В разводе. У него вторая семья

14

– Тест ДНК? Зачем? – удивляется Елисей. – Я уверен, что это мои дети.

– А что насчет матери? – усмехаюсь. – Вот в своем материнстве я как-то не уверена… Ты лжешь либо мне, либо сам себе! Вот только для чего? Никак не пойму!

Спрыгиваю со стула. Сжимая челюсти, торопливо иду прочь. Даже парфюм этого мужчины вызывает у меня сейчас стойкий рвотный рефлекс.

Мои дочери похожи на меня. Неуловимо, но всё же можно различить родство. Осанка, форма плеч, разлет бровей, голос и даже смех. Очень заметно со стороны. Да никто бы и не стал сомневаться в нашем родстве.

Мальчики – другое дело. Тут очень мутная история. Если отбросить все эмоции и посмотреть на это трезво со стороны… дело требует серьезного расследования.

Да и вообще, как можно полюбить суррогатную мать? За что? За то, что она хороший человек? За ее отношение к детям? Что-то тут нечисто, и мне даже не хочется вникать в это всё, не хочется наступать в эту грязь чужих отношений.

Чужих. Я к ним больше никаким боком не отношусь.

И с чего я вдруг так сильно понадобилась бывшему спустя семь лет? Зачем? Мне не понять.

Если Вера Семеновна сказала правду, и Елисей действительно несчастлив, то какого черта ждал все это время? И теперь, после стольких лет и после всего, что натворил, думает, что я прощу?

За что? За его красивые глаза?

Или за его деньги? Ха…

Возвращаюсь в номер. Это слишком тяжело, чтобы понять. Пытаюсь осознать все, что только что услышала до конца, и не могу. Это так дико и странно, что не укладывается в мыслях.

Начинаю собирать вещи. Послезавтра улетаю и забуду всё это, как страшный сон. Просто забуду, заблокировав всех своих бывших родственников.

Мне нужно время для себя, потому что их нездоровое общество только усугубляет мои проблемы.

Ужин заказываю в номер, а следующим утром, заранее приготовив чемодан, иду в СПА.

Лежа на массаже, слышу, как у меня звонит телефон. Не хочется брать трубку, но вдруг это мама? Или у дочерей что-то стряслось?

Массажистка подает мне телефон.

Это свекровь. И снова внутри начинает ворочаться злость.

– Что вы хотели, Вера Семеновна?

– Узнать, как вы поговорили с Елисеем, – интересуется она очень довольным голосом, как будто уверена, что после того разговора мое отношение к ней поменяется кардинально.

– На повышенных тонах, – отвечаю почти спокойно. – Вы сами-то уверены, что это мои дети?

Она молчит, и я удивляюсь:

– Что, настолько были уверены, что Марина вас не обманет? Ваша самоуверенность поражает меня, Вера Семеновна. Проверять надо всегда… быть может это и не дети Елисея, как знать? На него они тоже совсем не похожи. Неужели Марина обвела вас вокруг пальца?

Жму отбой и кладу телефон на тумбу возле массажного стола. Горько улыбаюсь, закрывая глаза. Будет бывшей свекрови лишняя пища для размышлений.

Вечером выхожу из отеля. Благо, на этот раз не сталкиваюсь ни с кем. Трансфер уже ждет на парковке. Без проблем доезжаю до аэропорта и погружаюсь в самолет.

Этот так называемый «отдых» и правда повлиял на меня. Да только не так, как хотелось. Всё только усложнилось в разы.

Прилетев, из аэропорта еду сразу к родителям. Я купила им новую квартиру сразу после развода – их старая, доставшаяся от бабушки, выглядела просто ужасно: трубы прогнили, полы проваливались. Никакой ремонт бы не помог.

Теперь они живут в небольшой однушке на другом конце города в новом районе. Не жалуются. Разве что на здоровье. Да и отец – это вечная проблема, как и у многих в наше время. И никак эту проблему не решить.

Насколько себя помню, он пил всегда. Правда, не бурагозил. Тихий алкоголик, в трезвый период – просто чудо-человек: рукастый, веселый, позитивный… но эти периоды возникают у него крайне редко, и в последнее время всё реже.

Это печалит. Особенно маму, которая его искренне любит. Даже зная его слабость, так и не решилась на развод, отказалась от всего ради его благополучия. Тащила на себе долгие годы, терпела и продолжает терпеть.

Мама открывает дверь, и сразу же с порога я чувствую запах лекарств.

Вкатываю чемодан в прихожую. Мама, похудевшая, и вся какая-то измученная, пытается выдавить из себя улыбку, но выходит у нее плохо.

– Как ты, Аля?

Нет, я не стану взваливать на нее свои проблемы. У мамы их и так выше крыши.

– Нормально, – улыбаюсь одними губами, – а…ты?

В ответ слышу тяжкий вздох, и мамины глаза в сети тонких мелких морщин наполняются влагой.

– Твой отец в больнице, Аленька, ему очень плохо. Боюсь, он оттуда уже не выйдет.

Бросаю чемодан и шагаю к ней, обнимаю. Мамины плечи дрожат, как будто из нее по крупицам выходят остатки сил, которые удерживали ее все это время на ногах. Маме под восемьдесят, отцу так же, и у меня, как у их ребенка, болит за родителей душа, какими бы они ни были.

Моя бабушка прожила до девяносто двух, так что и маму, которой не так много лет, рано списывать со счетов.

– Он выкарабкается, мам, – шепчу и сама не верю своим словам.

Помнится, когда мы виделись в прошлый раз, папа уже сильно сдал. Сомневаюсь, что его состояние улучшилось с тех пор. И все же не могу не утешать.

– Сомневаюсь, Аля, – она тяжко вздыхает, выпуская меня из слабых рук. – Да и мне легче не станет… мне поставили диагноз, доча. Страшный диагноз.

Чувствую, как по спине ползет ледяной холод.

– Какой ещё диагноз, мама? – хочется схватить ее и не отпускать, поделиться собственной силой.

Она вся такая тонкая, воздушная, почти невесомая…

– Рак, Аля. Идем пить чай?

Не показывая своих слез, она разворачивается и идет на кухню. На полусогнутых иду за ней. Я как будто в страшном сне, в какой-то жуткой пародии на собственную жизнь. Для каждого ребенка его родители бессмертны, и не допускается даже мысли, что когда-то они могут просто безвозвратно уйти.

И сейчас я чувствую себя маленькой беззащитной девочкой, которая тянет ручки в сторону мамы. Но та не видит, уходит все дальше и дальше, и я не могу догнать ее своими короткими ножками.

Пока есть родители – есть сила, невидимый фундамент, дом, в который всегда можешь вернуться за поддержкой. Здесь тепло и пахнет выпечкой. Улыбчивая мама и ароматы детства, ее теплые руки и мои детские фото.

Но когда этот фундамент исчезает…

Внутри меня ледяная пустота и животный страх. Остановившись в дверях, я смотрю, как мама привычно заваривает чай, достает из духовки свои фирменные расстегаи – и мысленно умоляю судьбу не ломать меня еще больше.

Как если бы что-то вообще зависело от меня.

И тут меня осеняет:

– Мама, как помочь?

Она пожимает плечами.

– Никак, Аль. Таких денег нет даже у тебя.

– Каких? – хриплю, хватаясь пальцами за косяк двери.

– Тридцать миллионов, – тяжелый поднос с расстегаями выпадает из ее рук.

Выпечка рассыпается по полу, и я бросаюсь подбирать, пока мама со вздохом оседает на пол.

Обжигая пальцы, складываю расстегаи обратно на противень, судорожно размышляя:

В кредит такие деньги не дают… у меня не хватит накоплений его выплачивать. Продать квартиру? Но сейчас она стоит едва ли половину от нужных денег… Что же делать?

Медленно выдыхаю, понимая, что есть только один единственный вариант. Елисей.

Замираю с горячим расстегаем в руке. Мама осторожно поднимается с пола, шепча извинения, но я ее не слышу.

Какая ирония. Горькая, почти ядовитая… выворачивающая наизнанку.

У меня звонит телефон. Номер неизвестен. С тяжело бьющимся сердцем жму принять вызов.

– Здравствуй, Аглая. Что-то ты совсем нас позабыла, дочка, – слышу в трубке смутно знакомый мужской голос, в котором с изумлением узнаю бывшего свекра.

– Здравствуйте, Аскольд Петрович, – выдыхаю шепотом.

– Я соскучился, Аля. Да и разговор один важный назрел. Приезжай, моя хорошая. Я давно тебя жду. Поговорим.