В огоне за Нечаевым

ГЛАВА I Организация погони

Революционное движение, пошедшее, как казалось, на убыль после каракозовского выстрела (4 апреля 1866 г.) под влиянием суровой репрессивной политики III Отделения и особой Следственной комиссии, снова взбудоражило русское общество и правительственные сферы в 1869 г., угрожая принять невиданные до того формы. Правительству, и больше всех, конечно, руководителям III Отделения собственной его величества канцелярии, вследствие полной неожиданности нагрянувших на их головы бед и чрезмерной внешней остроты, которой отличались разыгравшиеся тогда события от прежних, пришлось пережить короткий период непритворной тревоги, опасаясь, если не за судьбы абсолютизма, то, во всяком случае, за жизнь наиболее ревностных и выдающихся его слуг.

Воспользовавшись бурными беспорядками в высших учебных заведениях Москвы и Петербурга, на арену революционной деятельности с шумом выступил пылкий и неукротимый энтузиаст Сергей Геннадиевич Нечаев. Человек решительный, с железной волей, с закаленным характером, с диктаторскими замашками, фанатично верующий в революцию, преданный ей до самопожертвования, стремящийся явно претворить свои мечты в действительность, — такой человек, пусть с макиавеллиевскими принципами, но зато, в глазах своих врагов, серьезный и опасный противник, не мог не привлечь к себе в то время пристального внимания правительства и его главного охранительного органа — III Отделения.

Впервые правительство столкнулось с его именем и деятельностью в начале 1869 г. при производстве расследований студенческих беспорядков. Расследованием этим было обнаружено, что он «был одним из главных деятелей этих беспорядков, и притом таким, — читаем мы в одной справке, составленной в III Отделении, — который воспользовался недовольством студентов за отказ учебного начальства в разрешении им иметь свою кассу для достижения личных своих целей, а именно — изменения существующего государственного строя посредством революции»... Начавшиеся розыски Нечаева оказались тщетными: 4 марта он по чужому паспорту выехал за границу, где, выдавая себя, как известно, за беглеца из Петропавловской крепости и представителя большой несуществовавшей революционной организации, сошелся с Огаревым, Герценом, его, впрочем, недолюбливавшим, и, в особенности, с Бакуниным.

Эмигрантская его деятельность, продолжавшаяся приблизительно до начала сентября того же года (в сентябре он вернулся в Россию), в достаточной мере дразнила и возмущала петербургские сферы. Не потому, конечно, что последние были осведомлены о его ближайших намерениях, переговорах с Бакуниным и т. п.: все, что Нечаев в этот период конспиративно предпринимал за границей, оставалось, по всей вероятности, тайной для них. Но правительство на каждом шагу сталкивалось с его энергичною агитационной деятельностью здесь же, в пределах России. За короткий промежуток времени, например, с марта по конец августа 1869 г., в одном только петербургском почтамте были задержаны 560 прокламаций на имена 387 лиц[1]. Цифра для того времени внушительная. А на большинстве из них красовалась подпись: «Ваш Нечаев». Те же из прокламаций, на которых отсутствовала его подпись, трактовали приблизительно о тех же явлениях текущей русской жизни или затрагивали те же политические темы, что и «нечаевские», так что авторство и распространение их, естественно, приписывались тому же Нечаеву. По официальному определению, в прокламациях этих «всякая застенчивость, всякая скромность откинуты в сторону, и яркий революционизм, бесстыдное богохульство проповедуются с невообразимым цинизмом»[2].

К концу 1869 г. взгляд правительства на Нечаева резко меняется, точнее говоря, отношение к нему обостряется. Он вырастает в глазах «петербургских медведей» в могучую и грозную революционную силу. В последних числах ноября следственные власти напали на след его беспримерной «разрушительной» работы в России, выразившейся, главным образом, в создании им из ряда более или менее революционно настроенных лиц внушительной на вид организации на началах, как оказалось после ее раскрытия, строжайшей конспирации и безусловного централизма. То был «Комитет Народной Расправы», программа которого, написанная в смелом и уверенном тоне, в свою очередь, порождала в соответственных правительственных кругах тревогу.

«Мы хотим народной, мужицкой революции, — говорилось в программе. — Не щадя живота и не останавливаясь ни перед какими угрозами, трудностями и опасностями, мы должны, рядом личных действий и жертв, следующих одни за другими, по общему, строго обдуманному и сговоренному плану, должны рядом смелых и дерзких попыток ворваться в народную жизнь и, возбудив в народе веру в нас и себя, веру в его собственную мощь, расшевелить, сплотить и подвинуть его к торжественному совершению его же собственного дела... Сосредоточивая все наши силы на разрушении, мы не имеем ни сомнений, ни разочарований; мы постоянно, одинаково хладнокровно преследуем нашу единственную жизненную цель... Мы убережем его (Александра II) для казни мучительной, торжественной, пред лицом всего освобожденного черного люда, на развалинах государства... Члены III Отделения и полиции вообще, отличающиеся особенной деятельностью и способностью ищеек, должны быть казнены самым мучительным образом и в числе самых первых»[3].

После такого грозного предостережения «Комитет Народной Расправы» убивает колеблющегося студента Иванова. В факте pacправы над Ивановым власть была склонна усмотреть доказательство упорства, энергии и диктаторских способностей Нечаева. Этот факт, выяснившийся при производстве следствия довольно быстро, увеличивает тревогу. Вспомним, что почти одновременно стал известен список лиц, намеченных Нечаевым к «изъятию», если можно так выразиться, в первую очередь. Среди них — имена Мезенцева, Трепова, Шувалова, Тимашева, Потапова и др.

Расправа над невинным Ивановым заставляла только всех этих лиц, вершивших судьбы государства, более опасаться Нечаева, приговорившего их к внеочередной казни и могущего, если только он не будет пойман, привести свое решение в исполнение. Смерть Иванова свидетельствовала, что Нечаев вполне способен выполнить такой акт.

Нечаев рассчитывал, и искренне верил в свои расчеты, — что в следующем 1870 г., в связи с истечением срока временнообязанных отношений крестьян к своим бывшим помещикам, по всей России стихийно вспыхнут народные бунты. Строго централизованной революционной организацией, направляемой единой сильной диктаторской рукой, он надеялся придать бунтам характер огромного организованного движения крестьянских масс, которое в конечном итоге, по его мнению, должно было привести страну к социальной революции. Эти расчеты его не оставались тайной для правительства.

Далее. Это он, Нечаев, составил требовательный и суровый «катехизис революционера», отобранный при обыске у П. Г. Успенского[4]; это он написал вызывающую прокламацию «От сплотившихся к разрозненным» и другие; это он так заносчиво переписывался с соучастниками организации на особых бланках Комитета Народной Расправы, на которых красовалось зловещее изображение топора. Наконец, выяснилось, что, вернувшись в сентябре из-за границы, он привез мандат от самого Бакунина.

Сейчас мы знаем, что в действительности Нечаев далеко не представлял собою той революционной силы, за какую он выдавал себя и организацию. Все это не без умысла было им чрезмерно раздуто. Но нас здесь не интересует действительная роль его в революционном движении конца 60-х годов. Нам важно только, для уяснения последующего, определить отношение к нему III Отделения. А оно, инстинктивно склонное и в более спокойные времена преувеличивать силы своих подпольных противников, оценивало Нечаева, конечно, по-своему. Воздавая должное его таланту революционизировать массы, признавая в нем силы крупного революционного вождя, способного вступить в кровавый бой с правительством, и в должной мере, поэтому, опасаясь его, — оно, естественно, должно было стать на путь усиленных его розысков[5].

Нечаев, убедившись, что организованное им общество провалилось, и что ему небезопасно оставаться дольше в пределах России, в декабре 1869 г. (по официальным сведениям, 16-го или 17-го декабря) благополучно пробрался за границу, несмотря на то, что еще 10 декабря III Отделением был разослан (№ 1429) начальникам жандармских управлений и губернаторам «совершенно секретный и весьма нужный» циркуляр, в котором сообщалось: «Есть основание предполагать, что бежавший в марте сего года за границу важный политический преступник Сергей Геннадиевич Нечаев, возвратившись тайно в пределы Империи, скрывается под чужим именем. Шеф приказал, чтобы со стороны всех начальников жандармских управлений были приняты самые энергические меры к розысканию и задержанию вышеозначенного преступника»[6]. Энергические меры не помогли: Нечаев, повторяем, 16 или 17 декабря переехал границу.

Едва до III Отделения донесся слух, что Нечаев находится вне пределов досягаемости российских жандармов, оно, учитывая значение его первой поездки за границу и возможное, конечно, возвращение его на родину с новыми планами и готовыми силами, с большою горячностью и особенным рвением приступило к организации настоящей за ним погони. Целесообразным казалось следовать немедленно по горячим следам его, искать его упорно и беспрерывно именно там, за границей, где и задержать его до обратного возвращения в Россию; ждать его приезда на родину было бы неосторожно: он мог бы осуществить свои коварные замыслы прежде, чем попадется в руки жандармов. А благо есть прекрасный повод арестовать его там — ведь он тяжкий «уголовный» преступник.

Никого из виднейших революционеров того времени не разыскивали так, как разыскивали таинственного Нечаева. Тут, несомненно, играл известную роль и исключительный внешний повод — убийство Иванова, умышленно квалифицировавшееся, как «уголовное» преступление. Поймав, например, где-нибудь в Западной Европе Бакунина, III Отделение все равно было бы бессильно требовать выдачи его России. За ним не числилось никаких «уголовных» преступлений. Нечаева же оно могло представить простым убийцей, хотя все западноевропейские правительства прекрасно знали, что он в действительности преступник политический.

Для его поимки правительство старалось использовать все средства, все пути. С одной стороны, правительство ухватилось за все, так сказать, легальные меры. Дипломатический корпус был к его услугам. В феврале 1870 г., например, шеф жандармов, граф Петр Андреевич Шувалов обратился с особыми письмами к русским посланникам при правительствах главных европейских держав, в которых извещал их о том, что «государь император» повелеть соизволил принять все меры к поимке этого преступника, а затем в тех же письмах следовала просьба оказывать всяческое содействие отправленному в «чужие края» для руководства розысками Нечаева полковнику л.-гв. Семеновского полка А. Н. Никифораки и стараться влиять на европейские правительства, убеждая их содействовать с своей стороны розыскам и подготовляя почву для формальной выдачи Нечаева в случае его обнаружения[7].

Впрочем, «дипломатические» переговоры велись еще задолго до этого официального послания Шувалова — и велись непосредственно представителями III Отделения. Особенно охотно пошла навстречу желаниям русского правительства Германия, с которою, по всей вероятности, сговорились в первую очередь. Дружественным отношением Германии к России русское правительство в данном случае было в некотором отношении обязано самому канцлеру, князю Бисмарку, способствовавшему немало розыскам Нечаева. Туда, в Германию, для налаживания слежки, уже в конце декабря 1869 г. отправился Александр Францевич Шульц. Последний был видным сотрудником III Отделения в течение продолжительного времени. Начав службу в этом учреждении, в июне 1842 г., с должности простого чиновника младшего разряда, он, добиваясь постепенного перевода на высшие должности за особо прилежное и точное исполнение обязанностей, покинул службу в конце 1878 г., когда занимал пост управляющего III Отделением и был в чине тайного советника.

В описываемое время Шульц состоял чиновником особых поручений при Отделении и, надо заметить, удостоился уже получить несколько немецких орденов[8]. Командированный теперь в «благодарную» Германию, он 29 декабря (10 января 1870 г. нов. ст.) писал из Берлина в III Отделение:

«...Два дня моего здесь пребывания я почти исключительно посвятил хлопотам по получению требуемых от министерства внутренних дел предписаний насчет наблюдения вообще в прусских владениях за появлением Нечаева и Николаева[9], их арестования и допущения г. Дунтена с бывшим служителем Нечаева для той же цели на ст. Кенигсберг. У графа Бисмарка я встретил со стороны его родственника и alter-ego, графа Бисмарка-Болена, самый любезный прием, и он тотчас же распорядился известить о цели моего приезда министерство внутренних дел. Некоторые затруднения, встреченные мною у графа Эйленбурга, были немедленно устранены собственноручным письмом к нему графа Бисмарка, который поручил даже своему родственнику сделать мне визит и объяснить причину этих затруднений, заключавшихся в том, что тогда еще не была получена официальная нота князя Рейса о настоящей цели моего приезда.

Сегодня вечером, несмотря на воскресный день, все требуемые предписания уже заготовлены, а завтра утром они будут отправлены по назначению. Распоряжения эти следующие:

1) Г. Дунтен снабжается формальною рекомендациею к президенту кенигсбергской полиции на вышеизложенный предмет.

2) Всем полицейским властям королевства предписано, в случае обнаружения Нечаева и Николаева, их арестовать и выдать нашему правительству.

3) Президентам берлинской и кенигсбергской полиции даны специальные предписания.

4) В издаваемой полицейской газете «Polizei-Anzeiger» помещена будет — собственно для полицейских чинов — статья о Нечаеве и Николаеве с приложением их портретов и описанием примет.

5) Карточки Нечаева и Николаева будут налитографированы, и с них будут сняты копии для рассылки всем жандармам, которые в Пруссии составляют лучший полицейский элемент. Начальник всех жандармов, граф Бисмарк-Болен, получил уже по сему предмету надлежащее указание от своего родственника, союзного канцлера.

Так как я узнал, что его величеству королю стало известно о цели моего приезда в Берлин, то я счел обязанностью ознакомить, на всякий случай, с делом нашего посланника»[10].

Путем дипломатических переговоров удалось заручиться содействием Швейцарии, Франции и других правительств европейских государств, исключая Англии.

С другой стороны, III Отделение непосредственно организовало значительную сеть шпионажа. В Европу было командировано изрядное число тайных агентов. Не будет гиперболой, если скажем, что две трети Европы находилось под наблюдением агентов III Отделения. Всей работой, как было сказано, руководил полковник Никифораки, — тогда адъютант шефа жандармов, занимавший одно время должность начальника штаба корпуса жандармов. Резиденция его большею частью была в Швейцарии. В Германии, с разрешения местных высших властей, русские агенты наблюдали на главных железнодорожных станциях Берлина и Кенигсберга. Кроме того, в Берлине же находился старый агент III Отделения Штибер[11], с которым фактический руководитель сыском при Отделении Константин Федорович Филиппеус находился в частой переписке в целях розысков Нечаева. «Лучший из всех употребленных Штибером» агентов находился в Лионе, изредка посещая и другие города. На Балканский полуостров был командирован полковник Николич. В Лондоне, Женеве, Париже, Цюрихе, Вене и т. д. находились особые агенты. Не удается установить приблизительного числа филеров, находившихся в распоряжении главных агентов; но, как можно заключить из целого ряда данных, оно значительно превышало цифру внутренних секретных сотрудников и филеров. По мере того как уходили первые недели и месяцы погони, а местопребывания Нечаева не удавалось нащупать, третьеотделенские круги начали, надо полагать, убеждаться в том, что и чрезвычайное старание не приведет к цели, если не обратиться к исключительным мерам. Вспомним, что только в феврале 1870 г. (а усиленно искали Нечаева в Европе уже в конце декабря — начале января) Шувалов обратился с цитированным письмом к русским послам. Дипломатическое послание это, взывавшее о помощи зарубежной полиции, несомненно, было отправлено в то время, когда в III Отделении несколько разубедились в целесообразности применявшихся раньше средств. А спустя три месяца, когда в мае 1870 г. в Женеве, при дружном содействии швейцарской жандармерии, был якобы арестован Нечаев, оказавшийся в действительности Семеном Серебренниковым, шансы на успех погони значительно, должно было казаться, сократились. Работа кипела. Дипломаты и шпионы старательно помогали друг другу[12]. Но в Петербурге на все это вместе взятое как будто определенно не полагались. Наблюдательная агентура, видимо, не вселяла полной уверенности в благополучном исходе предпринятой погони. Пристально наблюдать хотя бы за одной русской эмиграцией и лицами, соприкасающимися с ней, все же было трудно, почти невозможно, ибо количественно соотношение сторон было чересчур разительное.

При таком недоверии к собственно полицейским силам, само собою напрашивалось средство исключительное, из ряда вон выходящее. Надо было поимку Нечаева обставить возможно большими гарантиями. Путь был один: раз главные деятели эмиграции неподкупны, то тем или иным способом нужно добраться до главного эмигрантского ядра, надо строить провокационную ловушку; надо в среду, где должен был бы вращаться Нечаев, ввести своего человека, который, сблизившись с кем нужно, сумел бы выведать, выпытать настоящее местонахождение разыскиваемого. Шаг довольно рискованный, грозящий возможным крупным скандалом, но зато наиболее целесообразный. Нужен только ловкий и надежный человек, способный провести такого рода дело и могущий расположить к себе эмигрантские круги.

Такой человек нашелся. Он сам в нужную минуту явился с предложением своих ценных услуг. Он продолжительное время пользовался уже доверием III Отделения и вполне оправдал его. Больше того, незадолго до этого он сумел уже опутать таких эмигрантов, как Герцен, Огарев и др., обеспечив известным образом к себе доброе и доверчивое отношение. После недолгих колебаний III Отделение соглашается на его услуги, и отставной коллежский асессор К.-А. Роман — так звали этого агента-провокатора — отправляется, с благословения Шувалова и Филиппеуса, в чужие края на поиски Нечаева...