Выходное пособие

22

Я встала. Поехала утром на работу. Села в челночный автобус и смотрела на пустеющие улицы, на рельсы метро без поездов на Вильямсбургском мосту. Сначала я доехала до Канала, пересела там на другой автобус и добралась до Таймс-сквер. В каждом автобусе было меньше десятка пассажиров в разнообразных масках: черных, леопардовых или с логотипом Supreme. Маски, казалось, исключали всякую возможность беседы. Сидя у окна, я слушала музыку на айфоне, микс из нежно-грустных песен 90-х, который Джонатан прислал мне перед отъездом. Pavement, The Innocence Mission, Smashing Pumpkins. Я прошла по тихим улицам и купила кофе в ларьке на Бродвее.

Меня встретил пустой вестибюль.

Я нажала кнопку и ждала, пока приедет единственный работающий лифт во всем здании. Я пила кофе и машинально высматривала Манни. Его давно не было. Вместо него во всех углах вестибюля поставили дополнительные камеры. Кто-то до сих пор наблюдал.

Лифт, кажется, сегодня утром ехал дольше, но сейчас все словно замедлилось. Город стал работать в другом режиме времени. Автобусы ходили как придется. Раньше я все хозяйственные товары, от батареек до дезодорантов, покупала на Amazon, но теперь доставка занимала не меньше двух недель — не важно, FedEx это, UPS, USPS или DHL. Ближайший открытый продуктовый магазинчик теперь был в двух милях от моего дома. Все закрывалось.

Когда лифт наконец приехал, я зашла в него и нажала кнопку тридцать второго этажа. Двери закрылись, и я начала подниматься. Я сняла кроссовки и надела офисные балетки.

Внезапно лифт вздрогнул, как самолет, попавший в турбулентность. Свет погас. Мои ноги оторвались от пола. Кофе выплеснулся из стаканчика, обжигая мне руку. Я уронила стаканчик на пол.

И тишина. Аварийное освещение заливало все оранжевым светом.

Индикатор показывал, что мы около двадцать шестого этажа. Я выдохнула. Лифт всегда застревал между двадцать шестым и двадцать седьмым этажами. Это давняя проблема. Я выдохнула еще раз. Но он никогда так сильно не накренялся и никогда не стоял так долго. Я чувствовала, как лифт дрожит, будто не зная, что делать.

Я опять нажала кнопку «32». Я нажала кнопки других этажей. Я нажала кнопку открытия дверей. Я нажала кнопку экстренного вызова. В темноте раздались ужасные телефонные гудки. Наконец включился автоответчик.

— Эй, эй! — закричала я, опасаясь, что меня не услышат. — Я застряла в лифте!

Я сообщила адрес. Сообщила свое имя. Объяснила, что произошло. Зачем-то сказала, что у меня есть деньги. Потом без предупреждения автоответчик отрубил меня на полуслове.

Я посмотрела на недавно установленную камеру наблюдения в углу. Может быть, кто-то, какой-нибудь охранник в Джерси или еще где, наблюдает за лифтом. Я вынула из сумки-шоппера блокнот и написала огромными печатными буквами: Застряла! Лифт сломался. Потом сунула листок прямо к объективу и помахала им.

Лифт накренился.

Я выронила блокнот, ручку и сумку. Они упали в кофейную лужу, и кофе брызнул мне на ноги. Я присела и схватилась за поручень, чувствуя ужасную тошноту. Я подумала, что лифт сейчас шмякнется. «Пожалуйста, не упади, пожалуйста, не упади, пожалуйста, не упади». Прошло несколько минут. У меня заложило уши. «Пожалуйста, не упади, пожалуйста…»

Внезапно свет загорелся, и лифт плавно поднялся на тридцать второй этаж.

Двери открылись, и я вышла, волоча сумку.

От облегчения я покрылась неприятно холодным потом. Я поднесла пропуск к двери. Мои ноги утопали в знакомом плюшевом ковре, пока я шла мимо стеклянных кабинетов и темных кубиклов.

Сидя в своем кабинете, я взяла телефон и набрала 911. Через девять гудков кто-то снял трубку.

— Девять-один-один, что у вас случилось? — У женщины на том конце был усталый голос.

— Здравствуйте, я хотела сообщить о неисправном лифте. Я, э-э, там застряла.

— Кому-нибудь требуется немедленная помощь? Вам требуется немедленная помощь?

— Нет, — сказала я и добавила: — Я смогла выбраться. Но я несколько, э-э, обеспокоена.

— Хорошо. Где это?

— Таймс-сквер. — Я сообщила адрес.

Я слышала клацанье клавиатуры, пока она вводила данные.

— Погодите, это что, офисное здание?

— Да, я здесь работаю.

— Мы кого-нибудь пришлем посмотреть, — наконец сказала она, — но, простите за любопытство, что вы там делаете?

— Работаю, — ответила я, будто это само собой разумелось.

— Просто большая часть делового центра сейчас пустует, не считая отдельных зараженных, которых мы подбираем.

— У меня контракт, согласно которому я должна оставаться в офисе до определенной даты, — объяснила я сухо, как бы оправдываясь.

— Да, я слышала, что некоторые компании так делают. Но позвольте спросить, где администрация вашего здания?

— Что вы имеете в виду?

— В здании есть инженер по эксплуатации? Потому что, если его нет, вам не следует там находиться. Это небезопасно.

— Я уточню, — сказала я, хотя знала, что никаких инженеров в здании нет. — Так что же, лифт не починят?

Она вздохнула.

— Мы пошлем кого-нибудь. Но я даже приблизительно не могу сказать когда. У нас не хватает сотрудников. На самом деле в городе осталось меньше людей, чем уехало. Все городские службы работают в сокращенном режиме. Подумайте об этом, если хотите выполнять свой контракт.

— Городские службы должны делать свою работу, — сказала я неожиданно злым голосом.

— Мэм, — ответила она резко и раздраженно, — если я вам скажу, с каким количеством проблем нам приходится иметь дело, вы сами поймете, что неработающий лифт — это наименьшее, что нас может беспокоить. Теперь я ставлю вашу заявку в очередь, и это все, что я могу для вас сделать. Как вас зовут?

— Кандейс, Кандейс Чен.

— Спасибо, миз Чен. Кто-нибудь к вам приедет. Но подумайте о том, что я сказала.

Я повесила трубку, потом снова подняла ее и набрала номер сотового, который мне оставил Майкл Райтман. Я подумала, что надо передать ему то, что мне сказала оператор 911: что в здании теперь небезопасно работать. А также я могу сообщить ему, что в офисе не осталось сотрудников.

После нескольких гудков включился автоответчик. Я хотела оставить сообщение, но меня проинформировали, что голосовой почтовый ящик переполнен. Я повесила трубку.

Мое отражение в экране компьютера тупо уставилось на меня. Я открыла Outlook — новых писем не было. Я написала письмо Майклу Райтману и Кэрол с темой лифт не работает, в котором описывала свои утренние мучения и те шаги, которые я предприняла, чтобы решить проблему. Я писала, что буду держать их в курсе. Я испытала удовлетворение от того, что мне наконец-то удалось сделать что-то полезное, но это чувство было мимолетно. Мне нужно сделать что-то еще.

Я посмотрела в окно. И в первый раз заметила, что Таймс-сквер абсолютно пуст. Ни туристов, ни уличных продавцов, ни патрульных машин. Никого. Устрашающая тишина, как утром после Рождества. Как это я ничего не замечала? Я обошла офис, пытаясь углядеть снаружи пожарную или полицейскую машину, услышать вдалеке сирену, хоть что-то.

Дело не только в пустоте. Дворники исчезли, и растительность уже начала вступать в свои права. Невероятнее всего была китайская бузина, похожая на папоротник, которая, казалось, может расти даже из бетона — на крышах, парковках, из любой малейшей трещины на тротуаре. Увидев ее повсюду, я погуглила китайская бузина. Научное название Ailanthus altissima, что в переводе означает «дерево богов», но в народе часто зовется просто «вонючка». Это лиственное дерево с корневыми отпрысками, родом из Китая. Его разводили в европейских садах, когда была мода на стиль шинуазри, но потом садовники осознали его зловоние. Оно было интродуцировано в Америке в конце XVIII века, так что растет в этой стране почти с самого момента ее основания.

Глядя в окно, я представляла себе как в замедленном кино, что в будущем, через много лет, Таймc-сквер будет кишеть китайской бузиной, болотной растительностью и дикими зверями. А может быть, на самом деле я имела в виду прошлое, тот покрытый соснами и пеканами остров, представший взорам голландцев, где водились черные медведи, волки, лисы и куницы, рыси и пумы, а в каждом ручье плескались утки и гуси. Первым европейским путешественникам Манхэттен представлялся раем. Сюда я водила бы лошадь на водопой. Здесь развела бы огонь. А здесь укрывалась бы от солнца и отдыхала в тени.

Мои фантазии были прерваны отдаленным звоном бубенцов. Я сошла с ума.

Но тут прямо передо мной на другой стороне улицы показалась лошадь, гнедая в яблоках. Она не спеша, весело рысила по Бродвею, будто с какой-то целью. Затаив дыхание, я вытащила телефон и умудрилась сделать снимок, пока она не исчезла из виду, скрывшись за другими зданиями.

Я на самом деле это видела?

Я посмотрела на фотографию в телефон. Это была упряжная лошадь, на глазах у нее все еще были шоры, а сбруя была украшена бубенцами, которые звенели при каждом шаге. Раньше она должна была возить туристов в коляске по Центральному парку, а теперь была свободна. Я хотела показать это кому-нибудь, чтобы он вместе со мной изумился такому чуду, но в офисе никого не осталось. И вообще никого не было видно.

Снова сев за компьютер, я заглянула в свой старый фотоблог, «Нью-Йоркский призрак». Мне пришлось поискать саму себя в гугле, потому что я забыла URL. Блог все еще существовал, все еще демонстрировал те же старые, постылые фотографии, которые я туда когда-то запостила. Я попыталась залогиниться, но, конечно, пароль я тоже забыла, так что пришлось попросить восстановить его. С тех пор, как офис опустел, интернет-соединение работало медленно и плохо. Наконец на почту пришло письмо со ссылкой. Сменив пароль, я зашла в блог и создала новый пост.

Я поместила туда фотографию, которую только что сделала, и подписала ее: Если по Таймс-сквер скачет лошадь, но никто ее не видит, действительно ли она скачет? Если Нью-Йорк разрушается, но никто не знает об этом, действительно ли он разрушается?

Я кликнула «Опубликовать».

Я встала. Поехала утром на работу. На это уходила вечность. В автобусе я размышляла о том, чтобы перебраться куда-то поближе, может быть в пределах шаговой доступности. Арендная плата упала так сильно, что теперь я могла позволить себе жить на Манхэттене.

Я ждала лифта в вестибюле, но он не ехал. Его так и не починили. Так что я пошла по лестнице, тридцать один пролет. Это моя утренняя зарядка, думала я, обходя сигаретные бычки и жвачку, разбросанные на ступеньках. Дважды я делала передышку. Раньше мы называли лестницу Дымным подземельем, потому что лютой зимой здесь, чтобы не выходить на улицу, собирались тайные курильщики — главным образом Художественные девицы. Они курили Parliament, а потом тушили бычки о бетонную стену, так что следы я могла видеть до сих пор.

Меня встретил пустой офис. Я провела пропуском по двери. Загорелась зеленая лампочка, и я открыла стеклянную дверь.

Я решила, что «Спектра» станет штаб-квартирой ООО «Нью-Йоркский призрак». Серьезно. Я полностью сосредоточилась на блоге. Это было моей новой работой. Раз мне нечего делать, я сама придумаю себе занятие. Я не боялась, что меня застукают, потому что вокруг никого не было. Я уже и не помнила, когда противогрибковая служба последний раз опрыскивала офис. Может быть, руководство перестало им платить, а может, все они пали жертвами лихорадки.

Я обновляю «Нью-Йоркский призрак» дважды в день: утром, когда прихожу в офис, и вечером. В обеденный перерыв я ухожу, чтобы фотографировать покинутый город.

Обеденная прогулка напоминает мне о моем первом лете в Нью-Йорке, когда я могла бродить часами. Теперь было холодно; я носила куртку с большим количеством глубоких карманов, где лежали айфон, зарядное устройство и бальзам для губ ChapStick. У меня был с собой и кошелек, хотя мало где можно было что-то купить. Пока я гуляла, у меня в голове рождались идеи для блога. Я снимала луг, где паслись упряжные лошади. Я снимала все очевидные достопримечательности, теперь закрытые на неопределенное время: Музей современного искусства, Рокфеллеровский центр, Карнеги-холл, Линкольн-центр. Все эти места были похожи на дома с привидениями. Прогуливаясь по деловым кварталам, я вспомнила фотографии Роберта Полидори, на которых были изображены Чернобыль и Припять, город-призрак, где раньше жили сотрудники атомной станции. Или снимки Детройта Ива Маршана и Ромэна Мефра, снимки заброшенных автомобильных заводов и некогда великолепных театров. И фотографии Сефа Лоулесса, на которых были пустующие, обветшавшие торговые центры, закрытые после обвала две тысячи восьмого года.

Главное отличие реальности от этих фотографий состояло в том, что Нью-Йорк не сдавался. Он опустел, но не был заброшен. Некоторые организации все еще работали, как будто в ожидании, что рано или поздно все вернутся. У их дверей стояли охранники в черных безрукавках и черных штанах с эмблемой Sentinel — силуэтом сторожевой собаки. Они были похожи на официантов, если не считать пистолетов, благоразумно убранных в кобуру. Часто эти охранники были единственными здоровыми людьми, которых я видела за весь день: их присутствие одновременно и пугало, и успокаивало.

Я посвятила один пост Sentinel, охранной фирме, которая в основном работала по военным заказам в Афганистане и Ираке. Город подрядил ее защищать государственные учреждения от мародеров. Многие частные лица тоже их нанимали, чтобы они стерегли их опустевшие дома. Однажды, проходя по Пятьдесят четвертой улице мимо моего любимого ряда таунхаусов, я увидела охранника Sentinel в окне наверху. Он знатно нянчился с домом. Вероятно, он поливал белые орхидеи, стоявшие на окнах, спал на нежнейших плотнейших простынях, варил себе поутру маленький эспрессо и пил его из изящных кофейных чашечек с золотой каймой.

Я помахала ему, он помахал мне в ответ. Я сделала снимок.

Единственный признак, по которому он мог понять со своего наблюдательного пункта, что я не зараженная, это моя маска. И хотя сами охранники Sentinel их не носили (масштаб эпидемии был таков, что мы уже поняли — маски не предотвращают заражения), маска кое-что значила. Это был опознавательный знак, знак того, что я в полном сознании, что я понимаю, что к чему. Поэтому на улице я всегда надевала маску: чтобы было видно, что я — не зараженная.

В другой раз я делала снимки разных станций метро. Вечером, отодвинув предупреждающую ленту, я спустилась по ступенькам станции «Таймс-сквер» настолько, насколько было возможно, пока не дошла до кромки воды. Я подняла айфон и стала снимать. Вспышка отражалась от плавающих в воде размокших батончиков и журналов, дохлых крыс и всего остального мусора, который копился на поверхности. Под его слоем не видно было воды, но, стоя на ступеньках, я могла ее слышать — как будто где-то с жадностью лакал огромный зверь. Чем глубже ты зарывался, тем сильнее становился звук, отражаясь и усиливаясь в замкнутом пространстве, пока вокруг не оставалось ничего, кроме этого первобытного хлюпанья.

Пост назывался: Никто больше не ездит на метро.

К концу октября все крупные новостные агентства, включая Times, закрылись. Люди стали заходить на страницу «Нью-Йоркского призрака». Подавляющее большинство было из Исландии, с Кихну, Борнгольма и других холодных островов, о которых я никогда не слышала и до которых лихорадка не добралась. Они требовали новых фотографий своих любимых мест. Они будто не могли поверить, что Нью-Йорк разваливается, и хотели в этом убедиться. Все могло развалиться, но только не Нью-Йорк. Его глянцевые, блестящие поверхности и богатые обстановки казались неуязвимыми. Даже после 9 сентября, после попыток терактов, после блэкаутов, и ураганов, и подъема уровня воды из-за глобального потепления.

Я всегда жила скорее в мифическом, а не реальном Нью-Йорке. Поэтому я и смогла прожить здесь так долго: я любила идею чего-то больше, чем саму эту вещь. Но ближе к концу, в те недели, когда я гуляла и делала снимки, я узнала и полюбила и саму вещь. Отчасти потому, что я любила запечатлевать ее. Хотя охватить город в его распаде было неподъемной задачей: Нью-Йорк был слишком огромным, а я слишком маленькой, и были места слишком удаленные или слишком опасные, куда мне было не добраться, но я не хотела останавливаться.

Я рассматривала запросы читателей как задания. Каждое задание превращалось в пост. Я упорядочивала запросы по району и составляла график их выполнения. Это было приятно — приятно каждое утро после пробуждения осознавать, что ты точно знаешь, что будешь делать сегодня.

Однажды я пошла в книжный магазин Strand Bookstore и бродила там с фонариком среди опрокинутых стеллажей с книгами, рапортуя о том, что я взяла почитать. Однажды я съела обед при свечах в баре Bemelmans. Я фотографировала его фреску, стараясь запечатлеть как можно больше изображений идиллического парка. Потом я прошла по Центральному парку, где бегали лошади и крысы, и «закупилась» обезвоженными продуктами и витаминами для беременных в гигантском Fairway на Бродвее.

Однажды мне удалось пробраться внутрь «Земляной комнаты» Уолтера Де Марии, огромной инсталляции, наполненной почвой, на втором этаже жилого дома в Сохо. Но я быстро ушла оттуда, когда обнаружила мертвого смотрителя, который все еще сидел за стойкой. Зараженный, он, очевидно, выполнял свою работу до конца.

Зараженные шатались по Нью-Йорку, но их становилось все меньше. Около точки ноль продавец фруктов выкрикивал слова на неведомом языке, нахваливая почерневшие бананы. Перед Gristedes пожилая дама в ночной рубашке толкала туда и сюда тележку с едой. Пара бездомных подростков в Томпкинс-сквер-парке трясла кружками, выпрашивая мелочь у несуществующих прохожих. Я почти не фотографировала зараженных для «Нью-Йоркского призрака», потому что мне казалось невежливым снимать их без согласия, а дать его они никак не могли.

Но было одно исключение. Я шла по Пятой авеню, торопясь успеть вернуться в офис до темноты. Когда я проходила мимо головного магазина Juicy Couture, то заметила, что он выглядит так пристойно, что на секунду мне показалось, что он работает. Многие магазины были разграблены, а этот странным образом остался нетронутым. Не просто нетронутым, а безупречным. Он был как запечатанная стеклянная капсула времени. Велюровые и махровые спортивные костюмы были разложены на полках по цветам, как леденцовая радуга.

Я заметила движение внутри. Это была продавщица, которая складывала и перекладывала пастельные рубашки поло. Она хорошо справлялась со своей работой, несмотря на болезнь. Ослепительно сияли солнечные очки. Сумочки были со вкусом расставлены по модели и по цвету.

Так что у меня получился пост с тридцатисекундным видео, на котором эта дама складывала футболки. Я снимала на расстоянии, потому что не хотела, чтобы видео было слишком выразительным. У нее отсутствовала нижняя челюсть. Но то, как она складывала каждую вещь, ее экономные, равномерные движения создавали ощущение покоя и легкости.

Это был самый популярный пост «Нью-Йоркского призрака», но и самый противоречивый. Я испытывала по отношению к нему сложные чувства. Некоторые читатели выражали сожаление и беспокоились о моей безопасности. Они рассказывали о своей обстановке — как их страны прекратили почти весь импорт и запретили въезд из-за рубежа, чтобы остановить распространение лихорадки. Они жалели, что не могут пригласить меня к себе.

Другие обвиняли меня в том, что я упиваюсь катастрофой. Они спрашивали, почему я не уехала из Нью-Йорка, что́ заставляло меня делать все это.

«Откуда мы знаем, — писал какой-то скептик, — что вы сами не заражены?»

Однажды утром я так долго ждала автобус, что в конце концов позвонила в службу такси. Включилась запись, из которой я узнала прямые номера десятка таксистов, которые еще работали. Я вслушивалась в их имена, надеясь, что среди них есть женщина, но там были только мужчины. Наконец я позвонила по последнему номеру. Где-то через час перед моим домом остановилось такси.

Я залезла на заднее сиденье, пытаясь не смотреть на водителя. Учитывая, что полиция теперь почти не работала, я старалась по мере возможности не оставаться наедине с мужчинами. Мы ехали в тишине мимо заколоченных магазинов, мимо заросшего сада, откуда я таскала овощи, мимо разнообразных торговых автоматов, которые администрация Бруклина поставила, чтобы раздавать сухие пайки, мимо библиотеки, куда я так и не сдала книжки. Мы проехали под эстакадой метро — рельсы побелели от голубиного помета и перьев.

— Хороший денек сегодня, — наконец нарушил он тишину.

Я посмотрела в зеркало заднего вида и поймала его взгляд. Это был немолодой латиноамериканец, на маске которого были картинки из «Симпсонов». Я как-то успокоилась.

Я опустила маску.

— Да, хорошая погода, — отозвалась я осторожно. Ведь солнце сияло на моих руках, деревья стали бурыми, багряными и шафрановыми, и хотя стояла осень, воздух был теплым и благоухающим.

— Вы не возражаете, если мы поедем через Бруклинский мост? Вильямсбургский ближе, но я слышал, что город его закрыл. Они не собираются поддерживать его в рабочем состоянии.

Я кивнула.

— Давайте. Делайте так, как считаете нужным.

— Я думаю, что раз так, то сохранять нужно именно Бруклинский мост, — сказал он, скорее сам себе.

— У вас еще много пассажиров из Бруклина? — вежливо поинтересовалась я, подумав, что «Нью-Йоркский призрак» может написать о такси.

— Честно говоря, не очень. Сегодня вы моя первая пассажирка. Но иногда, особенно в такие хорошие дни, я все равно сажусь в машину. Нельзя упускать такую красоту. Я езжу с открытыми окнами, смотрю на город. Бензин дорогой, но водителям такси полагается субсидия, и, знаете, не так все плохо. Надо же что-то делать, правда?

— Да, я люблю ходить по городу и фотографировать, — согласилась я. — А потом публикую фотографии в своем блоге.

— А как он называется? Может, я как-нибудь на него зайду.

— «Нью-Йоркский призрак». В основном просто…

Он обернулся.

— Ну надо же. Я его читал. — Он повернулся обратно. — Правильно, что вы это делаете, держите людей в курсе. Вы пишете о таких местах, о которых бы я и не подумал. Вот, например, метро. Даже спрашивать не хочу, как вы туда попали.

Мы проехали по Бруклинскому мосту, величественному и сияющему на солнце. До меня вдруг дошло, что за все то время, что я жила в Нью-Йорке, я ни разу не прошла по нему и даже не проехала — ни на велосипеде, ни на машине. Как это вообще возможно?

— Из-за вашего блога я стал еще больше ценить Нью-Йорк. И я вам сейчас расскажу. Я только что, на прошлой неделе, вернулся из Массачусетса. У меня там двоюродный брат. Он входит в группу — они называют себя колонией, ну да дело не в названии, — и они поселились в таком заброшенном богатом старом доме. Выращивают овощи, рисуют и поют песни у костра. Я должен был жить с ними.

— Хм. Отчего же вы вернулись?

— Я им не понравился! — он разразился смехом. — Нет, я что хочу сказать — я всю жизнь прожил в Нью-Йорке. Я жил в Испанском Гарлеме, в Морнингсайде, в Бронксе. Это мой дом. Что мне там делать, под парусом ходить у Мартас-Винъярда? — Он снова засмеялся, на этот раз с некоторым смущением. — И потом, раз все белые наконец-то покинули Нью-Йорк, черта с два я теперь уеду.

Я улыбнулась.

— Вам нужно написать в вашем блоге о том, что Нью-Йорк принадлежит иммигрантам, как раньше, когда он был воротами для иностранцев. В таком историческом ключе, знаете ли.

— Я хотела написать про остров Эллис, но паромы туда уже не ходят.

— Ну, я думаю, удивляться не приходится. Туристического бизнеса больше нет. Здесь остались только глубокие старики, зараженные и случайные одиночки вроде нас. Ну, я так думаю, прошу прощения, — он посмотрел на меня в зеркало заднего вида, — если я ошибаюсь на ваш счет.

— Здесь не так плохо для того, кто может оставаться в одиночестве, — подтвердила я.

Некоторое время мы ехали в тишине. Когда мы добрались до деловых кварталов, он сказал:

— Кое-что мне нравится в деловой части Манхэттена. Иногда я приезжаю сюда, чтобы напомнить себе.

— Напомнить о?..

— О том, что цивилизация еще существует. Здесь сохранилась инфраструктура. Тут охранники Sentinel, караулящие наши драгоценные конторы. Здесь меньше преступности. Все еще есть свет. Вайфай работает. И сотовая связь тоже. Здесь я чувствую стабильность, даже когда думаю, что все разваливается.

— Да, здесь есть что-то ободряющее.

— Так вам на Таймс-сквер? Идете сегодня вечером смотреть мюзикл? — Он засмеялся собственной шутке.

— Да, собираюсь посмотреть «Злую». Ужин и шоу.

— Так и надо жить, — сказал он и больше не стал расспрашивать о моих планах. — Ладно. Высажу вас прямо перед входом.

Когда мы подъехали к «Спектре», он сказал с сомнением:

— Вообще-то с вас семьдесят два пятьдесят, но, если угодно, могу скинуть долларов двадцать. Тарифы у нас взвинтили.

— Да ладно. — Я достала кошелек и протянула ему стодолларовую купюру. — Сдачи не надо.

— Ага. Меня зовут Эдди.

Я пожала ему руку, кончики пальцев, через перегородку.

— Я Кандейс. Рада была встрече, Эдди. Может, я вам еще позвоню, если мне будет нужно такси.

— Конечно. Увидимся, Кандейс. — И он уехал.

К ноябрю я переехала в офис «Спектры». Я могла это сделать и раньше, когда уехали Блайз и Делила, потому что офис был в моем полном распоряжении, но я, как выяснилось, раба привычки. Только когда безо всяких предупреждений перестали ходить челночные автобусы, я решилась. Однажды утром в понедельник я упаковала одежду, туалетные принадлежности, память о маме и все остальное, что смогла уместить в один чемодан. Я позвонила Эдди, чтобы он меня отвез, но он не снял трубку. Тогда я снова позвонила в диспетчерскую и нашла другого водителя. Когда приехала машина, я заперла квартиру до лучших времен.

Я залезла с чемоданом на заднее сиденье и спросила:

— А вы случайно не знаете таксиста по имени Эдди? Как у него дела?

— Никогда не слышал. — Водитель повернулся ко мне. Его голос звучал глухо из-под грязной маски. — Знаете, из того, что мы все водим машины, не следует, что мы друг друга знаем.

— Извините, — сказала я, и всю дорогу мы ехали молча.

Меня встретил пустой офис. Остаток дня я провела, занимаясь инвентаризацией.

В кладовке оказался изрядный запас кофе, бутылей воды для кулера, сливок для кофе, из которых, если их смешать с водой, получится заменитель молока. Нашлись и всякие хозяйственные принадлежности, два пылесоса Dyson, рулоны туалетной бумаги и бутылки розового жидкого мыла для рук, которым я смогу умываться по вечерам.

В комнате отдыха для сотрудников стояли автоматы, полные полезной еды. Там был жареный арахис, разные цукаты, батончики, чипсы со вкусом йогурта, чечевичные крекеры. Я взяла из копировальной дырокол и несколько раз бросила его в стекло, которое постепенно покрывалось трещинами и наконец разбилось. Я забрала из автомата всю еду, как лиса, которая крадет яйца. Я пошарила по столам сотрудников, отыскав шоколадки, пасту быстрого приготовления Kraft, лапшу со вкусом креветок Maruchan, соленые крекеры, пакетики кетчупа Heinz и, неожиданно, пакет сухой смеси для супа с кнейдлах Manischewitz. Я расставила всю еду на полках в комнате отдыха, рассортировав ее по дате окончания срока годности. В столе Блайз я нашла полупустые бутылочки очищающего лосьона и увлажняющего крема для лица Kiehl’s, а также спрей для лица Mario Badescu. Я поставила их в ванной комнате, чтобы ежедневно ухаживать за лицом.

День переезда выдался длинным и трудным. К вечеру я выдохлась.

Я взяла дырокол и кинула его в стеклянную стену запертого кабинета Майкла Райтмана. С третьей или четвертой попытки стекло разлетелось вдребезги. Я собрала пылесосом осколки, которые блестели на ковре, хрустя под ногами. Я смахнула стекло с его огромного стола, который теперь стал моим огромным столом, и с его прекрасной кушетки, которая теперь была моей прекрасной кушеткой. Погуглив, я узнала, что такая кушетка называется диваном «Барселона» и придумал ее Мис ван дер Роэ. Порывшись в столе, я нашла часы Braun, которые собиралась использовать как будильник. Таким образом, я устроила себе настоящую спальню.

Я и не заметила, как стемнело. Я выключила свет.

Я сняла офисную одежду и надела ночную рубашку. Пока я не собиралась спать. Но мне хотелось почувствовать, каково это — лежать в моей новой комнате.

Надо мной в потолке был световой люк. За все те годы, что я здесь проработала, я никогда его не замечала, и теперь, когда город больше не залит электрическим светом, я могла видеть звезды. Они такие ясные и яркие, что от их вида я ощутила резь в глазах. Перед тем как заснуть, я первый раз почувствовала, как внутри меня шевелится ребенок.