В разводе. У него вторая семья

28

Вера Семеновна хмурит тонкие брови.

– Ты не в себе, Верунь…– бормочет озабоченно, – и мама твоя тоже, – выразительно смотрит в мою сторону, – ей тоже надо отдохнуть, подумать, прийти в себя… а то слишком много испытаний на ее голову свалилось в последнее время, да, Алечка? И ты еще пожалеешь о своих словах…

Морщусь от знакомой боли в висках, жалея, что не захватила обезболивающие. Хотя, я же в больнице, могу и попросить. Так, погодите-ка, что сказала Вера? Друг? Обещала?

Сикорский – приятель Веры Семеновны? Интересно.

Поднимаюсь с кровати, запахиваю больничный халат.

– Вера, ты как?

Дочка кивает, на секунду прислушиваясь к себе. Свекровь, несмотря на мои слова, шагает в палату, как к себе домой. Шлепает на тумбу возле кровати внучки тяжелый бумажный пакет, из которого доносится запах чего-то жареного.

– Поясните про друга, Вера Семеновна…– протягиваю, стряхивая с себя сонливость.

Женщина демонстративно отворачивается и присаживается на край кровати Веры, глядит ее по руке, смотрит с жалостью.

– Бедная моя девочка, как же ты так, а? – причитает со вздохом.

– Я упала, бабуль, – отзывается та, приподнимаясь, – упала… вода из крана плюнула на кафель, и у меня нога поехала. А в руках ножницы были, и вот…

Смотрю на неё напряженно. Упала? На самом деле? Но, кажется, не врёт. Да и с чего бы ей врать теперь, когда всё и так понятно? Ведь очень просто выяснить. Она же всё-таки врач, понимает, чем могут грозить подобные выкрутасы.

Нет, она не могла покуситься на собственную жизнь. Я чувствую это нутром.

Все остальные мысли вылетают из головы. Шагаю к дочери, сажусь на кровать с другой стороны.

– Как голова? Что болит?

– Да вроде ничего, – Вера пытается улыбнуться, и выходит вполне искренне, – так глупо все вышло. Еще и ударилась затылком о бачок. У Машки такая неудобная ванная, ты не представляешь, какая там теснота, мамуль. Так стыдно, что переполошила вас всех, – качает головой, и, кажется, с моей души падает огромный тяжелый камень.

– Тебе нужно вернуться домой, – произношу мягко, – если, конечно, ты готова. Ну потом, после больницы, когда оклемаешься.

Дочка отводит взгляд.

– Пока нет, мам… давай обсудим потом.

– У них и бабушка есть, – хмыкает Вера Семеновна, – которая помогает всегда и не отказывает ни в чем. Уж она-то не выгонит.

– Кстати насчет помощи, – цежу, вскидывая голову, – Сикорский, значит, друг ваш?

– Это не твоего ума дело, Аля.

– Неужели?

Свекровь неодобрительно смотрит на Веру. Мол, ну и зачем ты ляпнула?

– Да, я обещала помочь внучке, – вскидывается, – но не успела, ясно? Не успела! Но собиралась! Какие вообще у тебя могут быть ко мне претензии, дорогая? Твои дети идут за помощью ко мне, не к тебе. О чем это вообще говорит, м-м? Подумай на минутку, если есть чем.

Виски ноют, заставляя меня неприязненно морщиться. Свекровь воспринимает мои эмоции по-своему:

– Понимаешь, да? Сама все прекрасно понимаешь, да только никак признаться сама себе не можешь. Потому что гордость… откуда, казалось бы, а? Разбаловал тебя Елисей, как принцессу, ты себя ею и возомнила!

Поднимаюсь и выхожу из палаты. Мне нужен свежий воздух. И хоть минуту не слышать этого дребезжащего голоса над душой. Схожу в столовую за едой. Вере следует позавтракать.

Торопливо шагаю по коридору. Следом за мной слышатся шаркающие шаги свекрови.

– Аглая, погоди!

Резко оборачиваюсь. Даже в больнице мне нет покоя от этой семьи. Уверена, даже если перееду на северный полюс, эти люди приедут следом и будут плести вокруг меня свои интриги, как стая ядовитых пауков.

– Погоди, – Вера Семеновна тяжело дышит, держась за бок, – бегаешь быстро, как газель, и не скажешь, что под полтос тебе…

Молчу, кусая губы.

– Ты не думай ничего плохого, Аль, – вздыхает вдруг, тянется взять меня за руку, и я от неожиданности позволяю, – я не только за внучку переживаю, но и за тебя тоже… ты мне не чужой человек. Прости, если бываю чересчур резка, но ты пойми…

– Я понимаю, что вам что-то от меня надо, да только никак не пойму что, – выдыхаю.

Она снова хмурит брови.

– Аля. Ну ты же не дура… просто упрямая донельзя. И гордая, как не знаю кто. Я тебе все сказала уже. Всё. Призналась, считай, душу перед тобой распахнула, как на исповеди. А ты все смотришь искоса, подозреваешь в чём-то. Всё проще некуда. Давно всем очевидно, что семья Макаровых разваливается на куски, почти уже развалилась. Надеялись, что и в разводе вы с Елисеем сможете жить нормально, а нет, всё не так. Ты думаешь, внучки только сейчас ко мне за помощью побежали? Баба Вера, помоги-спаси? Нет, дорогая, уже сколько лет и помогаю, и спасаю. И всё знаю, что у них в жизни творится. Побольше тебя, наверное. Так что давай прекращай строить из себя оскорбленную невинность в сорок-то с гаком лет! Подумай о будущем. Одна будешь куковать?

Мне многое хочется ей ответить, очень многое. И по большей мере очень обидное. Но последняя ее фраза неожиданно цепляет за живое.

– Я не для того детей рожала, чтобы одной куковать, Вера Семеновна.

– Вот и я тоже, – отвечает она тихо.

Вокруг нас пустынный коридор. Из палат слышатся негромкие разговоры пациентов, звон посуды, едва различимая песня по радио. Что-то романтичное.

Взгляд свекрови сверлит во мне дыру.

– Долгие годы я старалась для своей семьи, делала всё, что могу, чтобы не куковать одной, Аля. И с чем я осталась в результате? Ты меня терпеть не можешь, девчонки бегут ко мне только когда денег надо, Елисей отдаляется, Марина меня вообще раздражает...я уже всё прокляла за то, что предложила ей эту авантюру с детьми... Я просто хочу собрать всё воедино. Заново, чтобы было как прежде, до вашего развода с моим сыном! Без лишних людей, только мы, как раньше, Аля. Почему ты не хочешь? Или, как я, через пару десятков лет будешь проклинать себя за собственные решения, последствия которых никогда уже не исправить? Этого ты хочешь? А вот я не хочу. Послушай старую женщину. Я не только для себя стараюсь. Не только. И, пока не выжила из ума, хочу сделать всё, как должно, исправить ошибку... ну пойми ты меня, наконец. Понимаешь? Аля! – она вдруг закашливается, сжимая мою руку, затем снова поднимает на меня слезящиеся глаза. – Понимаешь, скажи?