В огоне за Нечаевым

Приложение II Арест С. Г. Нечаева в 1872 г. (Доклад майора Николича-Сербоградского)

14 (2) августа 1872 г., после усиленной двухлетней погони, агентам III Отделения удалось, наконец, арестовать С. Г. Нечаева в Цюрихе. Адольф Стемпковский — польский эмигрант, один из немногих цюрихских знакомых Нечаева, — назначил последнему в тот день свидание в ресторане, расположенном на окраине города. Здесь, в ресторане, совместно со Стемпковским поджидали Нечаева и переодетые чины швейцарской полиции. Придя в ресторан, Нечаев был тотчас же арестован, скован наручниками и отправлен в местную тюрьму, а немного спустя выдан, как «уголовный» преступник, России.

Розысками Нечаева в Швейцарии перед арестом его, как и самым арестом, непосредственно руководил адъютант шефа жандармов майор Николич-Сербоградский, снабженный на то чрезвычайными полномочиями. В Швейцарию Николич-Сербоградский прибыл 31 июля (н. с.) 1872 г. и тотчас же принялся, согласно полученной им в Петербурге подробной инструкции, за выработку плана ареста Нечаева. В архиве III Отделения сохранился в высшей степени интересный и подробный рапорт Николича-Сербоградского, отправленный им из Интерлакена 7/19 августа 1872 г. шефу жандармов графу П. А. Шувалову, в котором он шаг за шагом описывает как все обстоятельства, предшествовавшие аресту Нечаева в Цюрихе, так и самый арест его.

До сих пор о событии 14 (2) августа 1872 г. мы знали, главным образом, из беглых воспоминаний анонимного очевидца, напечатанных в «Былом», и отчасти из воспоминаний З. Ралли[117]. Эти источники дают более или менее верное представление о картине ареста Нечаева, внешнее, так сказать, описание его, но зато совершенно обходят молчанием все обстоятельства, предшествовавшие этому исключительному событию, вызвавшему в свое время столь много шуму в Европе и России. Обоим авторам остались неизвестными закулисные перипетии этого дела.

Этот пробел восполняется рапортом Николича-Сербоградского, написанным не только очевидцем, но и участником ареста, и притом под свежим впечатлением происшедшего. Документу этому придавалось и в III Отделении серьезное значение. Как на «особенно полный и важный для истории дела (ареста Нечаева)» ссылался на рапорт Николича-Сербоградского Н. Н. Голицын в своей секретно изданной официальной «Истории социально-революционного движения в России»[118].

Мы поэтому приводим этот рапорт здесь целиком, с сохранением стиля подлинника, характерного для автора-жандарма. Документ этот рисует последнюю стадию погони за Нечаевым, организованной III Отделением, и, следовательно, является как дополнением ко всему тому, что говорилось выше, так и непосредственным продолжением рассказа о безрезультатных подвигах отставного коллежского асессора К. Романа:

«Весьма секретно.

Господину шефу жандармов, его сиятельству графу

Петру Андреевичу Шувалову.

Адъютанта майора Николича-Сербоградского.

Рапорт.

Согласно данному мне маршруту, я прибыл 31-го июля н. с. в г. Базель, где я думал встретить г. Зега[119], которому я телеграфировал о дне моего приезда; но депеши моей он не получил и я должен был ожидать его в Базеле. 2-го числа августа я послал ему письмо в Цюрих, прося его прибыть ко мне. В тот же день вечером, в 6½ часов, я получил следующую депешу:

«Базель. Из Цюриха. Гостиница «Schweitzer Hof». Nikolitz. Письмо только что получил. Завтра утром приезжаю. Телеграммы не получил. Мишель»[120].

3-го числа, в 10 часов утра, он прибыл ко мне в Базель, где и оставался целый день; я передал ему условленный знак и подробную о последующих действиях инструкцию.

4-го числа он отправился обратно в Цюрих и 5-го утром послал по адресу «Madame Anna Steptkowski. Rennweg № 28» письмо следующего содержания:

«Только что вернулся из Вены от вашего брата. Желаю вас видеть»[121].

Час спустя Стемпковский[122] сам явился к нему в «Hôtel Bauer» и встретил его ходящего по коридору. Подошедши к нему, он спросил, не от него ли посланное письмо? Тогда Зега, сказавши, что действительно он писал, пригласил его в комнату. Стемпковский, увидевший условленный знак, убедился и объявил Зега, что Нечаев в Цюрихе и что он, Стемпковский, может доставить случай его видеть в тот же день в 4 часа в «Café Lindenhof», а вечером в 6 часов в «Café Boller» — обыкновенное сборище польских революционеров. Стемпковский описал наружность Нечаева и сказал, что за одним столом будет сидеть сам он, Турский, мужчина средних лет, носящий большие рыжие бакенбарды, и, наконец, Нечаев, моложе обоих двух, с маленькими усами и с только что проглядующей (sic!) в виде пуха бородою.

Действуя с величайшею осторожностью и выказав при этом замечательную опытность, Зега успел вполне воспользоваться указаниями Стемпковского и познакомиться с наружностью Нечаева, увидевши его раз в 4 часа, а другой раз — вечером. После того Зега предложил Стемпковскому повести его в Базель с тем, чтобы его познакомить с личностью, с которою он мог бы говорить со всею откровенностью. Он согласился и, действительно, на другой день, 6-го числа, в 10 часов утра является ко мне в Базель Зега и объявляет, что Стемпковский ждет у дверей. Я с Зега сошел на улицу и тут же познакомился с Стемпковским. Зега оставил нас вдвоем и удалился. Мы пошли за город и разговор наш начался. Целый час слушал я Стемпковского, который начал мне рассказывать про революционные деяния Интернационального Общества, польской и русской эмиграции, о которых он имеет самые подробные сведения, так как он — член одного из главных кружков, в котором участвуют только три лица: Нечаев, Турский и он. Выслушав его, я наконец обратился к нему с вопросом о Нечаеве. Стемпковский сказал мне, что он его уже два раза показывал и готов еще раз показать завтра Зегу в 12 часов дня на мосту в Цюрихе. Наконец он предложил и мне его показать, если я того пожелаю. На это я ему ответил вопросом: «Давно ли он знает Нечаева?» На ответ, что он с ним знаком около 2-х месяцев, я ему возразил, что мне никакой надобности нет видеть Нечаева, потому что я-то его знаю уже четыре года.

После этого я прямо обратился к Стемпковскому и попросил его откровенно выставить мне свое собственное положение. Он объяснил мне, что имеет искренное желание возвратиться на родину, но что считает это невозможным, потому что он слишком скомпрометирован и, как бывший чиновник, не может надеяться на помилование. Сам же он беден и обременен семейством. Тогда я ему объявил прямо, что, если он честно исполнит данное им слово в деле Нечаева и будет неутомимо в нем содействовать, то в таком случае я уполномочен ему обещать амнистию. За то, что он приехал ко мне в Базель, я тут же дал ему триста франков. Вечером в пять часов Стемпковский возвратился в Цюрих; вслед за ним вечером я послал Зега, объявив ему конфиденциально, что на другой день утром я буду сам у него в Цюрихе.

7-го числа в 10 часов утра я приехал в Цюрих к Зега и прождал там у него до 1½ часов. В 12-ть мы были на мосту и до 1-го часа ждали прохода Стемпковского и Нечаева, но никто не показался. Это обстоятельство послужило мне первым убеждением, что Стемпковский не обманывает и что действительно он указал на самого Нечаева, но, будучи уверенным, что я знаю его, он, из опасения выпустить из рук дело, не заручившись материальными обеспечениями, — не захотел его вновь показать. Я возвратился в гостиницу и собрался ехать в Берн; вдруг на улице, около дверей, проходит Стемпковский и, не останавливаясь, скороговоркой говорит мне: «Идите за мною». Я показал ему вид полного неудовольствия и поехал на железную дорогу. Там он мне опять встречается и всячески старается меня уверять, что он был с Нечаевым на мосту, но что я их не заметил. Я не принял никаких объяснений и строго ему внушил, чтобы он не прибегал ко лжи, но вновь явился бы ко мне в Базель по первому моему требованию. Он же для этого случая собственноручно написал редакцию депеши: «Стемпковскому. Rennweg 21. Для обсуждения вопроса о Stand Flasheur[123] приезжайте сами сюда. Шнейдер».

Я поехал в Берн, но там князя Горчакова не застал. На другой день, т. е. 8-го числа, я явился его светлости в Интерлакен и, выставив цели моей командировки, просил его дипломатического содействия. Князь спросил меня, не имею ли средство удостоверить швейцарскому правительству, что имеющее быть указанное лицо действительно будет Нечаев. Тут я предложил его светлости телеграфировать в Петербург и просить о присылке действительного статского советника Колушкина[124], знавшего Нечаева по случаю арестования его и допросов о сходках в 1869 году во время студенческих беспорядков и по положению своему могущего официально дать швейцарскому правительству требуемое удостоверение. Князь исполнил мою просьбу, и на другой день, то есть 9-го числа, я с князем вернулся в Берн. Там князь успел согласить г. федерального президента Вельти на просимое от него содействие, так что условлено было, что президент напишет в Цюрих и предложит президенту кантональной полиции (Regierungs Rath Pfenninger) содействовать лицу, которое к нему обратиться под именем «Коневича».

Обеспечившись таким образом для будущих действий, я в тот же день возвратился в Базель и 10-го числа отправил к Стемпковскому им же составленную депешу. Он мне ответил, что не может быть, а просит меня в Цюрих. Я тотчас же написал к Зега о немедленной присылке Стемпковского, на что в ответ получил нижеследующее:

«Уже утром Павел был у меня. Не может сегодня приехать, так как вечером должен быть здесь по важному делу. Завтра в 10 часов утра выезжаю через Аугсбург домой. Мишель».

Зега действительно уехал, но до того успел убедить Стемпковского приехать ко мне. Действительно, 12-го числа утром он прибыл. Я с ним возобновил весь бывший разговор и спросил его решительно, желает ли он далее содействовать мне. Он подтвердил мне выражение своей преданности. Тогда я выставил ему на вид его семейные обязанности и сказал ему, что, в случае арестования Нечаева, он и семейство его будут обеспечены тем, что выдастся ему золотом 5000 рублей.

Во время разговора постучался ко мне баварский агент; я его не впустил, но успел просить его хорошо познакомиться с наружностью человека, который со мной пойдет. Провожая Стемпковского на станцию железной дороги, я, под предлогом узнать ближайший путь, дал случай агенту говорить с самим Стемпковским. Он отправился по Баденской линии, я же тотчас вместе с агентом — по Швейцарской и переночевал в Цюрихе.

На другое утро, в 9½ часов, я отправился к президенту кантональной полиции, у которого вдруг, к моему удивлению, я застаю в кабинете Стемпковского. Президент попросил меня подождать, но когда он меня принял, Стемпковского уже там не было. Он был выпущен из секретной двери. Я себя назвал Коневичем, тогда президент тотчас же сказал мне, что он уведомлен о причинах моего посещения. Я же счел нужным тогда сказать ему мою настоящую фамилию и показать мой паспорт, где обозначено мое звание адъютанта шефа жандармов. На вопрос мой, могу ли я рассчитывать на содействие кантональной полиции, президент изъявил мне свою готовность, но прибавил, что Нечаева в городе более нет, потому что, вследствие неосторожных поисков французских агентов, он две недели тому назад отсюда бежал. Я тогда еще раз решительно спросил президента, желает ли он — да или нет — содействовать к арестованию сего убийцы. Президент согласился, я же обязался указать ему Нечаева. Мы условились, что он будет в тот же день у меня вместе с жандармским майором. После этого я возвратился домой, куда, по моему приглашению, прибыл ко мне Стемпковский. Я тут успел окончательно убедить и склонить к арестованию на другой же день. Стемпковский сказал мне, что завтра Нечаев будет в «Café Műller» am Seefeld в 1 ч. дня. Тут же прибыл ко мне президент с жандармским майором Netzli. Я успел выпустить Стемпковского, но полагаю, что президент заметил его. Убедившись снова в готовности президента содействовать мне, я попросил его сделать следующее распоряжение: командировать восемь переодетых жандармов и разместить их на местностях, которых я укажу.

При выходе из города продолжается улица, называемая «Seefeld»; в середине этой улицы, по левой стороне, находится в роде харчевни, называемой «Műllers Caffe Haus». Далее на горе есть фарфоровая фабрика, в которую Нечаев, из опасения преследований французских агентов, хотел поступить, чтобы укрыться и получить вид, ограждающий его от притязаний полиции. Имея в виду расположить на другой день жандармов, соображаясь с этой местностью, я попросил президента прислать ко мне в 12 часов майора Netzli, в распоряжении которого должны уже были быть восемь жандармов. Условившись во всем, президент и майор ушли.

В 11 часов ночи пришел ко мне Стемпковский. Я ему возобновил все обещания и спросил, можно ли, по его мнению, на другой день Нечаева арестовать. Он, хотя и признавал эту возможность, но, во избежание скандала, умолял не останавливать его в самой харчевне. Я согласился с ним и выразил мое намерение поставить только агентов на улицу, для того, чтобы более их познакомить с личностью Нечаева.

14-го августа, в 12 часов, прибыл ко мне майор Netzli. По сделанному заблаговременно распоряжению, пять жандармов должны были ждать в кофейной «Műller», а трое — по дороге, ведущей к тому месту, где жил Нечаев. Все они в лицо знали Стемпковского и должны были арестовать того, кто с ним будет ходить по улице или сидеть в кофейной. Наружность Нечаева была им описана. Если же их было бы несколько человек, то арестовать их вкупе. В 1¼ майор и я были на месте и расхаживали по побочной улице. Жандармы же расстановились по указанию.

До 2-х часов в кофейной уже сидел Стемпковский и пил кофе с двумя членами Интернационального общества Грейлихом и Реми.

В два часа входит сам Нечаев. Стемпковский оставляет стол, у которого он сидел, и уселся с Нечаевым, который потребовал стакан пива. Стол был у дверей. Несколько минут спустя старший вахмейстер, сидящий напротив, встает, проходит к Нечаеву и просит его выйти на минуту, потому что имеет передать ему несколько слов. Как только Нечаев успел выйти из двери, остальные жандармы бросились за ним, а вахмейстер металлической цепью скрутил ему руку.

Нечаев начал кричать и звать себе на помощь Стемпковского. Тот вылетел из кофейной и хотел его защищать, надев на руку так называемый железный «coup de poing». Два сидящие там члены Интернационала стали его уговаривать не принимать защиты человека, недостойного сочувствия, а один из жандармов сказал ему: «Неrr Stempkovski, seien sie ruhig» («Г-н Стемпковский, успокойтесь!»). Между тем Нечаева уводили.

В карманах его нашли шестиствольный отличный большой револьвер (все стволы заряжены), два старых бумажника, в коих записано много имен высших сановников Российской империи, два письма — одно на французском, другое на русском языке (ответ на сие последнее письмо просят Нечаева дать чрез посредство редакции «Биржевых Ведомостей»), пять экземпляров новой революционной программы на польском языке и четыре конверта с адресами на имя: 1) Неrren Andreewitch, 2) Herren Stojanowitch, pour remettre à M-r Etienne, 3) Herren Ewassanin и 4) M-me Stern. Трое из имен сербские, все же конверты адресованы в Цюрих. Кроме того найдено несколько записок, между прочими одна на имя M-lle Herzen à Paris, и, наконец, старый кожаный кошелек, где было 1 фр. 40 сент., и старый же средней величины складной ножик. Жандармы увели Нечаева без сопротивления с его стороны на городскую гауптвахту.

Я туда же с майором отправился и нашел там уже президента полиции, который Нечаева еще не видал. Я попросил его, как предмет особой важности, позволение первым говорить с Нечаевым с тем, чтобы президент следил бы за выражением его лица.

Вошедши в комнату, я прямо обратился к Нечаеву со словами: «А! Здравствуйте, г-н Нечаев, наконец-то я имею случай с вами ближе познакомиться».

Он весь переменился в лице и страшно побледнел. «Я вас не понимаю, милостивый государь», — ответил он мне по-русски. Президенту он объяснил по-французски, что немецкого языка он не знает и назвал себя «Stephan Grasdanow», 22-х лет от роду, родом же из Сербии. Получивши на то позволение президента, я прямо обратился к Нечаеву с вопросом по-сербски, но тот, смешавшись, ничего не мог отвечать и сказал только, что долго жил в России и забыл сербский язык. Я передал президенту, что допрашиваемый вовсе не говорит по-сербски. Обстоятельство это было внесено в протокол, и на вопрос Нечаева, за что он арестован, президент объявил ему, что распоряжением Федерального Совета он арестован вследствие обвинения в убийстве. Я тогда же обратился к Нечаеву и напомнил ему, что должен отвечать за погибель Иванова. Нечаев, услышав это, опять заметно смутился. Его тогда же увели, а я объявил президенту, что считаю себя в совестливом праве подписать протокол, так как лицо Нечаева мне известно по фотографии, я знаю сестру, имеющую большое с ним сходство, что арестованный наверное не серб и что, наконец, явятся личности, его знающие и могущие все это подтвердить.

Тем и покончился предварительный на гауптвахте допрос Нечаева. Я с майором Netzli возвратился домой, искренне поблагодарил его за энергическое содействие и выдал восьми жандармам, так ловко приведшим в исполнение арестование, награды, по 100 франков каждому.

Я не считаю себя в праве говорить о его светлости князе Горчакове, так много способствовавшем успеху дела своим неутомимым содействием на дипломатическом поприще и своим горячим сочувствием к достижению цели. Считаю только долгом своим говорить о майоре Netzli и о г. Зега. Сей последний начал дело, провел около месяца в самой опасной среде революционных агитаторов и, несмотря на ежедневную угрожающую ему опасность, довел свое дело до конца. Майор Netzli с тех пор, как я с ним познакомился, исполнял все мои распоряжения, как самый усердный подчиненный, и его примерной и бескорыстной деятельности можно приписать в значительной степени успешный результат.

Привезенное письмо господина товарища шефа жандармов к его светлости князю Горчакову действительным статским советником Всеволожским и личные дополнительные объяснения сего последнего с князем послужили к окончательному разъяснению дальнейших действий и к необходимому в подобном случае единству в предпринимаемых мерах.

Майор Николич-Сербоградский.

Интерлакен.

7/19 августа 1872 года».