В разводе. У него вторая семья

19

Колечко, значит, она взяла поносить… и браслетик с сережками. А пятьсот тысяч просто так ветром сдуло. Всё вместе где-то миллион.

Ну и зачем им такие деньги? Тем более краденые у собственной матери?

Голова начинает болеть, как неродная.

Хватаю телефон, звоню Вере. Дочь не берет трубку, и моё сердце начинает меня предавать. Бьется как-то неровно и странно.

Дожили. Меня обворовывают собственные дети. Что им, мало тех денег, которые дает бабушка? Или отец? Уверена, он подкидывает им на карманные расходы. Да и подрабатывают они, какие-то курсовые пишут младшекурсникам.

Дальше звоню по очереди средней и младшей. Всё то же самое. Длинные гудки и тишина.

Медленно выдыхаю. Мои взрослые дочери решили свести меня с ума. А ведь с малых лет твердила, что брать чужое – нехорошо. И до сего дня они не были замечены ни в чем подобном.

Где я проглядела?

Разбаловала? Перелюбила? Слишком многое им позволяла? Видимо, бывает и так. Иногда чрезмерная мягкость и доброта порождает монстров. Но мне все еще не хочется верить, что это именно мой случай.

Надо было больше разговаривать, больше узнавать об их делах… но девчонки всегда были обособленными, самостоятельными. Зачем обсуждать что-то с мамой, если можно обсудить друг с другом?

Я не знаю, что и думать. Кому звонить, куда бежать? У какой подруги они живут? А ведь давно не маленькие, чтобы творить такое, чтобы заставлять меня переживать… Видимо, и правда случилось что-то из ряда вон. И от осознания очередной трагедии мне становится еще хуже.

Звоню бывшей свекрови.

– Да, Алюш, хочешь сказать мне что-то хорошее? – отзывается та.

Хочу послать эту женщину на три буквы, как и всё их «святое» семейство, но вместо этого спрашиваю, стараясь звучать спокойно:

– Девчонки случаем не у вас? Звоню им, они трубки не берут, я волнуюсь.

– Не волнуйся, – отмахивается женщина насмешливо, – они давно уже не дети, ты слишком с ними нянчишься, Аля. Дай им уже свободу. Отличным решением было выгнать их наконец из дома, засиделись они с тобой… Привыкай жить одна. Ты ведь этого хотела?

Не в силах ничего ответить, просто жму отбой. Ее слова звучат лишним упреком, последним гвоздем в крышку гроба моей материнской самооценки. И я начинаю сомневаться во всём, во всех своих действиях.

Где же вы были семь лет, учителя-помощники? Где??

И что теперь? К кому, куда, как узнать, как сегодня заснуть, если не узнаю?

Пересилив себя, пишу Елисею:

«Ты знаешь, где девочки?»

«Сейчас узнаю, дорогая.» – отзывается он через минуту.

А еще через пять мне перезванивает Вера.

– Мам, ты звонила?

Расслабленно выдыхаю в трубку, как будто не дышала все время в ожидании ее звонка.

– Ты трубку не брала, я волновалась, Вер. Приходи домой, нужно поговорить. И девчонок захвати. Разговор будет серьезным.

– А о чем примерно? – интересуется она напряженно. – Буквально в двух словах, если можно?

– Насчет наших с вами отношений, Вер. Поговорим, обсудим. К чему нам все эти обиды, правда? Мы же всё-таки семья.

– Мам, ты выгнала нас из дома за якобы обман и за то, что мы типа дружим против тебя с бабушкой. А теперь что?

А теперь, видимо, всё. Мама стала плохой. Внезапно. Сразу, как заметила пропажу денег и драгоценностей.

– И тебе хочется оставить всё именно так? – спрашиваю, понизив голос. Лишние эмоции ни к чему.

– Мне хочется в кои-то веки стать свободной, мам, нам всем хочется. Мы так поняли, что и тебе тоже. Ты устала от нас, признай, мы тебе как кость в горле, и наши хотелки тоже. Мы посмели попытаться сделать как лучше, а получили от ворот поворот. Мы тебя поняли, мам. Так о чем еще нам с тобой разговаривать-то?

Сжимаю пальцы вокруг телефона. Голова идет кругом.

– Ну, не знаю, – выдыхаю устало, – например о тех деньгах, которые пропали у меня из шкафа? Или это тоже недостойный повод для общения?

Она выдыхает шумно.

– Мам, серьезно? – удивляется слишком высоким голосом. – Ты сейчас обвиняешь меня в воровстве? Меня? Я хоть когда-то взяла у тебя что-то без спроса?

– Взяла бы сегодня, не появись я за минуту до твоего ухода, Вер, – напоминаю.

– Да ты эти побрякушки вообще не носишь! – цедит дочь. – Пожалела, что ли? Мам тебе почти полтос, а ты как Кащей над златом чахнешь…

– Вер, давай обойдемся без этого, ладно? Ты сейчас начинаешь меня обвинять, и мне это совсем не нравится. Я хочу знать, для чего тебе деньги, Вера, и почему было не сказать мне об этом? В чем проблема, дочь? Давай поговорим. Всё решаемо.

– Ты говоришь так только потому, что тебе жалко денег, – шипит она тихо, – на нас тебе наплевать, мам. Мы это поняли, когда ты с такой легкостью выставила нас за порог. Определись уже, кто тебе дорог на самом деле, а как определишься, так и поговорим, хорошо?

Вера бросает трубку. Из динамика несутся короткие гудки. Смотрю на темный экран телефона, и в душе пульсирует тревога.

Что вообще происходит? Куда катится моя жизнь? Я отдавала этим детям всю себя, а в ответ получаю… что?

Набираю Елисея. Кажется, единственный выход повлиять на дочерей – это договориться с их отцом. Знает он что-то про их проблему, или нет?

И как я только умудрилась профукать момент? Вроде старалась, из кожи вон лезла, чтобы быть во всех местах одновременно, успеть везде… и всё равно недоглядела.

Хоть волком вой. Еще и бывшая свекровь насмехается. А ведь могла бы посочувствовать, помочь. Но это не в ее природе. Ей проще насмехаться и унижать. Таким образом, видимо, повышает собственную значимость.

Не успеваю нажать кнопку вызова, как звонят в дверь. Иду в прихожую, открываю замок и замираю на пороге.

Марина смотрит на меня суровым взглядом перекормленного леопарда.

– Ну привет, селедка… или как тебя там, Аглая? – как ни странно, разговаривает она вполне спокойно. Совсем на нее непохоже. – Поговорим?

Не тороплюсь впускать ее в квартиру. Что за паломничество сегодня? Или тоже пришла волосы у меня повыдирать?

– Смотря о чём…

– О нашем, о женском, – усмехается неприятно, – ты мне мешаешь жить, я тебе. Надо как-то разойтись полюбовно, чтобы никто не пострадал, как считаешь?