с Бакуниным приятельское отношение Огарева к Роману не влекло за собою ничего особенного. Разговоры велись не очень интимные, но давали только Роману возможность информировать о настроениях, мнениях, несогласиях в кругу женевской эмиграции. Филиппеус и Шувалов внимательно перечитывали его донесения, но никаких практических выводов делать отсюда не могли. Донесения за этот период в части, касающейся Огарева, не лишены интереса. Они сообщают кое-какие мелкие факты, наглядно выясняют характер внешне беспритязательной дружбы Романа и Огарева и, наконец, показывают, как «издатель Постников» совершенно осторожно и, надо отдать ему справедливость, умело добрался до самого главного — до Бакунина. Остановимся на некоторых из этих донесений, заслуживающих наибольшего внимания.

По прибытии в Женеву, он побывал у Огарева в первый раз 26 марта 1870 г. (н. с.). «Я вчера был уже у Огарева[71], по его собственному желанию, переданному мне Тхоржевским. Я побыл у него недолго, ибо он все еще болен. Он принял меня очень хорошо, несмотря на мое опасение[72]. [...] Разговор мой с Огаревым был ничего не значащий, касавшийся предпринятого издания. [...] Мне показалось, что Огарев разлагается быстро не только физически, но и умственно и морально, что подтвердил мне Тхоржевский. На него смерть Герцена сильно подействовала, и теперь подействует еще хуже, хотя и не решенный окончательно, переезд Тхоржевского, который был почти его нянькою».

При этом свидании, «у Огарева я застал m-me Герцен, которая вспомнила меня, просила навестить ее и обещала подарить портрет мужа, снятый с него, когда он умер. [...] М-me Герцен напечатает здесь оставленные мужем записки-мемуары. Опять новая социальная пропаганда, — и я убежден, что будет сильнее и лучше (т. е. хуже для нас) памфлетов Бакунина и Огарева». По поводу подаренного ему Натальей Алексеевной Герцен портрета покойного своего мужа (если только верить Роману), он впоследствии жаловался Филиппеусу: «По моему мнению, Ант. Ник. (Никифораки) поступил неосторожно, отдав ему (другому агенту, А. Бутковскому) портрет, подаренный мне m-me Герцен[73].

Памфлеты Бакунина и Огарева, о которых Роман упоминает — брошюры: М. Бакунина — «К офицерам русской армии» (Женева, 1870 г., стр. 39) и Н. Огарева — «В память людям 14 декабря 1825 г.» (стр. 22). Относительно второй из названных брошюр Роман в том же письме, со слов Тхоржевского, сообщает: «Ему (Тхоржевскому) очень досадно, что Николай Платонович (Огарев) дал себя опутать Бакунину до того, что принимает участие в его памфлетах до такой степени, что подписал свою фамилию под брошюрою Бакунина «В память людям 14 декабря». M-me Герцен очень недовольна за это на Огарева, а еще более на Бакунина, и советует первому разойтись с ним. Он наполовину обещает, но, конечно, это напрасно, ибо на другой день забывает».

Очередная встреча между Огаревым и Романом произошла 31 марта 1870 г. (н. с.)[74]. «Вчера, согласно приглашению Огарева, я был у него часа полтора. Он был один. Глаз и боль нерва в голове, как он говорит, лишают снова его возможности выходить. В том положении, в котором он находится теперь, я начинаю терять надежду узнать от него что-либо о Нечаеве. Он решительно полупомешанный, и только тогда в нем ничего нельзя заметить, когда молчит. Кроме того, он находится в каком-то желчном, раздраженном настроении. Всех и все ругает. М-me Герцен, Тхоржевского (ниже увидите, за что) и даже Чернецкого, — за то, что «Колокол» не выйдет завтра; вечером же при свидании у Чернецкого объяснилось, что номер именно не может выйти потому, что Огарев не прислал обещанной статьи, не говоря уже о том, что деньги за печать и бумагу не отданы. Огарев сначала просил у m-me Герцен, а когда эта отказала, то потом у Тхоржевского, взаймы 1.500 фр. Этот последний тоже не дал, потому что знал, что деньги попадут в карман Бакунина. Тогда Огарев на обоих рассердился, недели две почти не говорил с Тхоржевским, но потом забыл, а теперь, когда вспомнил, то снова бранит...

Разговор коснулся даже прокламаций, и он твердо уверен, что они привились, и что теперь надобно только подготовить войско и Польшу. Мысли его по поводу этого так сбивчивы, так разноречивы, что нет решительно возможности сделать какое-либо заключение. Распространителя прокламаций — Нечаева — он даже не упоминал, как будто тот при этом не играл ровно никакой роли; а потому и я на этот раз еще удержался от нескромного любопытства.

Если я ничего положительного не мог узнать еще о Нечаеве, то я думаю, что проник намерение этих революционеров действовать теперь на войско, при пособии помещиков, управляющих имениями, заводчиков тех деревень, где расположены войска (курсив Романа — Р. К.).

Огарев раз несколько, выходя из задумчивости, спрашивал меня о современном состоянии войска. При моих рассказах, он часто вставал с дивана и карандашом делал какие-то заметки, вероятно, чтобы не забыть. Когда же я ему начал говорить о гвардии, то он мне сказал: «Нет, оставьте эту холопскую гниль, нам нужна армия, войско».

Через несколько дней Огарев является к Роману с ответным визитом. Подробный отчет о визите находим в его письме к А. Н. Никифораки от 4 апреля 1870 г. (н. с.):

«Вчера вечером, часов около 8, когда Тхоржевский был у меня, к немалому удивлению моему, приехал ко мне Огарев, с подвязанным глазом и с трудом передвигая ногами. Он сказал, что, почувствовав себя гораздо лучше, он выехал немного подышать воздухом и заехал ко мне на стакан чаю.

Разговаривали о Герцене, «Колоколе», о русской литературе вообще, и о журналистике в особенности, о редакторе «Военного Сборника» Менькове, о женевских журналах и т. д., Огарев интересовался особенно военным органом; даже изъявил намерение его выписать. Менькова же называет «немецким Дунаем». Суждения Огарева были вчера менее отрывисты, но в то же время он часто повторял одно и то же, так что по всему видно, что голова его вовсе не свежа. Главное, на чем я позволю себе остановить ваше внимание, это то, что пребывание ваше здесь ему известно. Он называет вас гвардейским полковником Никифоровым. приехавшим арестовать Нечаева. Вышло это по поводу продолжения передовых статей в «Journal de Genève», лежавшем у меня на столе. Огарев рассказал, что когда в этой газете было напечатано письмо Нечаева, то г. Гирс[75] поехал к Камперио[76] и просил его воспретить печатание подобных писем; но сей последний отказался исполнить это требование посланника. Далее, Гирс стал искать Нечаева, но видно пришлось не под силу, и ему в помощь приехал какой-то гвардейский полковник Никифоров. При этом он меня спросил, что когда я был еще в Петербурге, то не встречал ли я или слыхал ли я что-либо об этом Никифорове. Разумеется, я отвечал, что нет. В течение разговора Огарев высказался, что: 1) все, что женевская полиция бы сделала, это то, что выслали бы Нечаева из своего кантона, что не мешало бы ему проживать, если нужно, в другом кантоне, но самое смешное это то, что у них уверенность, что Нечаев должен быть в Швейцарии, и 2) что Гирс здешним администраторам до того надоел, что они не знают, как избавиться от его докучливости.

Раз поведенный разговор на эту тему дал мне возможность обратиться к нему с весьма натуральным, к случаю, вопросом сперва, что за личность Нечаев, а потом, — где он обретается? На первый вопрос Огарев, улыбаясь, отвечал, что Нечаев — самая обыкновенная личность, умевшая заставить молчать доносчика, как и всякий сумел бы из чувства самосохранения. Второй вопрос мой, быть может, это так мне только показалось, Огарев как будто хотел обойти молчанием, но, тем не менее, отвечал, что он и сам этого определить не может, но, во всяком случае, Нечаев вне опасности попасть в руки Гирсов или Никифоровых. В 9 часов Огарев уехал».

11 апреля (н. с.) при посредстве Огарева Роман знакомится с Бакуниным. Он знал, что тот находится в Женеве. Сохранилась его записка к Никифораки от 4 апреля (н. с.), такого содержания:

«Если судьбе не угодно было до сих пор увенчать положительным успехом все мои усилия, все мои тревоги, то по крайней мере думаю, что пригодился вам в деле правды. Вас сильно вводят в заблуждение.

Сегодня в 6 часов, возвращаясь с Тхоржевским по Route de Carouge, мы встретили Бакунина с Бонаком, направлявшихся, вероятно, к Огареву. Хотя я очень хорошо знаю Бакунина в лицо, но мне могут сказать, что я ошибся, но такая ошибка была бы уже равносильна неумению отличить день от ночи, но на мое счастие Тхоржевский с ними раскланялся и сказал мне, кто эти господа. А между тем вам сообщили сегодня из Лугано, что Бакунин там».

Обстоятельства, при которых Роман познакомился с Бакуниным, изложены им в следующем рапорте к Никифораки, представленном последнему 12 апреля (н. с.):

«Имею честь доложить вашему высокоблагородию, что вчера я познакомился у Огарева с Бакуниным и для разъяснения представленных женевскою полициею обстоятельств относительно пребывания Нечаева на одной с Бакуниным квартире я отправился сегодня утром к сему последнему «засвидетельствовать свое почтение». Он не был предупрежден о моем приходе — мало того, даже двери его комнаты были растворены. Не смею отвергать показания местной полиции, но вот сущая правда того, что я видел.

Бакунин живет Route Carouge, в доме № 17, где занимает одну маленькую комнату в пансионе Дюпор (полиция, кажется, назвала иначе). Комната Бакунина не имеет никакой связи с прочими комнатами пансиона. Я просидел у него целый час, и в течение этого времени к нему никто не приходил. Уезжает он, как говорит, не завтра, а в воскресенье, возвратится через 10 дней и поселится в одной из дач около Route Carouge. О Нечаеве и помину не было; а между тем я не могу отказаться от мысли, что мог бы снискать со временем и его доверие.

В 3-м номере «Колокола» будет помещена статья, говорящая отчасти хорошо о братьях Милютиных. Бакунин просит меня написать возражение на эту статью, озаглавив ее «Письмо путешествующего русского офицера из Лейпцига», причем он сам начертал мне план возражения (какое плутовство!!!)[77].

Заверял меня положительно, что «кружки» в русской армии уже завязались, что кровопролития они и сами не хотят, а если печатают об этом, то надеются устрашить монархию и подвинуть ее на первый шаг уступки, — что во всяком случае дело не легкое и не близкое, ибо приходится вербовать людей поодиночке.

Еще, по-моему, одно немаловажное обстоятельство: когда Огарев дал мне адрес Бакунина, то я у него несколько раз спросил нарочно, не помешаю ли я Михаилу Александровичу? На что Огарев отвечал, что «нисколько». Следовательно, если бы он опасался, что я могу там встретить Нечаева, то он имел удобный предлог отсоветовать мне идти к Бакунину.

Я этим не удовольствовался, но пошел в типографию Чернецкого, но и там ничего не видел.

Обедаем сегодня с Бакуниным и Огаревым в 5 часов.

Извините, что пишу дурно, но я совершенно болен. Дай бог силы работать дальше.

В 10 час. вечера буду у вас. А. Р.».

Знакомство с Бакуниным, как мы уже говорили, оказало решающее влияние на всю последующую деятельность Романа.

Будучи в Рубе, он 2 мая 1870 г. (н. с.) получил небольшое письмо от Огарева, датированное 28 апреля (н. с.), и № 4 «Колокола»[78]. По приезде своем в начале августа 1870 г. в Петербург, он представил письмо, как оправдательный документ, в подлиннике, с которого мы его и приводим:

«28 апреля.

Разумеется, присылайте статьи поскорее; только адресуйте не мне, а в Редакцию (Прс. Левен, 40). — 4-й № сегодня же вам вышлю. — Мишель[79] уехал и известий от него до сих пор нет — так что это даже меня тревожит.

Крепко жму вам руку

Преданный вам Ага».

Когда 2-го мая (н. с.) он сообщал копию этого письма Филиппеусу, то снабдил его таким примечанием: «Из этого можете заключить, что я праздным не оставался и во время болезни. На случай, если бы последовало приказание действовать далее (это было до получения известия об исходе петербургских совещаний. Р. К.), я не буду у эмиграции в подозрении».

Роман, надо признаться, нисколько не преувеличивал того, что было в действительности.

Когда он, спустя месяц, вернулся из Рубе, пред ним стояла уже новая задача — сблизиться с Бакуниным, как лицом, в свою очередь, наиболее близким к Нечаеву. (В то время, май — июнь 1870 г., повторяем, Бакунин еще не разрывал сношений с Нечаевым; это произошло только в июле.)

Едва только Роман, осведомленный уже о характере предстоящей ему работы, добрался до Женевы, он тотчас же побывал у «преданного» ему Огарева:

«Был сегодня[80] у Огарева. Отношения его ко мне нисколько не изменились. Рассказывал он мне о подлости женевской полиции, наводнившей его квартиру для арестования Серебренникова, принятого за Нечаева, и ругает очень швейцарское правительство и говорит, что после этого нет другого средства, как переехать жить в Лондон.

Показывал мне копию письма, написанного им по сему поводу к здешнему президенту Камперио. Это есть резкий протест против женевской полиции, которая основала свои действия на показании шпиона, какого-то немца, игравшего будто бы с Нечаевым на биллиарде. Письмо это заканчивается словами: «Que faut-il faire dans notre position?». Получив это письмо, Камперио приходил к Огареву, успокаивал его, прося не придавать важности происшедшей ошибке, но Огарев не хочет отстать и, конечно под влиянием Бакунина, затевает процесс и просил меня очень настойчиво пожертвовать что-либо на ведение процесса, — я ему не мог отказать и подписал 50 фр., хотя уговаривал его взвесить хорошо, будет ли от сего польза, и можем ли мы что-либо этим выиграть? По-моему, — сказал я, — лучше бы собрать сумму для поддержания теперь безопасности Нечаева.

Не беспокойтесь, Константин Федорович [Филиппеус], я узнал, в какой момент сказать эту фразу [...]

Я питаю надежду, что 50 фр. для меня значительный расход, но для правительства — такая незначительная сумма, что вы, быть может, будете так добры ее мне возвратить, хотя я не позволю себе на этом настаивать [...]».

Нуждаясь в Бакунине, Роман учащает свои встречи с Огаревым, а «клад» Тхоржевский тем временем уходит на задний план.

28 мая н. с. Роман опять посетил Огарева и вручил ему 50 фр. на ведение процесса Серебренникова[81]. Огарев познакомил его с Серебренниковым, «молодым, лет 24-х, блондином, нисколько не напоминающим Нечаева. Он повторил мне, — пишет Роман[82], — всю историю своего арестования и содержания в тюрьме, добавив, что хотя он вовсе не имел на то желания, но теперь поневоле должен сделаться эмигрантом»[83].

В течение всего июня месяца Роман то и дело докладывает о своих разговорах с Огаревым, подчеркивает устанавливающуюся между ними тесную дружбу, в результате которой в начале июля Огарев обратился к Роману с просьбой ссудить ему 200 фр. «Человеку, находящемуся в подобной мне роли, ему отказать нельзя было, и я дал ему просимую сумму», — поясняет Роман[84].

В дальнейшем дружба Огарева и «издателя Постникова» тесно переплетается с именем Бакунина.