В огоне за Нечаевым

ГЛАВА V Покупка архива князя П. В. Долгорукова

В десятых числах августа 1869 г. Роман отправился за границу. Его официальная отставка, о которой мы выше имели случай упомянуть, вызвана была, видимо, предстоявшей командировкой. Никто из чинов III Отделения, за исключением нескольких руководителей учреждения, не знал истинную цель поездки. Все были уверены, что Роман действительно, как сказано в его прошении об отставке, поданном в начале того же августа 1869 г., отправился за границу «для поправления расстроенного здоровья», требующего «лечения минеральными водами».

На руки ему был выдан паспорт покойного штаб-ротмистра новомиргородского уланского полка Постникова, без вести пропавшего во время Крымской кампании в 1855 г.

15/27 августа мы застаем его уже в Женеве. Первым делом ему предстояло разузнать все о Ст. Тхоржевском — собственнике архива князя Долгорукова — и пытаться познакомиться с ним, не вызывая никаких подозрений.

«Адрес Тхоржевского, — писал он в тот день, — я уже знаю и узнал его весьма просто от разносчика писем: Route de Cаrouge, № 20. Да еще с прибавлением, что он скоро намеревается уехать, но куда — неизвестно. Даже рискуя выездом Тхоржевского из Женевы, я не предприму ничего решительного до получения от вас (К. Ф. Филиппеуса) окончательных инструкций. Несмотря на всю опытность мою, на все терпение, на всю любовь к моему делу, я вижу, что оно не так легко в своем исполнении, как казалось в Петербурге. Оно, если хотите, и легко, но становится трудным при мысли, что первый шаг будет и последним и должен решить вопрос утвердительно или отрицательно».

К моменту приезда Романа в Женеву там находились несколько агентов III Отделения: там был А. Бутковский, Роте, были некие «Владимир» и «О», чьи имена установить не удалось.

Эти агенты, очевидно, информировали раньше петербургское начальство, чтоб Женеве носится слух будто бы Ст. Тхоржевский предполагает продать бумаги покойного князя и ищет покупателя. Такие слухи, вероятно, и побудили Александра II и графа П. А. Шувалова теперь именно включить в порядок дня вопрос о приобретении архива. Если бы Тхоржевский действительно искал покупателя, то тем самым задача Романа была бы облегчена. Но в Женеве, к неудовольствию Романа, выяснилось, что слухи неосновательны: Тхоржевский не только не гонится за покупателем, но даже напечатал было объявление о предстоящем, издании продолжения «мемуаров» князя. Роман, таким образом, лишался повода непосредственно заговорить об архиве. Надо было основательно продумать план. «Я полагаю, — писал он в том же письме, — что как медленность, так и торопливость могут быть вредны, а потому я полагал бы избрать середину, т. е. еще подождать около недели и затем уже отправиться к Тхоржевскому».

На следующий день, 16/28 августа, Роман зашел «на удачу» в книжную лавку Georg’a — комиссионера всех нелегальных изданий, печатавшихся в Женеве, бывшего в тесных связях с эмигрантскими кругами, — от которого Роман надеялся что-либо узнать.

«Ожидания мои не обманули меня. На окне магазина красовались «Полярная Звезда», «Народное Дело», умерший «Колокол». Не желая сразу броситься на весь этот сумбур, я купил сначала немецкую книгу, а потом уже спросил себе «Народное Дело». В магазине никого не было. Книгопродавец, словоохотливый рыжий немец, предложил моему вниманию целую запылившуюся полку разных Чернышевских, Бакуниных, Искандеров и т. д. Порывшись достаточно, я взял в руки «Les mémoires de Prince Pierre Dolgoroukoff», изд. 1867 г., с вопросом — новейшее ли это издание? На это Georg ответил отрицательно и, когда я положил книгу на место, то он пустился в следующие излияния: Новейшее издание мемуаров Долгорукова последует в скором времени. Предпринял его Тхоржевский, которому Долгоруков завещал все свои бумаги. Издание это будет крайне интересно, ибо в нем будут помещены самые любопытные секретные бумаги князя Долгорукова относительно русского правительства».

Упомянув далее о том, что, по словам Georg'a, Тхоржевский ныне работает над рукописями, подготовляя их к печати, Роман далее пишет Филиппеусу: «Полагаю, что теперь уже смело или самому, или через Georg’a, если это признается удобным, можно приступить с переговорами с Тхоржевским о покупке у него права издания (прямо покупать манускрипты рискованно в виду отказа и подозрения), объявив, что печатание будет производиться в Париже или Брюсселе; если же Тхоржевский пожелает оставить за собой право перевода манускриптов и их компиляцию, то и это можно за ним оставить для отвлечения подозрения. Тогда нечего делать, придется начать, для вида, печатание в Париже, конечно, не выпуская в продажу. Если же Тхоржевский связан с типографией какими-либо условиями, то можно заплатить за уничтожение этих условий. Словом, надобно сделать так, чтобы Тхоржевского лишить документов и права распоряжаться их копиями. Разумеется, покупая для издания, представляется удобным предлогом сделать все дело непременно нотариальным порядком».

Предстоящую ему роль Роман рассматривает, как роль «любителя издательской деятельности, с которою я хорошо знаком. С характером этих любителей я тоже хорошо знаком: они не останавливаются перед материальными затратами. Покойный штаб-ротмистр новомиргородского уланского полка Постников, без вести пропавший в 1855 г., был богатый человек. Пусть Тхоржевский справляется — не боюсь. Паспорт покажу в крайности»[29].

Стараясь как можно удачнее разыгрывать роль «любителя» и богатого туриста, Роман отправляется в трехдневное путешествие по Швейцарии «для того, чтобы следовать обычаю всех путешественников и показаться не очень засидевшимся в Женеве в гостинице».

Во время путешествия он обдумывает план переговоров с Тхоржевским. Одна мысль сменяет другую. Его озадачивает вопрос о том, как быть в случае, если Тхоржевский не согласится предоставить ему бумаги для издания? Он находит выход из положения и в кратком письме от 23/4 августа 1869 г. спешит обменяться мнением с К. Ф. Филиппеусом:

«Хотя, быть может, и дикая, но тем не менее вот какая мысль пришла мне в голову: если бы не удалось купить, то нельзя ли нанять вора, который бы утащил у Тхоржевского бумаги и, конечно, передал бы их уже не на швейцарской земле? Где взять такого человека? Кроме того, в случае неудачи, не будет ли полезно подкупить французские и немецкие газеты и поместить в них дельную статью на основании I т. мемуаров Долгорукова и слухов о выходе II тома? Статью, по моему, можно бы повернуть в нашу пользу. Вообще же мне кажется, что то, что другие государства имеют в изобилии, того у нас недостает, а именно: оплаченных нами за границею журналов».

С книгопродавцем Georg’ом Роман в эти дни раздумья и ожидания инструкций из Петербурга поддерживает связь. Он «мне не мешает, а, напротив, я узнал от него много характерных черт о нашей и польской эмиграции», — пишет он в том же донесении. Благодаря Georg'у же, Роман вскоре, отбросив всякие проектировавшиеся им планы, имел возможность познакомиться с Тхоржевским и Н. П. Огаревым, о чем подробно сообщал Филиппеусу письмом от 29/10 августа 1869 г.:

«Вчера, еще до получения вашей телеграммы, я встретил случайно в «Café de Musée» Тхоржевского, где я был с книгопродавцем Georg’oм. Тхоржевский подошел к столу и Georg меня ему представил. Это лысый, небольшого роста, пожилой, лет 50, человек с длинной с проседью бородой. Случай этот несколько уклоняется от той инструкции, которая выражена в вашей первой и вчера в 3 часа полученной депеше, но, наткнувшись на него, нельзя было его избежать, и он на первый раз повел к хорошим результатам. После первого обмена обычных фраз, мы разговорились с Тхоржевским о разных посторонних предметах; когда же Georg со своей женой ушел, тогда я начал говорить уже об издании и приобретении бумаг. Поговорив немного, Тхоржевский просил меня зайти к нему в 6 час. вечера, объявив, что он должен теперь отправиться к Огареву, которому, конечно, он передал встречу со мной. Собрав всю силу своих способностей, я отправился в назначенное время к Тхоржевскому. Шел я, признаюсь, не без опасения, не за свою личность, но за успех моей роли, которая в этот момент должна была решить весь вопрос, всю задачу и всю мою компетентность, как в ваших, так и в моих собственных глазах. Невольный, малейший промах мог все и навсегда испортить. У Тхоржевского я застал Огарева; я его не сконфузился, ибо шел с твердым намерением выдержать роль. Тхоржевский, у которого была моя визитная карточка, представил меня Огареву. Он (Огарев) сухо поклонился, напустив на себя всю эмиграционную важность».

Здесь между Н. П. Огаревым и Романом произошел следующий диалог:

Огарев: Давно ли вы из России?

Роман: С октября прошлого года.

Огарев: Откуда едете и куда направляетесь?

Роман: Из Баден-Бадена через Швейцарию в Париж.

Огарев: Не знаете ли, где в настоящее время находится Погодин?

Роман: Не знаю.

Огарев: Не знаете ли, где теперь находится Кельсиев?

Роман: Не знаю, но знаю, что издание его сочинений купил М. И. Семевский и сделал хорошее коммерческое дело, нажив большие деньги.

Огарев: Скоро ли вернетесь в Россию?

Роман: Не думаю да и незачем.

«Выпив стакан поданного чаю, Огарев ушел и уже более ласково простился со мною и удостоил меня пожатием руки.

По уходе Огарева, Тхоржевский просил меня не удивляться расспросам первого, — встреча русского возбуждает, конечно некоторые вопросы. [...]

Затем уже мы перешли к делу, и вот что сам Тхоржевский рассказал в ответ на мое предложение. Исторические документы покойного князя Долгорукова он охотно бы передал, если бы нашел человека, не оставляющего за собою никакого сомнения в искренности желания действительно их издать и если на то будет согласие А. И. Герцена (в чем он не сомневается), у которого уже находится часть этих бумаг и который есть в этом деле главное руководящее лицо, ибо он-то занимается литературною отделкою бумаг для издания, и с которым он, Тхоржевский, связан нравственным словом и желает остаться в глазах его честным человеком, хотя, собственно говоря, Герцен не может воспрепятствовать ему, Тхоржевскому, продать документы, составляющие его неотъемлемую собственность, особенно когда продажа эта может несколько обеспечить его старость и не будет совершена в видах, противных чести. Раньше же конца октября (по здешнему стилю) он, Тхоржевский, не может дать ответа, ибо А. И. Герцен находится теперь в Брюсселе и то оттуда часто отлучается, а потом будет в Париже, откуда приедет сюда, и тогда, переговорив с ним, Тхоржевский напишет мне по тому адресу, который я ему пришлю. По приезде же моем в Париж, он просил меня тотчас выслать ему мой адрес, как равно написать, остаюсь ли я при своем намерении? Он сам намеревался ехать в Париж, но, получив письмо, что Герцен здесь сам будет, оставил это намерение. Адрес Герцена теперь в Брюсселе можно узнать у книгопродавца Лакруа; сам же Тхоржевский адресует теперь письма poste restante, вследствие частых отлучек Герцена из Брюсселя. Тхоржевский предложил мне сначала письмо к Герцену, но потом, как видно, одумался и сказал, что будет гораздо лучше, если он лично переговорит с А. И., ибо все равно до личного с ним свидания ничего не решится, а оно недалеко — недель через шесть. Наконец, — добавил он, — в эти полтора месяца он будет со мною переписываться и мы будем, говорил он, иметь возможность узнать друг друга ближе (т. е. я разумею, что он будет за мною присматривать). Я, конечно, не настаивал на письме. Затем он меня спросил, сколько дней я еще останусь в Женеве. Имея в виду ожидаемое от вас письмо, я сказал, что останусь здесь еще до среды, так как не совсем чувствую себя здоровым после простуды. И тут проклятый лях не удержался от вопроса спросить, кто меня здесь пользовал. На счастье я мог назвать доктора Пишо, который действительно меня пользовал.

Не желая покончить сразу с Тхоржевским и желая узнать его мнение вперед, я под предлогом позднего времени — 10½ час. вечера — раскланялся. Он взял мой адрес, обещая сегодня утром ко мне зайти, что и исполнил в 9 часов, застав меня еще в кровати. Когда я стал одеваться и извиняться перед ним, то он просил не стесняться и принять его, как старого знакомого. С первых же слов я смекнул, что Тхоржевский начинает все более иметь ко мне доверие. Мы говорили долго по-польски, к величайшему удовольствию Тхоржевского, и я нарочно делал ошибки, а он меня поправлял. К удовольствию же своему я видел, что он располагался в мою пользу, даже после посещения сегодня утром Огарева, у которого он был по какому-то делу до прихода ко мне. Велев подать завтрак, от которого Тхоржевский не отказался, мы продолжали обсуждать совершенно дружественно свое дело: я — покупку, он — продажу. В течение всего разговора я ясно видел, что он желает продать бумаги, но что без предварения и совещания о том с Герценом, а, главное, без уверенности в том, что во мне он не ошибается, он не решался окончательно высказаться. При этом он сказал мне, что недобросовестные его соотечественники, вероятно, фискалы, пустили по городу слух, что он торговался с князем Барятинским относительно продажи бумаг. А делалось это для того, чтобы поссорить его с Герценом.

Разговор дальше коснулся содержания архива. Тхоржевский указал, что часть бумаг относится к России, часть — к Франции. Печатать во Франции эти бумаги не представляется возможным, так как они направлены против империи и, в частности, против Наполеона III. Частная переписка Долгорукова изъята оттуда и отдана по принадлежности. Обсуждая форму предстоящей сделки между нами, Тхоржевский сам указал, что совершить ее надо будет нотариальным порядком, и что он у себя ничего не оставит.

Когда я ему высказал некоторые свои опасения за переписку с ним, то он начал меня успокаивать так, как будто я уже принадлежу к лицам, враждебным русскому правительству. Под конец Тхоржевский, уходя, сказал мне на прощание: «Может быть и хорошо в России, но поживете и с нами не худо». Словом, мы расстались, как будто бы покончив дело. Он обещал мне, на всякий случай, держать дело в секрете и меня просил о том же, заверяя, что никто, кроме меня, Герцена, Огарева и его, об этом знать не будет».

В заключение письма Роман выражает уверенность «в прекрасном исходе трудного дела». «То недоверие, в которое я было начал впадать напрасно в ваших глазах, заставляет меня вам (К. Ф. Филиппеусу) и Ник. Вл. (Мезенцеву), которые были ко мне христиански-гуманны, поклясться вам всем святым и дать вам мое простое честное слово, что все изложенное здесь — святая истина».

Через несколько дней настала пора сняться с якоря. Роман должен был соблюдать все то, что говорил Тхоржевскому и Огареву. Надо было покинуть Женеву, направляясь в Париж.

2/14 сентября 1869 г. он зашел к Тхоржевскому с прощальным визитом, о чем в тот же день сообщал в Петербург:

«С Тхоржевским мы сегодня простились, даже облобызались, при чем он мне сказал, что дело наше он считает решенным, — весь вопрос будет в цене, в которой, он не сомневается, мы сойдемся в октябре. В искренности моего намерения он также не сомневается, даже Огарев не сомневается. А это редкость на моей стороне, и это уже для него, Тхоржевского, большая гарантия.

Вчера вечером он зашел ко мне, и мы отправились в Саfé du Musée, где застали Огарева. Сели, по его приглашению, за один стол. Из его слов видно было, что он работает тоже в предпринятом издании записок. Он вынул полученное им из Лондона письмо от Герцена и подал Тхоржевскому для прочтения. Когда Тхоржевский прочел его и возвратил Огареву, то сей последний сказал: «Теперь надобно написать Александру Ивановичу (Герцену), чтобы он не заключал условия с книгопродавцем Трюбнером, а чтобы написал нам, когда будет в Париже. Тогда вы (Тхоржевский) сообщите сейчас г. Постникову, и часть дела может еще решиться в Париже, а, пожалуй, и вместе могут приехать сюда». После двух свиданий, — продолжает Роман, — уже не знаю, чему я обязан, Огарев высказывает мне свое расположение, что, говорят, не в его характере. Показанная ему мною скромная искренность суждений, видимо, на него производит хорошее впечатление. Одно, о чем нетрудно было догадаться, это то, что он меня испытывал и, слава богу, я выдержал экзамен с величайшим успехом. Прощаясь со мною и подавая мне руку, Огарев сказал: «До свидания, — в октябре увидимся». Из Café мы с Тхоржевским прошли к нему, и тут он мне подал в красном переплете тетрадь, на крышке которой золотыми буквами вырезано: «Список бумаг князя П. В. Долгорукова». Затем он вручил мне написанный при мне собственноручно на конверте свой адрес и сказал, что это достаточно показать А. И. (Герцену) для того, чтобы с ним говорить конфиденциально, когда бы я случайно раньше узнал, что Герцен в Париже. Меня же он еще раз просил непременно сообщить ему сейчас свой парижский адрес, как равно и о том, не переменил ли я своего намерения. Прощаясь со мною, он подарил мне в красном переплете «Колокол» за 1868 г. и две ненаходящиеся в продаже брошюры Огарева и Герцена. Когда я спросил Тхоржевского, чем он позволит себя отблагодарить, то он долго отказывался, пока, наконец, вынул из кармана подписной лист на погребение умершего в больнице сестер милосердия Цверциакевича, бывшего двигателя демократической польской пропаганды в Лондоне. Его хоронят завтра. Я подписал 40 франков. Сегодня мы простились, как я сказал, поцеловавшись даже».

В Петербурге тем временем проявляли большой интерес к подробным сообщениям Романа, в правдивости которых не сомневались. Разговоры с Тхоржевским предвещали благополучный исход.

5 сентября 1869 г. Александру II был представлен подробный доклад о ходе переговоров. В докладе было подчеркнуто, что поручение возложено на агента, «опытность которого была на уровне данного ему поручения, представлявшего весьма значительные затруднения». Далее, основываясь на сообщениях Романа, шеф жандармов выражал уверенность, что, если только не непредвиденные какие-либо обстоятельства не помешают, — бумаги можно будет купить в конце октября. Дело только в цене.

Оптимизма графа П. А. Шувалова, Н. Мезенцева и К. Ф. Филиппеуса не разделял, однако, Александр II. «Признаюсь, что я еще далеко не убежден, чтобы покупка эта могла состояться», — так гласит царская резолюция на этом докладе.

Так как переговоры Романа с Тхоржевским подходили уже к той стадии, когда, по достижении принципиального соглашения, надо было вопросы ставить более конкретно, то Роман «для получения дальнейших инструкций» был вызван в Петербург. Надо сказать, что Роман был весьма ограничен в своих правах и действиях. В каждом отдельном случае он должен был испрашивать разрешение III Отделения на тот или иной шаг. Такая постановка дела связывала ему руки, создавала ему преграды, подчас и неприятности, но он все же всегда умело находил выход из трудного положения. Теперь же, когда предстояло дожидаться приезда Герцена в Париж, наступил удобный момент, чтобы вызвать его, Романа, на несколько дней в Петербург.

Простившись с Тхоржевским и Огаревым, Роман должен был уехать в Париж. Но вместо Парижа уехал в Петербург, откуда уже отправился во Францию.

В Петербурге мы застаем его 6—8 сентября 1869 г. К чему сводились новые преподанные ему инструкции — неизвестно, как, вообще, не располагаем материалами, освещающими отношение III Отделения к его деятельности. 8 сентября 1869 г. он обратился с запиской к К. Ф. Филиппеусу о выдаче ему пожалованного «при отставке» годового оклада содержания. Он спешил приобрести себе на эти деньги новое платье, которое «удовлетворяло бы принятой мною на себя роли», и купить нужно было «еще сегодня, ибо завтра будет уже поздно». Любопытно, что ответа он поджидал во II экспедиции III Отделения, ведавшей делами личного состава служащих и о пенсиях. В III экспедицию, возглавляемую К. Ф. Филиппеусом, не желая «рисковать встретить в вашей экспедиции кого-либо постороннего», он не заходил.

Просимую сумму он, вероятно, получил и, снабженный новыми инструкциями, отправился в Париж, чтобы встретиться там с А. И. Герценом.