В огоне за Нечаевым

ГЛАВА Х Вокруг Лионского восстания

«Третьего дня вечером я добрался до Женевы — писал Роман 10 сентября 1870 г. н. с., — страдая все время сильно от развившейся на ноге раны. Вчера же я виделся уже с Огаревым — он переменил квартиру и живет теперь Rue de Carouge, № 10. Подозрения в нем на меня я не заметил никакого, не знаю, что будет дальше; до сих пор хорошо, встретил он меня радостно, велел тотчас же послать за завтраком и вином и передал, что Бакунин обязал его просить меня по возвращении моем, чтобы я, если это не слишком стеснит меня, сейчас же сдержал бы свое обещание приехать к нему в Локарно, ибо он там, вероятно, при теперешних обстоятельствах останется недолго и уедет во Францию, куда, по мнению Огарева, теперь не худо бы переехать всей эмиграции и быть вместе. Бедный человек, как он торопится! Улажением дела с братьями Бакунина Огарев был очень доволен и сказал, что лучшего результата нельзя было достигнуть, и что Бакунин будет в восторге. Так как Огарев упрашивал меня ради пользы для дела съездить, если я решился, скорее к Бакунину, то думаю отправиться на днях. Журнал «Община» не начал еще выходить: ждет, чтобы обстоятельства во Франции яснее определились. Сведения о России и ее настоящем положении, привезенные якобы мною, просил написать в виде отдельных статей, что я и сделаю, но, конечно, в духе, который, несмотря на либерализм, может быть лишь с выгодою для правительства. Медленное топление пропаганды — задача очень серьезная, если не в настоящем, то для будущего спокойствия, и я этому буду содействовать по мере моих слабых сил. По крайней мере я так смотрю на это дело и думаю, что не ошибаюсь, так точно, как убеждаюсь все более и более, что старые силы агитации русской, Огарев и Бакунин, решительно разрушаются, только резкие события, в роде теперешних[94], дают им некоторое подспорье, да и то только такое, которое лишь в их глазах имеет цену, но далеко от влияния на Россию.

«Он (Огарев) даже говорит, что Наполеон при помощи Пруссии снова может воссесть на трон Франции, и что русская эмиграция энергично должна против этого бороться и искать победы в Лионе именно теперь. Дело в том, что Лион, как оказывается, не хочет быть ни республиканским, ни монархическим, а желает стать в положение совершенно независимое, подобное вольным городам Германии. Он к республике французской не имеет ровно никакого доверия, тем более, что он же назначил командиром Лионского военного округа Паликса. Ожидают там больших беспорядков».

Лионские события, только обещавшие вылиться в серьезное восстание, спутали карты Романа. Но они же предоставили ему возможность оказать Бакунину не только личную услугу, но и прямо революционную. Когда Роман прибыл в Женеву, тот находился в Локарно. «Издатель», конечно, не преминул отправиться туда, благо повод к теплому свиданию с Бакуниным был прекрасный. Подробности встречи он сообщает в письме от 17 сентября н. с.

«13-го сентября в шесть часов утра я отправился через Люцерн в Локарно. В тот же день вечером я прибыл в Люцерн и намеревался тотчас же пересесть в дилижанс, чтобы ехать далее, но дилижансы ночью не ходят, и я должен был переночевать в Люцерне. Утром я отправился к дилижансам, как, к величайшему удовольствию моему, отойдя несколько шагов от гостиницы, я встретил Бакунина с двумя чемоданчиками в руках. Он бросился ко мне и поцеловал меня 3 раза (даже гадко) и узнав, что я ехал к нему, ругнул заочно беспамятного Огарева за то, что тот не предупредил его телеграммою о моем отъезде к нему. Я очень рад был избежать, сознаюсь откровенно, 8-часовой, а иногда и более езды в дилижансе через St.-Gotard до Локарно, и я вместе уже с Бакуниным отправился обратно. Бакунин ехал в Берн, Неаполь, Женеву, а отсюда в Лион, вызванный тамошним интернациональным обществом, с которым он в тесной связи, и новою коммуною. До Берна мы ехали вместе, т. е. не в одном классе (он во 2-м, а я в 1-м). В Берне мы простились, он поехал в Невшатель, а я прямо в Женеву, куда и вернулся к вечеру. На станциях, где поезда останавливались на некоторое время, мы выходили из вагонов и разговаривали. Он с большим интересом расспрашивал меня о братьях, беспрестанно благодарил и, пожимая руку, говорил: «Спасибо, брат, никогда не забуду услуги» и, называя меня на ты, просил и его так же называть. Я радовался такому исходу дела, ибо сближение наше с этими господами есть главная наша задача, до которой русский агент, сколько мне помнится, не достигал. Недаром я ем и зарабатываю насущный хлеб у правительства, но не более. Да я ничего более не могу и просить, — прошу только дать мне возможность продолжать дело и иногда меня поддерживать не для меня самого, а для пользы же дела.

Бакунин также очень интересовался настоящим положением России, — я ему рассказал, и он, заверяя меня, что это совершенно согласно с тем, что он слыхал из другого источника, просил меня не передавать этого далее в эмиграцию. Я догадался, что дело эмиграции хромает, да это, впрочем, не новость. В Берне Бакунин, как с ножом к горлу, пристал ко мне, чтобы я занял ему 250 фр., и что он, как честный человек, не может мне определить срока отдачи, но почти при первых же деньгах возвратит мне эту незначительную для меня сумму с огромным спасибо. Я отговаривался тем, что и без того уже много издержал на поездку в Россию, и указывал ему на переданные мною Огареву 210 фр., соответствующих 70 р., полученным от его брата. Он говорил, что эти деньги Огарев уже употребил на другое дело, и что эти 250 фр. нужно послать жене. Не было никакой возможности отвязаться, я обещал ему дать их через неделю, и обещание надобно сдержать. Из Невшателя Бакунин приехал в Женеву 15-го вечером, явился ко мне к чаю и просидел у меня до 2-х часов ночи, ораторствуя по старой привычке. В Лион он вызван как энергичный и опытный революционер и хороший оратор. Лионский Интернационал хочет образовать отдельную самостоятельную коммуну или общину для защиты республиканской Франции; рассчитывают, что примеру его последуют Марсель и Бордо. Общины эти, действуя самостоятельно, должны быть в то же время заодно в деле изгнания пруссаков и против воцарения во Франции какой бы то ни было династии. Органом Лионской общины будет газета «Le peuple français souverain». Бакунин намеревается внушить коммуне мысль, что все средства и жестокости дозволяются для истребления пруссаков. Там же образуется особый легион, куда принимают всех, преимущественно иностранцев. Бакунин говорит, что, если надобно будет, то он и сам станет в его ряды, — и хорошо бы сделал: авось бы убили. На мой вопрос о пользе, какую он надеется принести русскому делу, Бакунин сказал, что вдруг в России революции поднять нельзя, но толчок можно теперь дать сильный, ибо если удержится Лионская община, то удержится и республиканская Франция, которая неизбежно должна заразить Италию, славянскую Австрию, откуда один шаг в Россию. Доказательства эти очень общи и слабы, я ему возражал, и вследствие этого Бакунин сказал, что пригласит меня в Лион посмотреть на дело ближе. Из всего сего я усмотрел одно очень ясно: это то, что Бакунину нужна конспирация, какая бы то ни было. Прошедшее его это доказывает: он участвовал в конспирациях всех стран, почти мало заботясь о том, приносила ли эта конспирация ему какую-либо пользу в деле России или нет. Он все еще не отстает от мысли о возможности создать социальную республиканскую Европу и рабочее государство России. Я изучил так хорошо Бакунина, что знаю, что агитация ему нужна как воздух для жизни, что ставит его все более и более в самое смешное положение, например, все жители Локля знают Бакунина, и их потешает очень как фигура его, так и речи, — они потешаются им, но не более. Одно, чего у него отнять нельзя, это дар слова и способность действовать им на толпу в данный момент. В этих видах лионцы его, конечно, пригласили, как члена интернационального их общества.

Прощаясь, он снова просил меня о 250 фр., и чтобы я их передал Огареву для отправления жене. Конечно, я повторил ему мое обещание, припомнив ему однако ж, что я Огареву уже дал 200 фр., еще не возвращенных, а потому сам буду немного стеснен. Отдавая, таким образом, на риск последние деньги, — а извернуться нельзя было, — я остаюсь сам почти ни с чем, а дам я их никак не в видах личной, а, конечно, правительственной пользы. В доказательство я постараюсь их переслать Огареву так, чтобы иметь предлог получить от него квитанцию, подобно представляемой у сего на 210 фр., и вам ее также представлю. Я этого очень желаю, ибо собратья мои по ремеслу за границею часто не заслуживали доверия, — а я не хочу подать и малейшего повода быть причисленным, хотя бы даже временно, к этой категории».

Затем Роман встретился с Бакуниным в Женеве, и разговор коснулся Нечаева:

«Вот что последовало из уст самого Бакунина при отъезде его отсюда в Лион, когда он с Огаревым вчера у меня завтракал. Мы разговаривали о цели поездки Бакунина в Лион, он горячо развил свои революционные идеи и надежды, я холодно ему оппонировал с точки зрения, что я не вижу в этом осязательной пользы для русского дела свободы (оно так и есть). Бакунину это было как будто досадно, что он меня убедить не может, он горячился, ораторствовал словно с кафедры, обратился к прошедшему и сознался, что Нечаев во многом уронил дело. Я, не противореча ему прямо, заметил, однако ж, что услуги подобных людей следует избегать. Бакунин возражал, что людей, одаренных энергиею, прямо избегать нельзя. Я усомнился в энергии Нечаева. Тогда Бакунин сказал мне следующую фразу, которую я передаю буквально: «Он молодец все-таки, сорви голова, таких нам теперь-то и нужно; когда приедешь в Лион, я тебя познакомлю, и ты убедишься, что я прав». Разумеется, я никакого вопроса не вставлял, — он был бы лишний и нелогичен, ибо из слов Бакунина само собою явствовало, что или Нечаев уже в Лионе, или скоро туда приедет. Сегодня же этот вопрос совершенно выяснился, когда Огарев, передавая мне присланный Бакуниным представляемый у сего адрес его в Лионе, между прочим, в разговоре проговорился, что Нечаев уже в Лионе, под протекциею членов тамошнего интернационала (Palix — один из членов), но что он, Огарев, сильно беспокоится, чтобы Нечаев сгоряча не наделал новых глупостей и не втянул бы Бакунина. Впрочем, Бакунин заверял его, что Нечаев поступил в Лионский легион волонтеров, куда отправилось также много поляков и куда отправляется также Озеров. Бакунин поехал по американскому паспорту. До сих пор дела мои здесь идут превосходно. Прошу вас к изложенному здесь сведению отнестись как к самой святой истине. Я горжусь, что на мою долю досталось оно. По получении вызова от Бакунина, я должен ехать немедленно в Лион».

По словам Джемса Гильома[95], Бакунин, хотя и чувствовал себя не совсем здоровым и неспособным на роль руководителя в борьбе, решил, тем не менее, уехать во Францию. В своем письме от 6 сентября к своему другу Адольфу Фохту Бакунин писал: «Мои друзья, лионские социалисты-революционеры, зовут меня в Лион. Я решил переправить туда свои старые кости и сыграть там, возможно, свою последнюю роль». 11 сентября Бакунин приехал в Невшатель, где печаталась в это время его брошюра «Письмо к французу». 12 сентября Бакунин был уже в Женеве, откуда в сопровождении своего друга Озерова и одного молодого поляка, Ланкевича, отправился в Лион, куда приехал 15 сентября[96]. Макс Неттлау пишет, что «во второй трети сентября он выехал из Локарно в Лион через Берн, Невшатель и Женеву»[97].

Совпадая в самом существенном с данными Романа, замечания эти убеждают в том, что «издатель» встретился с Бакуниным по дороге в Берн и виделся с ним через два дня в Женеве. Правда, Гильом полагает, что Бакунин приехал в Лион 15 сентября, сходясь в этой дате с самим Бакуниным[98], а по словам Романа — последний разговаривал с ним в Женеве еще 16 сентября. Но, заметим, донесение Романа от 17 сентября охватывает промежуток времени с 11 до 16 сентября, так что он вполне мог, когда писал его, ошибиться в деталях. Как бы то ни было, это разноречие не может умалить значение всего донесения. Тем более, что в только что цитировавшемся письме Бакунина к Огареву, опубликованном Драгомановым, мы находим другое прямое подтверждение слов Романа. «С деньгами, — пишет 19 сентября Бакунин, — которые ты получишь от нашего храброго кавалерийского полковника, если ты еще не распорядился ими, — поступи следующим образом: 100 фр. отошли Гавирати. Gavirati — Farmacista. 50 фр. удержи у себя для наших деловых расходов, а 100 фр. пришли сюда на адрес Паликса, только не m-me Palix, а м-r Palix (для денег) с приложением письма к Паликсу с просьбою передать деньги m-me Antonie».

Речь определенно идет о 250 фр., которые Огарев имеет получить, даже мог уже получить («если ты еще не распорядился») от «храброго кавалерийского полковника», т. е. от «Постникова»-Романа, который предупредил III Отделение о предстоящем расходе в донесении от 17 сентября.

В том же письме Бакунин просит Огарева: «Нашего хорошего кавалерийского полковника облобызай и передай ему прилагаемую записку в ответ на его письмо».

К сожалению, в нашем распоряжении нет всех донесений Романа за этот интересный период его сношений с Бакуниным. Те донесения, которыми мы располагаем, писаны с большими перерывами. В хронологическом порядке следуют донесения от 11 сентября, 17 сентября и 22 сентября. А Роман, судя по многому, писал в эти дни, несомненно, чаще. Нам поэтому неизвестно содержание писем Бакунина и Романа, которыми, судя по словам первого, они обменялись[99].

Очередное донесение Романа относится к 22 сентября. Он начинает «с письма Бакунина, полученного сегодня Огаревым из Лиона, и которое сей последний, придя ко мне, дал мне прочесть. Начальные слова письма я, — продолжает Роман, — запомнил буквально и их подчеркиваю, — содержание же вообще письма я, конечно, не мог удержать буквально в памяти, а потому передаю его смысл. Вот оно:

«Община» свалилась ко мне, как снег на голову; Постников был прав, восставая против нашей солидарности с Нечаевым (курсив Романа — Р. К.). Затем следует, что Нечаев мерзавец, что Бакунин уже передал Лионскому интернационалу всю суть дела и напечатанное письмо Нечаева, который, раз побывав у Р. (вероятно Palix’a), более не показывается, что Р. рассердился за рекомендацию Нечаева, что он, Бакунин, видит только теперь в Нечаеве дурака и подлеца, что Нечаев замарал совершенно и его и себя, дозволив себе печатную клевету и ложь, что Л. (конечно, Лавров) дал ему 50 р., и т. д. Что касается до моей персоны, то Бакунин предлагает мне вступить в члены Лионского интернационала, но с тем, чтобы я, приехав в Лион, сам прежде присмотрелся к обществу. Вот верная передача тех наиболее интересных мест, которые я мог запомнить из длинного письма Бакунина (он коротко писать не может, — это вы изволите знать)».

При том же донесении он представил подлинную расписку Огарева от 21 сентября в передаче ему 250 фр.[100].

Дальше он доказывает, что Нечаев якобы находился в Лионе, и «хотя дошло до меня известие, совершенно меня убившее, — известие о смерти в течение нескольких дней двух моих детей и об ухудшении здоровья жены», — тем не менее, раз обстоятельства того требуют, он готов отправиться в Лион. «Я могу проехать, — заявляет Роман, — консул французский здесь засвидетельствует мой паспорт (подложный, конечно), а в Лионе я попаду под кров Бакунина».

В Лионе события развертывались с молниеносной быстротой. Дело шло к восстанию. «Обстоятельства снова так быстро меняются и следуют одно за другим, что я едва успеваю писать», — такими словами начинает Роман свое письмо, отправленное 23 сентября. Первым долгом он сообщает в копии полученное им в тот день письмо от Бакунина такого содержания («Этот новый подлинник я оставляю у себя пока, до вашего востребования», — замечает он попутно):

«22 сентября 1870. Лион.

Добрый друг и храбрый полковник.

Посылаю тебе нашего товарища и друга[101] с этим письмом. Прошу тебя верить ему как мне, он человек испытанный, крепкий и верный. Сам старик Огарев приведет его к тебе. Пусть Огарев прочтет тебе письмо, которое я написал ему, чтобы мне не повторять того же самого два раза. Умри, задуши старого пана Тхоржевского, но достань нам на революционные приготовления 500 р.; или умрем, или отдадим очень скоро. Податель письма расскажет подробное состояние дела, а тебя позовем, когда поставим дело в порядке и восторжествуем.

Обнимаю тебя М. Бакунин».

Затем следует отчет о разговоре его с Огаревым, Ланкевичем и Тхоржевским.

«Огарев пришел ко мне, но без посланца, не зная, как он выразился, будет ли мне это приятно, а потому видеться с ним я буду только сегодня вечером. Уж не Нечаев ли? Прежде чем говорить о письме Бакунина к Огареву, я обязываюсь сказать, что на письмо ко мне Бакунина я объяснил Огареву, что я охотнее дал бы свои 500 р., если бы у меня были свободные деньги, чем быть посредником этой просьбы у Тхоржевского, перед которым я не желал бы стать в обязательные отношения, но, чтобы показать М. А. мою полную готовность, я исполню его желание и к просьбе его, Огарева, присоединяю сегодня вечером и мое ходатайство.

Затем я принялся читать письмо Бакунина к Огареву — и вот что в нем заключается:

1) Передать посланному Ланкевичу написанную Бакуниным и напечатанную в Невшателе брошюру о настоящей французской республике в числе 300 экземпляров для привоза в Лион, а остальные 500 экземпляров отправить в разные города Италии.

Адреса, хотя и приложены, но писаны по-итальянски, а потому их запомнить я не мог, помню только, что отсылка назначена в города — Турин, Милан, Неаполь, Флоренцию и Ливорно.

Оказалось, что брошюра сюда еще не прислана (должен был получить ее здесь некто Линдегер), а потому Огарев послал в Невшатель телеграмму о ее высылке сюда.

2) Что если я дал уже ему, Огареву, обещанные 250 фр., то сказать мне сердечное спасибо, прося, чтобы я к просьбе Огарева присоединил свое красноречие для убеждения Тхоржевского, чтобы из сих 250 фр. 150 отправить жене Бакунина, а остальные 100 выслать ему (они все уже отправлены жене).

Неприятная комиссия, а делать нечего; неприятно — тем более, что я желал бы, чтобы Тхоржевский отказал, ибо я вижу, что революционное дело останавливается за недостатком фондов.

3) Что много, много через неделю они в Лионе или восторжествуют, или умрут. Давай бог последнее.

4) Что, восторжествовав, тотчас прежде всего приступлено будет к русскому революционному делу.

5) При письме посылается от Комитета Salut public de la France Огареву доверенность с приложением печати на сбор фондов для поддержания социальной европейской революции. Доверенность подписана президентом Blanc. С этою доверенностью Огарев пошел по французам. Я обещал после подписаться, — опять франков 10 расхода.

Эту часть письма я написал, пользуясь свободою, чтобы сдать письмо, после свидания, еще сегодня вечером на почту. Остальную часть пишу теперь, после свидания с Ланкевичем, Тхоржевским и Огаревым. Прежде всего я должен сказать, что Ланкевич не Нечаев, а потом то, что Тхоржевский отказал за неимением денег. И слава богу. Ланкевич рассказал, что главная пока их цель — низвергнуть весь Лионский муниципалитет и завладеть оружием; затем, провозгласив новое правительство, идти уже на помощь Парижу. Главное участие принимают работники, но удача крайне парализована недостатком средств.

Вообще же видно, что вся эта новая процедура Бакунина ведена неразумно, очертя голову, и, конечно, кончится падением, а пожалуй и арестом самого Бакунина, Озерова, который на днях к нему отправляется.

Сегодня же с 6-часовым поездом отправился обратно в Лион Ланкевич, без брошюр, ибо об них даже ответа еще не получено из Невшателя».

Опять-таки такое письмо Бакунина к Огареву, о котором сообщает Роман, неизвестно. Но, как нам кажется, Бакунин действительно такое письмо послал. 26-го Роман отправляет тревожную записку:

«Беспорядки в Лионе, в которых Бакунин принимает участие, начались. Массы рабочих на его стороне. Он возбуждает их все более и более своими речами. Хотят поставить Лион в положение коммуны, не зависящей от временного правительства, заседающего в Париже и Туре. А между тем вся пресса вооружается против этих беспорядков, а префект Роны нашелся вынужденным выпустить особую прокламацию, в которой взывает к порядку. Можно наперед предсказать Бакунину полный неуспех, если еще не хуже. Засим пришлю отчет о состоянии русской эмиграции в эту минуту. Эскадрон лионских волонтеров формируется. Принимают всех, без разбора национальностей. Боссак вернулся в Женеву, не желая подчиниться какому-то французскому полковнику».

26 сентября Огарев получил письмо Бакунина от 25 сентября, следующего содержания:

«Старый друг. Немедленно пошлю тебе нашу прокламацию, зовущую народ на низвержение всех оставшихся и мешающих властей. Сегодня ночью арестуем всех главных врагов, завтра последний бой и, надеемся, торжество.

Отправь Гейнриха к Линдегеру. Вероятно, Guillaume прислал брошюру[102]. Если не прислал, пусть попросит Линдегера, чтобы он принес — и тотчас же, как только получит. И как только ты ее получишь, пусть наш друг, храбрый полковник (курсив наш — Р. К.), тотчас же (курсив Бакунина — Р. К.), не теряя ни одной минуты, везет ее в Лион прямо к Palix, Cours Vittou 41, вход с rue Massena, 20, au premier. Брошюра необходима, мы все ждем ее. Твой М. Б.»[103].

А на следующий день, — как Роман писал 1 октября, — «поздно вечером 27 сентября, когда я сидел еще у Огарева, то получена была от Бакунина телеграмма, в которой он (Antonie) просил меня (сестру Julie) приехать немедленно в Лион и привезти с собою виды Швейцарии (означало брошюры Бакунина, здесь едва только полученные) и что, по приезде в Лион, я буду встречен на железной дороге братом (значило Озеровым). Захватив с собою вместе с посылаемой вместе с сим в особом пакете брошюры и разместив их по карманам двух пальто, сюртука и панталон, я на другой день в 7 час. утра выехал в Лион, не дождавшись вашего на то разрешения, ибо не считал себя в праве упустить случая видеть или узнать что-либо о Нечаеве, исполняя, таким образом, желание его сиятельства (графа Шувалова). К тому же провоз запрещенных брошюр есть все-таки, хотя и небольшой, а все-таки риск, к которому Бакунин и К° не могли иначе отнестись, как к оказанной им услуге, а подобные услуги сближают нас все более и более с пропагандистами и связывает их со мною их же интересом, без чего дело и успех наш всегда будет только наполовину. В 1 час. и 5 мин. пополудни того же 28-го числа я приехал в Лион».

30 сентября он радостный возвращается в Женеву и тотчас же пишет в Петербург.

«Я только что вернулся из Лиона, куда ездил по вызову Бакунина, и спешу вам донести, что я почти участвовал в составленной им революции, но ушел цел и невредим, и никто меня, вероятно, не заподозрит, что я привозил революционные брошюры Бакунина. Спешу, чтобы не пропустить почты. Через полчаса уходит. Подробности завтра, а теперь скажу лишь, что лионские беспорядки не удались, Бакунин арестован[104], о прочих еще не знаю. Ехать же было надобно, чтобы еще более вкрасться в доверие. Хотя немного рискованно, но было очень интересно видеть на практике процедуру революции. Ради бога пришлите денег».

В Лионе Роман, к своему огорчению, Бакунина не застал. В восставший город он прибыл в полдень 28 сентября, когда Бакунин был уже арестован. К вечеру последний был освобожден, но, конспиративно переночевав в Лионе, он на следующий день уехал в Марсель[105]. Вечером того же дня, 29 сентября, после полуторадневных бесплодных поисков Бакунина и Нечаева, Роман покинул Лион.

В Женеве он нетерпеливо поджидал известий о Бакунине, чутко поэтому прислушиваясь к рассказам Огарева. Через несколько дней Роман доносит, между прочим, из Женевы следующее[106]:

«Огарев получил от Бакунина письмо из Марселя от 3 октября, что 1 числа он, Бакунин, был арестован, но в тот же день освобожден, с тем, чтобы оставил немедленно Лион[107]. Бакунин отправился в Марсель и там ожидает нового восстания в Лионе, надеясь окончательно решить вопрос, и полагает, что без кровопролития не обойдется».

Бакунин приглашает Романа прибыть в Лион и адрес оставить у Паликса. Роман решается отправиться, там он надеется встретить Ланкевича и прислушаться к толкам о Бакунине.

«Повторение катастрофы 28 числа, как полагает Бакунин, вероятно, состоится скоро, и с окончательным результатом бунтовщикам долго ждать нельзя. Главный недостаток у них в оружии, денег тоже нет совсем. Несколько агитаторов отправились в St. Etienne, чтобы привезти оттуда в Лион работников на помощь».

В Лион Роман ездил, главным образом, за Нечаевым, который, по мнению «храброго полковника», должен был там находиться. III Отделение, как можно полагать, требовало от него вторичной поездки в восставший город, чтобы там искать Нечаева, а не Бакунина. Роман отговаривался: «До получения какого-либо обстоятельного известия о Бакунине я не мог позволить себе выехать в Лион[108]. Но сегодня от него получено из Марселя письмо, помеченное 6 октября, в котором он пишет, что дела в Марселе идут не так хорошо, как он надеялся, на всяком шагу дело свободы встречает препятствия, так, 4 числа он был снова арестован на улице из-за подозрения в нем прусского шпиона и только благодаря вмешательству Эскироса (префект) он был освобожден. Эскирос считался самым надежным республиканцем, а между тем он тотчас после лионских происшествий издал циркуляр, по которому ни одна типография не имеет права печатать не только прокламации, но даже и простой афиши без его, Эскироса, дозволения, что прямо даже противоречит декрету временного правительства, освободившего типографии и прессу от всякой опеки. Бакунин в революционных планах своих далеко забегает вперед; надежды его опираются даже на ту революцию, которая, по его мнению, неизбежна во Франции после взятия Парижа и заключения постыдного мира с Пруссиею. Бакунин как будто и сам не доверяет успеху повторения беспорядков в Лионе, но назад идти, говорит, поздно. Об ожидаемом приезде Гарибальди в Марсель (приехал 7 числа, это вы уже, вероятно, знаете) говорит с сарказмом: «Они как будто не в ладу», — что подтвердил и Огарев.

Ввиду всего этого, Бакунин говорит, что на днях выедет в Лион и поселится не в самом городе, но в окрестностях, где Ланкевич ему приготовит комнату. Поэтому, во что бы то ни стало, и я в понедельник еду в Лион.

Преисполненный постоянной иллюзии Огарев, и тот даже сомневается в успехе дела и, покачивая головою, говорит: "Пропадет Мишель без пользы"».

Свой долг исполнить пришлось. Роман, имея теперь сведения о Бакунине, второй раз уезжает в Лион. 18 октября он сообщает из Женевы:

«Из Лиона нельзя было писать — опасно, да и обстоятельства быстро менялись. Я только что возвратился оттуда. Был там арестован, выпущен, и снова префект угрожал арестом, если не оставлю Лиона в 24 часа. Вина не моя. В префекта фанатик красный стрелял 14 числа — не попал. Преступника не поймали. Нечаев был в Лионе, виделся с Ланкевичем, но Бакунина не видел. Уехал обратно в Лондон. При донесении изложу все подробности о нем, полученные от Ланкевича. Бакунин скрывается около Марселя. Мандат издан об его арестовании. В Лион не может еще приехать, но от него все станется.

Префект почти угрозами хотел меня заставить сознаться в солидарности с Бакуниным.

По прибытии сюда застал от Бакунина письма из Марселя. Доказывают отчаяние. Сообщу также при рапорте, — постараюсь написать и окончить завтра.

Я нравственно совершенно убит: много терпел оскорблений, при арестовании народ бросал мне в лицо окурки сигар.

Настроение умов в Лионе самое дикое. Правительство слабо. Революция будет, непременно будет. Сегодня не в состоянии больше писать, — я совершенно убит и расстроен, несмотря на то, что отношения мои к эмиграции после ареста еще должны быть лучше. Девять лет службы, и никто не оскорблял. [...] А тут пришлось терпеть оскорбление от подлецов и мерзавцев-французов»[109].

Письма Бакунина, которые агент застал в Женеве, приободрили его. Мелькнула опять надежда через Бакунина разыскать Нечаева. Надежда, однако, запоздала. К тому времени разрыв Бакунина с Нечаевым стал совершившимся фактом.

Вот оба письма Бакунина к Роману, которые последний застал по возвращении своем из Лиона:

Первое:

«10 октября 1870 г.

Пишет мне Оз.[110], что вы все усумнились в практичности нашего дела. Поверили реакционерным журналам и политическим сплетням. Если это правда, то всем вам стыдно. Дело наше дело верное — и мы одержим победу несомненную. Одна неудача ничего не значит, меня не испугало бы и десять неудач.

Дело приходит к развязке, и мы должны соединить все силы, все средства для того, чтобы окончательно победить. Повторяю еще раз, я отдал себя всего этому движению — иду на пан или пропал.

Помогите же и вы, добрый друг и храбрый мой полковник.

Дело общее — дайте нам сколько можете, но непременно дайте.

Твой М. Бакунин».

Второе:

«15 октября 1870. Марсель.

А теперь обращаюсь к вам, добрый друг и храбрый полковник. Все, что вы говорите насчет обязанности русского человека служить исключительно русскому делу, мне кажется несправедливым. Солидарность революционного дела не есть пустая фраза, а истина живая, вытекающая из непреложного факта, но именно, что теперь нет и быть не может отдельных и уединенных национальных революций. К тому же, любезный друг, я давно принадлежу интернациональному делу, и мне было бы стыдно, если бы не принял участия в движении, от исхода которого зависит участь целой Европы, а следовательно, и России. К тому же возвращаться назад не люблю, — пошел — значит иди вперед на пан или пропал. Прибавлю, однако, что я согласен скорее пропасть, чем быть таким паном, как пан Тхоржевский.

Письмо к братьям прилагаю и прошу вас, друзья, переслать его, но с соблюдением всевозможной осторожности.

Твой М. Б.».

«Прилагаю здесь письмо Бакунина к братьям, — добавляет Роман, — я взялся его доставить, якобы при посредстве одного известного мне в Петербурге банкира, и написал даже коротенькое письмо, которое показал сегодня же Огареву. Прошу вас (III Отделение) отправить представляемое письмо по почте».

Просьба Бакунина была и в данном случае в точности исполнена. Представляя отчет Романа и подлинное письмо Бакунина Шувалову, Филиппеус в сопроводительной записке иронизировал: «Не воображает старый революционер, вероятно, что III Отделение доводит любезность в отношении к нему так далеко, что даже наклеивает марки на его письма к братьям». Письмо было отправлено по назначению.

Лионское восстание потерпело крушение. Все вожди его или поспешили покинуть город, или частью были арестованы. Ни один серьезный революционер, кажется, в последующие недели расправы не собирается туда, а III Отделение еще все продолжает искать там Нечаева; и Роману в очередных своих донесениях невольно приходится возвращаться к Лиону.